Mortis ex machina

      Посреди безжизненной пустыни есть чудесный оазис. Вокруг золотого, будто наполненного шампанским озера растут причудливые танцующие пальмы и золотые маки на серебряных ножках. При лёгком ветре воздух наполняется мягким звоном их лепестков, в такт которому извиваются пальмы. В центре оазиса расположена величественная белая башня с золотыми куполом и окантовкой узорчатых окон, из которых свисают жёлтые баннеры с чёрным знаком: крюк, спираль и дуга, выходящие из одной точки. В этой башне живёт могущественный король. Вот он восседает на троне, одет в роскошные расшитые серебром одежды из ярко-жёлтого шёлка и большой тюрбан. Перед ним на мягких подушках в непринуждённой позе сидит юноша лет семнадцати с волосами цвета соломы, одетый в лёгкие белые шаровары и топ. Возле короля и его гостя стоят слуги с головами птиц, покрытые золотистой чешуёй. Кто-то обдувал господ опахалами, другие играли на музыкальных инструментах или держали наготове подносы с фруктами и кувшины с вином.       Хоть господа не обращают на меня внимания, слуги, как мне кажется, следят за мной с беспокойством. Впрочем, может быть мне это кажется из-за их птичьих глаз.       К господам грациозно подходит слуга с головой павлина в более красивой одежде, нежели остальные слуги. Он протянул королю резной ларец и отступил к другим, обогнув меня. Король достал из ларца изящный браслет с янтарём. Ласково взяв парня за руку, он надел на неё браслет. — Я так рад, что ты всё приходишь скрасить мои дни, милый Дэвид. — Не сто́ит, добрый господин, — лицо парня сияло от похвалы. — Я тоже рад нашим беседам. — Только беседам? — король поцеловал запястье парня. Дэвид зарделся, но руку не отнял. — Как было бы прекрасно, если бы ты остался здесь со мной. — Но это, к сожалению, невозможно. — Кто знает, Дэвид. Может быть однажды…       Вдруг откуда-то раздался мерзкий пиликающий звук. Юноша вскочил на ноги. — Прошу прощения, мне пора, — бросил парень, устремляясь на выход. Не заметив, он пробегает сквозь меня. Пока мой разум наполняют его воспоминания, всё вокруг заливает режущий глаза свет. Я жмурюсь…       Я неуклюже отмахиваюсь от накрывшей меня ткани, которой оказалась занавеска в комнате Дэвида. Сам парень потягивается в своей кровати. Отключив пиликающий будильник, он направляется в ванную. Я же пока рассматриваю его комнату, пытаясь переварить новые воспоминания. В целом, это обычная мальчишеская комната, разве что без характерного беспорядка: на пастельно-лимонных стенах развешаны постеры музыкальных групп и фильмов; рядом с креслом-мешком стоит небольшой книжный шкаф с комиксами и спортивными трофеями, к которому прислонена гитара. Чуждо здесь выглядят распятие над кроватью и библия на прикроватной тумбочке.       Дэвид родился в глубоко религиозной семье американских евангелистов. Его родители жили в комфортной клетке христианских догм и считали, что их сыну будет лучше в такой же. Как только мальчик научился читать, его заставляли учить Библию. Его учили скромности и умеренности: ему редко давали сладости, покупали одежду серого, белого или черного цвета. Праздновали в его семье только Рождество и Пасху. Когда у него появлялись друзья вне воскресной школы, родители не то, чтобы придирались к ним без причины, лишь настойчиво вдалбывали, что если бы эти друзья стали евангелистами — им же было бы лучше. Когда мальчик неосторожно поделился с родителями о сне про жёлтого короля в оазисе — его заставили провести полночи на коленях, читая главы Иоанна из библии.       Все эти старания родителей научили парня особой скрытности. Хоть Дэвид не творил ничего противозаконного, ему приходилось прятать от них свои комиксы и музыку (ведь они созданы Дьяволом для одурманивания молодежи), придумывать отмазки для посиделок с друзьями (которые часто сопровождались дешёвым пивом). А тщательнее всего он скрывал свою ориентацию и сны. В действительности, он испытывал к парням те же чувства, что и к девушкам, и, хоть не считал себя гомосексуалистом, справедливо опасался, что родители такой новости не обрадовались бы. В своих снах же он не видел ничего страшного: Рутсах — так представился король, — не был злобным демоном. Он баловал юношу различными деликатесами, развлекал беседами, всегда был готов помочь советом и поддержать. Пусть Рутсах был лишь плодом его подсознания, Дэвид был ему признателен, и скрывал лишь потому, что ему нравилось хранить эту маленькую тайну. Тайну своей уверенности.       Одевшись и быстро перекусив сэндвичем, парень отправился в школу. Пока я иду за ним, я молюсь… Наверное, я молюсь Смерти, чтобы это было не слишком долго — мне и при жизни одиннадцати лет в подобном «заведении добровольно-принудительного обучения» хватило по гроб жизни. К счастью, он проходит мимо основного здания школы и направляется к стадиону. Внутри он весело приветствует товарищей по команде, и они вместе отправляются в раздевалку. А я… Было бы очень неправильно пользоваться невидимостью и лезть в мужскую раздевалку. Полную молодых атлетов… Но коса неумолимо тащит меня внутрь. К счастью (и немного к разочарованию), пока я препираюсь со своим орудием труда, парни уже переоделись в спортивные формы и выбежали на стадион. Остался только Дэвид, спорящий о тактике с высоким сероглазым брюнетом. — Нет, Дэвид, ты по прежнему в полузащите, — скрестив на груди руки раздражённо сказал брюнет. — Да брось, Сэм, — закатил глаза блондин. — Я вполне вытащу и в атаке… — Или, что скорее всего, станешь причиной проигрыша, — перебил Сэм, жестом показывая, что разговор окончен. — Я — капитан «кугуаров», и я так решил.       Дэвид показал брюнету в спину фак, быстро нацепил шлем и побежал за остальной командой.       Мне досталось неплохое место для наблюдения за матчем — на самом поле в тени у стенки. Товарищеский матч жёлто-чёрных «кугуаров» Дэвида против красно-белых «росомах» из другой школы. Жалко, что я совершенно не понимаю ничего в регби: парни бегают по полю, мяч летает туда-сюда, иногда попадая в ворота, трибуны в такие моменты взрываются горестно-радостным гулом. Гудок оповещает о конце тайма, и на поле разворачивается выступление группы поддержки. Команды же работают над своими тактиками: счёт был близок к ничьей, хоть «росомахи» и вели сейчас с небольшим отрывом. Дэвид снова спорил с Сэмом, и похоже что команда была на его стороне, но капитан по прежнему отказывался. Однако, когда перерыв закончился, и капитан первым направился обратно на поле, Дэвид подмигнул товарищам и показал знак «о’кей». Новый тайм — и снова парни бегают по полю, мяч летает туда-сюда. Счёт постепенно сравнивается. Сэм вырывается вперёд и даёт знак нападающему с мячом, чтобы тот делал пас. Нападающий делает бросок — на капитана наваливаются несколько красно-белых, а мяч попадает точно в руки Дэвида, который проносится через поредевшие ряды противника. Один из защитников всё же догоняет парня, грубо ударяя в плечо. Дэвид морщится от боли, но забивает гол.       Радостный гул. Матч закончился победой «кугуаров». Парни уходят в раздевалку, и коса опять тащит меня за ними. Прямо в душевую. Блять. Впрочем, не могу сказать, что это особо неприятное зрелище. Надеюсь, жнецам не надо соблюдать какие-то нормы морали при работе. Мой взгляд скользит по голым спортсменам — и останавливается на Сэме: капитан пристально смотрит на Дэвида нечитаемым взглядом. Позже в раздевалке, когда уже одетые парни поздравляли блондина за спасение матча, капитан предложил отправиться к нему, чтобы отпраздновать победу.        И вот, спустя почти час, два десятка несовершеннолетних (к спортсменам присоединились несколько чирлидерш), затарившись по поддельному паспорту дешёвым пивом, расслаблялись на хате Сэма. Поскольку капитан не давал устроить дебош в своём доме, одним взглядом заставляя неосторожного товарища убрать свои грабли от чего-то хрупкого, вечеринка шла спокойно: кто-то играл на приставке, кто-то в литрбол то есть в бир-понг, другие болели за участников или просто болтали. Девчонки в основном танцевали под богомерзкую попсу, иногда затаскивая в танец случайного проходящего мимо спортсмена.        Сам хозяин дома с Дэвидом сидели на втором этаже, и, поскольку здесь музыка звучит тише, я сижу с ними. Точнее, только с блондином, поскольку Сэм что-то ищет в серванте. — Ты всё ещё думаешь, что это была плохая идея? — игриво вопрошает блондин. — Признаю, был неправ. А так как это довольно редкий случай… — парень достал початую бутылку виски и пару стаканов. — … То предлагаю отметить. — Это разве не твоего отца? — Он не заметит. Да и к тому же прокурорам постоянно дарят дорогой алкоголь, — пожал плечами брюнет, разливая виски по стаканам. Парни чокнулись. Дэвид отхлебнул и зашёлся в кашле. Хороший, должно быть, виски! — А с остальными ты делиться не хочешь? — пытаясь скрыть смущение спросил блондин.        Сэм снова странно уставился на него. Он отставил свой нетронутый стакан в сторону. — Дэвид, я тебе нравлюсь?       Оп-па, нежданчик! Блондин моргает глазами, не в силах понять шутка ли это, но наткнувшись на пристальный взгляд Сэма опустил голову. Кончики его ушей были пунцовыми. Брюнет взял парня за подбородок и развернул к себе. — А вот ты мне нравишься. В отличие от идеи делёжки. Я не хочу, чтобы другие пили мой алкоголь. Я не хочу, чтобы другие смотрели на моего Дэвида. Не хочу, чтобы его касались. Я хочу, чтобы ты был только моим. Ты согласен?        Выражение лица Дэвида сочетало радость и панику. С видом загипнотизированного удавом зайчика он, не шевелясь, смотрел в глаза брюнета, что мягко гладил его по щеке. Наконец, он тихо прошептал: — … да.       Сэм улыбнулся, нежно обнял парня и прошептал ему на ухо: — Как будет прекрасно, когда будем лишь мы с тобой.       Блондин безвольно кивнул. Его глаза слипались. Дэвид обмяк и упал на Сэма. Брюнет ласково погладил волосы парня, укладывая его на диван поудобнее, и отправился вниз. Пока хозяин дома объявляет окончание вечеринки в честь победы, я наблюдаю за жёлтой плёнкой на теле Дэвида: хоть парень уснул, она выглядит более беспокойно, чем у паниковавшего Шона. С опаской я дотрагиваюсь до плёнки…

Что взрывается, окутывая меня плотной завесой золотого тумана.

      Когда туман рассеивается, я снова стою в тронном зале белой башни. Теперь она кажется старше, белые стены померкли, местами появились мелкие трещинки. Рыбоголовые покрытые короткой колючей шерстью слуги стоят на постах, и хоть их морды обращены к господину, я чувствую взгляд выпуклых блестящих глаз на себе. Рутсах по прежнему восседает на троне, но кажется усталым: осанка приобрела сутулость, лицо слегка осунулось, в бороде появились седые волоски. Перед королём растерянно озирается Дэвид в той же восточной одежде, в которой я его увидела впервые. — Я снова сплю? Я ведь был у Сэма на вечеринке… — Да, милый Дэвид. Твой друг должно быть дал тебе что-то усыпляющее. — Почему? — блондин непонимающе моргнул. — Он же говорил, что я ему нравлюсь… — О, так и есть. Он хочет тебя. И сделает так, что ты будешь с ним, — Рутсах мягко взял парня за руку. — Но не страшись, милый Дэвид, ведь скоро ты навсегда останешься здесь.       Кажется, последние слова лишь больше пугают парня. Он резко отдёргивает руку — раздаётся звон. Некогда серебряный браслет с янтарём превратился в наруч, который соединён с троном цепью. Король рванул цепь на себя, и Дэвид упал в его руки. — Я обещаю, — Рутсах целует парня в губы. — Тебе понравится здесь.        Спустя некоторое время — ибо трудно определить время в мире где нет часов, и солнце не двигается, — Дэвид просыпается в незнакомом затхлом полуподвальном помещении, прикованным наручниками к кровати. Рядом, смотря на блондина с обожанием, лежит Сэм. — Что ты сделал? Освободи меня, это не смешно, — Дэвид пытается приподняться, но наручник мешает. Брюнет лишь смеётся. — А мне больше нравится, когда ты в наручниках, — сказав игриво, Сэм пытается поцеловать блондина. Тот пытается увернуться, брюнет мрачнеет и рывком поворачивает голову парня и впивается в его губы. — Ты же сам говорил, что станешь моим. Или тебе мало меня? — голос парня звучит резче и грубее, будто вызов. — Сэм, ты делаешь мне больно.       Брюнет пожал плечами и вышел из комнаты, как показалось мне, за ключом от наручников. Однако вернулся он со шприцем с неясной жидкостью и, придавив плечо Дэвида коленом, ввёл её в вены парня. Блондин выгнулся и судорожно выдохнул. Его конечности обмякли. С похотливым выражением лица Сэм впился в губы парня, рукой стаскивая штаны. Я попыталась отвернуться, но цепенящий холод, идущий от косы, не позволил мне. Попыталась закрыть глаза, но веки будто исчезли.        Это продолжалось день, два, неделю. Сэм всё это время держал Дэвида на наркотиках, чтобы насиловать парня в полубессознательном состоянии, кормил его с ложки, избивая, когда блондин давился и выплёвывал еду, ласково шептал на ухо милые глупости после того, как жёстко оттрахал в рот. Я думала, что не выдержу отвращения от такой картины, но я его не чувствовала. Ни отвращения, ни похоти, ни страха, ни злости на Сэма, ни жалости к Дэвиду. Словно все эмоции исчезли. С другой стороны, я же мертва, мне не чем чувствовать. Зато я вижу, как меняются чувства брюнета. Словно ребёнок, который понял, что питомец — это не просто игрушка, но и большая ответственность, он начинает раздражаться от постоянной необходимости ухода. Теперь он злился, когда приходилось менять обоссанные простыни. Когда Дэвид давился едой, Сэм швырял тарелку в стену. Он кричал на несоображающего блондина и подолгу успокаивался. После очередного срыва, брюнет ввёл бо́льшую дозу наркотика в вену Дэвида, достал телефон и вышел из комнаты, набирая чей-то номер.       Машина скорой помощи быстро мчится по улицам города, и вот Дэвид лежит в палате больницы. Пока лечащий врач проводит какие-то манипуляции над его недвижимым телом, его родители в коридоре выслушивают детектива. По мнению следствия, юноша продавал своё тело за наркотики, пока кто-то не похитил и запер его в заброшенном здании. Это случается повсеместно. Мне всё же кажется, что такое происходит реже, чем взятки. Мальчик просто оступился, не судить же его за это? Или дело в папаше-прокуроре?       Наконец, родители Дэвида входят в палату. Доктор оборачивается к ним с лицом полным симпатии.  — Мистер и миссис Брайтсон, боюсь ваш сын в коме, — пухлая светловолосая женщина всхлипнула и уткнулась лицом в грудь мужа. — В таких случаях вы можете отключить поддержание жизнедеятельности, если это… — Нет! — испуганно вскрикнула женщина. — Он ведь может проснуться! Не сможет. — Конечно может, миссис Брайтсон, — согласился доктор.       Но отец Дэвида видимо повёлся на заявление детектива и смотрел на сына с неким презрением. — Прошу прощения, доктор, думаю нам пора, — наконец вымолвил мистер Брайтсон. — Подожди, Рик, — женщина метнулась к окну и открыла его, впуская в палату тёплое ласковое солнце. Она улыбнулась немного растерянному врачу. — Солнышко всегда легко его будило.       После того, как все трое вышли, я выглянула в окно. Внизу во дворе ароматно цветёт раскидистая мимоза. В её кроне притаилось небольшое гнездо, откуда на меня смотрели чёрными глазками-бусинками две чёрные птицы. Встрепенувшись, птицы перелетели на подоконник и я смогла их рассмотреть: это оказалась пара небольших воронов с блестящими чёрными клювами и опрятными бородками из перьев. — Урр?       Я указываю на аппарат поддержания жизни. Птахи порхнули на устройство. Один, оглядев его, задумчиво клюнул монитор, другой схватил клювом несколько проводов, идущих к блондину, и резко рванул их. Включился сообщающий о неправильном отключении пациента сигнал, спугнувший птиц, но врачи не успеют. Тело Дэвида замирает. Пора. Коса вонзается в грудь парня.

И снова меня окутывает золотой туман. И снова я оказываюсь в башне.

      В разрушенной жёлтой башне, обдуваемой беспощадной песчаной бурей. У обломанной стены стоят слуги с головами жуков. На полу лежат подросток-блондин и немолодой брюнет с острым лицом. Дэвид и Рутсах. Я хочу подойти, но слуга с головой скарабея — я не сразу узнала дворецкого короля, что подносил браслет, — осторожно потрогал меня за плечо и указал на письмена, украшающие стену. Я не замечала их раньше. Это молитвы, написанные на тысяче языков, некоторые из которых давно вымерли, иные и не существовали в нашем мире. Молитвы сотням богов о милости, о спасении, о смерти. Молитвы, написанные кровью и выцарапанные когтями. Скарабей тычет лапкой в одну надпись: " ͟С͟м͟е͟р͟т͟ь͟ ͟-͟ ͟р͟е͟д͟к͟и͟й͟ ͟г͟о͟с͟т͟ь во владениях Жёлтого Короля. Но ͇о͇д͇и͇н͇ может сопроводить его.» — Ты хочешь сказать, что я могу забрать лишь одного?       Скарабей ответил неопределённым шевелением жвал. Я подхожу к лежащим мужчинам. Если надо выбирать, то… Коса вонзается в тело Рутсаха, и то, рассыпавшись золотым светом, впиталось в косу. Дворецкий махнул другим слугам. Взяв Дэвида под руки, они аккуратно усадили его на украшенный жёлтой тканью трон. Ткань начала обвивать блондина. Башня задрожала и начала восстанавливаться камень за камнем. Словно часть монструозного живого существа, она заращивала царапины на стенах и покрывала надписи белой краской. Она отращивала лестницы и раскрывала узорчатые окна с золотой окантовкой. Слуги, чьи головы и тела менялись на глазах на головы животных, сплетённых из лоз с шерстью из листьев, склонились перед троном. На троне, одетый в роскошные расшитые серебром одежды из ярко-жёлтого шёлка и большой тюрбан сидит юноша со светлыми волосами. — Да здравствует Рутсах, Жёлтый Король, — голос слуг был похож на дуновение ветра и скрежет несмазанных петель. От этого звука башня содрогнулась, и на меня, полностью накрыв, упал тяжёлый баннер из жёлтого шёлка с чёрным знаком.       Я с трудом выбралась из-под баннера… Что? Я лежу в мягкой кровати под лёгким покрывалом. Мои руки перевязаны, из локтя торчит трубка катетера. Рядом раздаётся облегчённый вздох.  — Проснулась! Наконец-то, — источником голоса является молодая светловолосая девушка в одежде медсестры нежно-лимонного цвета. Тут же облегчение сменилось обеспокоенностью. — Голова не кружится? Не болит ничего? Ой, подожди, я за доктором сбегаю.       И, не дожидаясь моего ответа, девушка умчалась. Я пока осматриваю палату: светлая и опрятная, с белой новой мебелью и стенами, выкрашенными в пастельно-жёлтом тоне. Я не очень люблю этот цвет. Вскоре медсестра возвращается. — Давай я помогу тебе одеться и отведу к доктору Рейкину, — девушка ловко начинает отсоединять от меня трубки. Мимоходом она роняет: — Красивая ленточка, кстати. Тебе идёт.       Ленточка? Я провела рукой по волосам, и действительно: мои волосы заплетены в свободную косу, в которую вплетена ярко-жёлтая с чёрным символом, смутно напоминающий неловко нарисованный маркером цветочек. Как я оделась, девушка сопроводила меня к врачу. Доктор Рейкин оказался приятным мужчиной лет за тридцать с карими глазами и бархатным голосом. Он мягко пожурил меня за мою попытку самоубийства и сказал, что моим родителям уже позвонили чтобы сообщить, что я проснулась. После, он снял с моих рук бинты, открыв болезненные шрамы, пересекающие вены. Я морщусь, когда он касается их. — Такие красивые руки, и так изуродовать, — я отбираю свои руки, и доктор лишь качает головой с утешающей улыбкой. — Собирай вещи, скоро твои родители за тобой приедут.       Задумчиво потирая шрамы я иду обратно в палату. Болят. Странно, я всегда думала, что умру безболезненным способом. Но так и было, мелькает мгновенно забывшаяся мысль. Теперь родители будут за меня переживать. Не будут. Твоя мать мертва.Эта мысль звучит громче и отчётливее. Когда я вернулась в свою палату, где светловолосая медсестра, помогавшая мне одеться, поливала цветы на подоконнике, то обнаружила на кровати… Топор? Новенький, украшенный лентой и красным подарочным бантом и открыткой новенький топор. На ленте висит открытка: «М.И. Карачуну: чтоб отдых был так же приятен, как и работа.» — О! Это друзья нашего патологоанатома на регистрации оставили. Подарок на юбилей. Я отнести хотела, да отвлеклась, — протараторила медсестра не отвлекаясь от растений.       Мой телефон запищал и на экране высветилась СМС: «Солнце, спускайся, мы у входа, мама». Я выглядываю в окно: у въезда стоит небольшая оранжевая машинка, у которой машет мне рукой моя мать. Почему она не на своем чёрном внедорожнике? Она опять поломала его? По спине пробежал холодок. Воспоминания нахлынули волной. Авария. Искорёженное тело на опознании. Моя мать мертва. Я не резала вены, я отравилась. Никто не мог меня найти вовремя, ведь я никому больше не нужна. Кроме Смерти. Смерть? Мою голову посетила новая идея, и я обернулась к медсестре.  — Может, я отнесу топор патологоанатому, раз ты занята?       Девушка с сомнением посмотрела, но пожала плечами. — Он сейчас в морге быть должен. Как из лифта выйдешь — направо и до большой надписи «МОРГ».       Схватив топор я поспешила из палаты. Подвал был не таким чистым и светлым, как остальная больница, краска на стенах облупилась, возле мигающих ламп свили паутину пауки. Лишний раз проверив, какая из сторон правая, я быстро нашла массивную дверь морга. Постучав, я просочилась внутрь. Патологоанатом — шкафообразный мужик с грубым мрачным лицом с жёсткой колючей щетиной, — орудовал рукой в груди лежащего на столе трупа. — Ну, что припёрлась? — голос мужчины оказался под стать виду, глубокий и грубый. — Вам тут передать просили, — я показываю топор. — А-а, — в руках врача топор выглядел как игрушка. — Это для дачи, дрова рубить, — объяснил он и, заметив, что я не ухожу, добавил: — Ну-с, что стоишь? — Это не настоящий мир, правда? — С чего ты так решила? — Догадалась, товарищ Карачун. — Карачун — обычная фамилия. — Но чтобы с такой фамилией идти в медицину на патологоанатома, нужен особый цинизм, — парировала я. — А ещё мой способ смерти перепутали.       Врач тяжело вздохнул, видя мою упёртость. Он жестом позвал меня за собой в угол морга, где стоял стол с двумя стульями. Когда мы сели, он достал тарелку с бутербродами и бутылку водки и налил себе стакан. — Этот мир — второй шанс для умерших. Что-то вроде Рая. Жизнь здесь всегда полна мира и покоя, любви и радости. Идеальный мир для идеальной жизни, — пояснил он. — Ты бы хотела здесь остаться? — В идеальном-то мире? — я задумалась. Звучит как сказка. Место, где я не буду ни в чём нуждаться, где у меня есть оба родителя, друзья. Так почему меня так воротит от этой идеи? — А если я умру здесь? Я смогу покинуть этот мир? — красноречивая ухмылка мне ответ. — То есть, я вечность-вечную проведу в мире, где не происходит ничего интересного? — Небольшая плата за мир и покой, верно? — насмешливо сказал Карачун. В ответ я лишь открываю и закрываю рот, не в силах объяснить, что мне не нравится. Это же всё ещё идеальный мир. Но без возможности его покинуть, он больше звучит как тюрьма или клетка. — Н-нет, спасибо, — наконец выдавливаю я. — Но я, должно быть, слишком испорчена. В мире без боли, насилия и цинизма я начну дебоширить сама. — Не страшно, ведь большинство людей тут даже не настоящие. — Что ещё хуже, потому что никто не даст мне сдачи и я начну учинять беспредел без остановки. — Как знаешь, — пожал плечами врач, опрокидывая в себя стакан водки. Он показал на медицинский шкафчик у стены. — Посмотри, там колба должна быть для твоего нового задания. — А вопрос? — спросила я, направляясь к шкафчику. — Ты на него уже ответила. Ну, разве что, это… Почему ты помогла не блондину, а тому, другому. — Мне подумалось, что Рутсах, или как его там зовут, и так долго сидел в башне. В общем, в порядке очереди я и забрала его, — я нашла небольшую склянку, заполненную зелёной непрозрачной жидкостью, и подняла, чтобы показать её Карачуну. — Оно? — Да, пей. — Что? Зачем? — Нужно. — Я не буду пить незнакомую жижу! — Если ты узнаешь, из чего она сделана, ты её точно не выпьешь. Пей, если не хочешь тут остаться.       Видно, выбора действительно особо нет, и я залпом осушаю склянку. Вкус похож на пластилин с медью и травами. Дальше пол подло делает подсечку и сбивает меня с ног. Мой взгляд затуманивается, тело немеет, но я чувствую, как меня подняли и уложили на холодный жёсткий стол. Последнее, что я слышу перед полным отключением: — Посмотрим, выйдет ли из тебя что-то путное…