ААА - Дьявол-убийца

Под закрытыми веками — всполохи чёрного огня. В ушах — надрывное пение, барабанные стенания, предсмертные вопли петуха. В носу — имбирь, мандрагора и кровь, и неизбывный — неизбывный — запах рома. Под пальцами — грубый хлопок мешочка гри-гри: сухие бобы, клочок савана, обрезы ногтей. На языке — саднящая горечь тёртой гречанки и полыни, жар молитв и колкость яичной скорлупы. «Папа Легба, — твердят губы уже не один час, — открой мне путь. Папа Легба, великий проводник…» — Абимбола Муфасович, у нас ЧП! — закричала Пирова, врываясь в кабинет с горящими глазами. Хмурилась, удерживая пламя, но волосы всё равно дымились. — Потапов опять оборачивается! Аби рванул с кресла как был — без халата, с закатанными рукавами и очками на кончике носа. Схватил из аптечки серебряный футляр и понёсся по ступеням, ведомый пламенным хвостом Пировой, болтавшимся перед ним языком огнедышащего дракона. — Он кого-нибудь тронул? — спросил, летя по коридору мимо лозунгов «Суперспособности хороши без злобности» и «Трудолюбие — моя суперсила». — Пока нет. Со свистом в ушах влетели в кабинет истории. Аби распихал толпу шушукающихся старшеклассников и припал к корчащемуся на полу подростку. Нет, уже почти зверю: видимые участки кожи покрыты бурой шерстью, морда вытянулась, щерясь острыми зубами, из глотки рвётся жалобный рёв. Ещё немного — и можно сдавать в зоопарк. Аби торопливо заглянул под шерстяное веко, прислушался к дыханию, сдёрнул крышку с футляра. — Держите крепче, — кинул Калиопе Дионисиевне, игнорируя её жалобное ржание: «Ничего не предвещало, я ума не приложу…» «Круп свой приложи», — хотел рявкнуть Аби, но сдержался. Калиопа и так изо всех сил давила своим конским весом на Потапова, пережмёт — рёбра копытом проломит. Аби достал из футляра пистолет, вклинил в отверстие ампулу и, придерживая дёргающееся плечо лохмато-пубертатного медведя коленом, раздвинул колючую шерсть в основании шеи. Раз-два-три — щёлк. Несколько протяжных секунд тишины — только волосы Пировой тихонько трещат, догорая — и вот уже шерсть с недомедведя опадает клоками на пол, открывая светлеющую морщинистую кожу и укорачивающийся нос. Лысый медведь — зрелище не для слабонервных. В толпе малолетних стервятников — смешок. — Кочевряжкин, — рявкнул Аби, безошибочно определяя смехуна, — в кабинет мне его — живо! — А чего я опять? — А это я, что ли, телекинезом на всю голову больной? — посмотрел мрачно, словно говоря: «Постони ещё у моего кабинета, что мышцы в голове перекачал». Кочевряжкин взгляд понял и насупился. Напрягся, поднимая в воздух скукожившегося до размеров обычного пухло-школьника Потапова. — Разбираться сейчас будем? — спросила осторожно Калиопа, поправляя шифоновую кофточку на греческо-щедрой груди и попону на пятнистом крупе. — Позвать Тревора Дункановича? От одного имени холодильная камера сердца потеплела. Папа Легба, дай терпения… Аби покачал головой: — Сначала пусть все участники инцидента очеловечатся. Директору сам расскажу. — Указал на дверь: — Идём, Кочевряжкин. Поаккуратнее на поворотах. Растопырив руки и закусив губу, юный телекинезист доставил бессознательного одноклассника в медкабинет и водрузил на кушетку. Выпрямился, отдуваясь. — Что вы ему на этот раз сказали? — потребовал Аби, вставая нос к носу. Кочевряжкин сжался. Хулиган хулиганом, а всё-таки не совсем уж дерьмо. Обучаемый: юбки девчонкам поднимать с одного разговора отучился. — А что я сразу? Я вообще не трогал. Это Ямадзаки и Гупта опять… — Иди давай обратно, — Аби махнул рукой. Вскипятил чайник и сел, дожидаясь, пока пройдёт действие противооборотного. Долго сидел, почти задремал, снова чувствуя яичную скорлупу на языке и петушиный стон в ушах, как вдруг легковозбудимая спящая красавица заворочалась и села. — Что на этот раз? — спросил Аби, протягивая горяче-медовую кружку. Потапов пил упрямо и молча. Как всегда. Винни-Пухом опять обозвали? Паддингтоном? Глупо, конечно, но ведь и вправду похож. — Подумаешь, ерунду какую-нибудь ляпнули, — сказал Аби с укоризной, — так сразу и оборачиваться? Потапов намертво присосался к чашке, потом поднял глаза: — Абимбола Муфасович, к вам ведь, наверное, тоже в школе прикапывались? Аби усмехнулся. Скользнул глазами по чёрно-сливовой коже на запястьях. Пригладил копну дредов на макушке. — Конечно прикапывались, Потапов. Только не в школе. Когда я в твоём возрасте был, я работал в поле по восемнадцать часов в день, сахарный тростник собирал. В школу меня пустили только в середине прошлого века, но тогда я уже выглядел так, как сейчас, и связываться со мной боялись. — Вот и я этого хочу, — очень серьёзно сказал Потапов. — Чтоб меня боялись. Аби прищурился: — Я, в отличие от тебя, Потапов, себя контролировал, и угрозы, кроме как чьему-то самолюбию, не нёс. — Медвежонок стал совсем несчастным, так что добавил: — Через несколько лет ты будешь вспоминать их с жалостью. Будь выше их и прости. — А вы простили? Тех, кто вас обижал? Аби расправил рукава рубашки и застегнул белоснежные манжеты: — Иди, Потапов. Тебе на занятия пора. Потапов грузно поднялся и пошлёпал к двери. — Погоди, — окликнул Аби на пороге. Кинул бутылёк: — Пировой дай, пусть три капли выпьет для успокоения. Потапов покрутил бутылочку огнеподавляющего: — Почему вы у нас, Абимбола Муфасович? Вы ведь могли выбрать любую интернациональную школу для суперодарённых детей, почему здесь, в Питере? Аби побарабанил пальцами по столу. Что за вопросы сегодня? — Ты, Потапов, оборотень или дознаватель? Иди давай, Калиопа уже, небось, вся в мыле — под копыто не попади. Криво усмехаясь, Потапов ушёл, и Аби тяжело откинулся в кресло. Почему он здесь? Всё просто. Здесь есть то, что принадлежит ему. Долг, выплата по которому откладывается не одно десятилетие. Надоело ждать, пора. В ушах привычно закричал петух.

***

«Тревор Дунканович Абельфорт. Директор». Аби постоял перед золотой табличкой, прежде чем толкнуть дверь. Тот, внутри, уже в курсе? Уловил его присутствие суперслухом? Увидел инфракрасным зрением? Услышал мысли телепатией? Как этому ушастому дьяволу удаётся маскировать свою силу так, что Аби за год не смог выпытать? Что же это за суперскрытность? Но ведь недаром покойный директор Христофор Валерьянович, как шептали, лично хлопотал за преемника перед образовательными чинушами. Что-то там в этом бриташке было такое супер, что никак не давало расслабиться. За дверью с золотой табличкой закопошились: что-то звякнуло, что-то чиркнуло, что-то чертыхнулось. Аби нажал на ручку — Тревор топтался у темнеющего окна, затирая бумажными салфетками мокрый галстук, на подоконнике красовалась початая бутылка. — Ох, ты уже здесь, — смущение раскрасило бледные щёки в болезненно-бордовый. — Проходи-проходи. Аби застыл в дверях: запах хлестнул в нос, в голову, в желудок — ненавистный неизбывный запах рома. Ладони будто вновь вздыбились кровавыми мозолями, спина взъерошилась незаживаемыми бороздами шрамов, шея заклинилась собачьим ошейником. «Беги», — крикнул мозг, но Тревор уже подскочил, завлекая внутрь, тарахтя своё «проходи-проходи», хватая за рукава халата — будто чувствовал, что Аби вот-вот сбежит. Чувствовал ли? Неужели и вправду телепат? Аби сел в кресло, поправил галстук. Бежать — не вариант. Выплата по долгу затянулась, проценты накапали, а бомжевать больше не хотелось, особенно когда до плательщика рукой подать. — Вот, — сказал гордо Тревор, садясь напротив и демонстрируя бутылку, будто голову только что убитой Медузы Горгоны. — Будем отмечать. У меня даже подарок есть. — На вопросительный взгляд пояснил: — Сегодня же твой юбилей. Год, как ты у меня… у нас работаешь. И правда, год. Быстро пролетело… Когда он в последний раз дольше пары месяцев задерживался на одном месте? — Ты… мне… нам повезло с тобой, — когда Тревор смущался, его огромные уши начинали жить собственной жизнью — двигались, шли клубничными пятнами и оттопыривались, будто суслики на стрёме — забавно. — Год всего, а ты… ты здесь будто свой, понимаешь? С твоим приходом всё словно… на своих местах теперь. Ты врач хоть куда, каждому поможешь. С любой суперсилой знаешь как справляться. Дети тебе доверяют, учителя боятся, а я… а ты… ты мне стал другом, и я… Да что с ним? Никогда ещё так не заикался. Когда нужно было коклюшные вакцины на всю школу выбить, соловьем перед чиновниками заливался, а тут? На слегка нахмуренный взгляд Тревор окончательно растерялся. Заулыбался жалостливо, будто прося помощи: — Я и подумать не мог тогда на собеседовании, что ты, такой суровый и древний, на самом деле заправский крикетист, и что на гонки со мной ездить будешь, и в бильярд играть… Аби встретил обожающий карий взгляд. Крикет твой — унылая скукотища, а гонки — издевательство над животными; бильярд — одна радость: на зад твой деликатесный полюбоваться. Аби посмотрел испытующе, но в восторженном лице ничего не изменилось — всё-таки не телепат. Не дождавшись помощи, Тревор потёр лицо руками, краснея ещё больше: — В общем, я всё это к чему? К тому, что ты — мой супер друг, и лучшего, чем ты, мне не сыскать… За это и предлагаю выпить. Подался вперёд, улыбаясь по-детски и кружа голову запахом — знакомым. Уютным. Друг. При этом слове совесть слегка кольнула где-то за рёбра. Но привычно. Так, как иногда, бывает, прихватывает сердце: внезапная секунда боли — и отпустило, и уже забыл. Ром булькнулся в бокалы медово-карамельным ядом. Тревор блаженно принюхался, а потом усмехнулся: — Будешь опять портить? Аби кивнул. Эту отраву всухую вообще не проглотить. Скоро в его бокале позвякивали красные кубики льда. Кровь растворялась медленно, будто тоже не желая смешиваться с ненавистным напитком. Сторонился его столько лет — неужели именно сейчас пора? Тревор сглотнул залпом и поставил пустой стакан на стол. — «Ромбульон Абельфорта», — горделиво сказал он, тыча в этикетку, — по прозвищу «дьявол-убийца». Видишь инициалы «ААА»? Мой прапрадед, Арчибальд Ангус Абельфорт, ставил такое клеймо на всё, что ему принадлежало. Выпустил свою первую бутылку рома на Барбадосе еще в тысяча семьсот сорок седьмом году, представляешь? А вскоре уже импортировал по двести ящиков в год. Огромные плантации сахарного тростника, он производил… — Он производил? Вырвалось. Следовало сдержаться. Но восторг, который лампочкой освещал лопоухое лицо, скручивал желудок. Каждое гордое слово — игла, воткнувшаяся в старый гнилой шрам. Аби поднес стакан к губам и сделал глоток. Большой. Пойло продрало горло, ощетинивая волосы на затылке. Окатило тело кипятком, опалило спину хлыстом, сломало ботинком рёбра и вырвало собачьими зубами мясо из плеча. Аби отпил ещё. — Ну… — Тревор запнулся и сглотнул. — Да, ты прав, пожалуй. Не то, чтобы тут есть, чем гордиться. Но потом он освободил всех рабов… — Он освободил? Да что ж такое? Год ведь терпеливо молчал, хоть ушастое напоминание мельтешило перед глазами по сто раз на дню. Почему сегодня за язык будто кто-то тянет? Тревор нервно потеребил рукав: — Нет, конечно. Закон вышел. Прапрадед был тем ещё хитрозадом, сам бы вряд ли от халявы отказался. Криво усмехнулся, посмотрел своими красивыми тёплыми глазами как будто с извинением. Даже с раскаянием — настоящим. Ну почему же? Почему же ты должен быть так дьявольски похож? И уши те же, и скулы высокие, и глаза круглые, и нос конопатый. Разве что улыбка — если у того и была, то Аби её ни разу не видел. — Почему же хитрозад? — спросил, просто чтобы ещё раз на неё поглядеть. Чтобы убедиться, что перед ним — другой. Улыбка включилась, как по щелчку. — Ну слушай. Когда вышел закон об отмене рабства, правительство выплачивало плантаторам компенсацию за освобождение рабов, так прапрадед потребовал вместо денег кольцо с руки королевы. Ядовитая жидкость всколыхнулась в желудке. Аби отёр губы и отставил стакан. Сжал пальцы на подлокотнике. — И что? — спросил, на загляденье бесстрастно. — Говорю же — хитрозад. Получил, конечно. Все эти годы кольцо переходит из поколения в поколение как обручальное. Теперь моё. Аби осторожно выдохнул. — В сейфе, наверное, такое богатство хранишь? Тревор таинственно улыбнулся: — Храню. Оглянулся назад, к двери, что вела в спальню. Похлопал себя по карманам. Хватил ещё стопку рома, а потом вскочил, будто не в силах усидеть. Улыбка пропала, щёки заалели, будто сейчас вспыхнут, как у Пировой. — Кстати об этом… я… я ещё хотел сказать… — бубнил, меряя комнату шагами, нервно дёргая широкими плечами, — я давно мучаюсь, а признаться созрел только сейчас. Я… ты посмеёшься надо мной, конечно. Ты не думай, я дружбу нашу ценю превыше всего, и если ты пошлёшь меня, я… Я ведь рядом с тобой мальчишка. Я всё понимаю, но… — Остановился, закрыл лицо руками, слегка покачиваясь: — Зря я столько выпил. Аби поднялся. Сегодня, значит, всё и закончится. Отчего же вдруг так грустно? Год назад мысли только и были о кольце: украсть, распилить, продать части. Взыскать с узурпатора долг перед целым народом — да, в его, Аби, лице, но ведь он единственный, кто прожил достаточно, чтобы предъявить счёт. На всё отводил не больше месяца, а сейчас что? Уже год, а он всё врёт себе, что нужно больше времени, чтобы втереться ушастому в доверие. Куда теснее втираться — вон чуть штаны не рвутся. Значит, сегодня. Пора. После такого врать себе уже не удастся. Подошёл, положил ладонь на затылок. Короткие волоски на ощупь мягкие, приятно защекотали. Тревор болезненно замычал: — Прости, я как идиот… В жизни так не терялся. Не знаю, как сказать… — Не говори, — Аби тихонько провёл пальцами вверх по загривку. — Просто поцелуй. Тревор вскинул голову: — А можно? Как школьник, честное слово. Аби больше не ждал. Заканчивать, так с фейерверком. Ухватился сильнее, притянул ближе, коснулся губами. В ответ к нему прильнули, отвечая, тёплые руки скользнули под халат. Ох, как жжёт изнутри. Будто первый голод — самый страшный, самый мучительный, от которого только одно спасение — охота. Только теперь хотелось не убить, а заласкать, зализать, затрогать, чтобы дрожал и извивался, чтобы имя выстанывал, чтобы всю жизнь потом вспоминал. Аби мазнул по губам языком, и Тревор охнул, на секунду отстраняясь: — Боже мой, как же я люблю тебя. Аби проглотил слова вместе с дыханием и снова заткнул поцелуем — нечего ерунду пьяную нести. Требовательные руки потянулись к его шее, выпутывая из галстука, перебирая пуговицы на рубашке. А там — наконец-то — жаркие пальцы на плечах, на груди, на ключицах. — Вот это я понимаю, юбилей, — шепнул Аби в удобно обширное ухо. Тревор рассеянно хмыкнул: — У меня ведь и подарок есть… Аби подался вперёд бёдрами, прихватывая зубами пухлые губы. — Как будто мне ещё что-то нужно. Вызволил розовую шею из плена галстука и прильнул к солоноватой коже под ухом. Тревор резко вдохнул, подставляясь. Не боялся, только цеплялся сильнее, будто чтобы не упасть. Громко дышал, тянул рубашку с плеч, водил тыльной стороной пальцев по соскам. И вдруг замер. Потёр слева ещё раз. Вот же дурак. Аби попытался прикрыться, но Тревор уже заглянул под ворот. Туда, где старым незаживающим рубцом темнело чёткое «ААА». Арчибальд Ангус Абельфорт. «Ставил клеймо на всё, что ему принадлежало». — Что это? — шепнул Тревор. Но глаза, когда он их поднял, выдали — понял. Смотрел, будто не веря, будто заново прокручивая в голове весь прошлый год, а потом сжал челюсти: — Притворялся всё это время? Зачем ты по-настоящему здесь? Отомстить? — Вскинул голову, отстраняясь: — Убьёшь? Нет, давно бы уже убил, если бы хотел. Зачем тогда? Денег хочешь? Вон там, в сейфе: направо пять, налево семь, направо десять. Бери, что хочешь… — Посверлил взглядом: — Молчишь, как всегда, молчишь. Ну хоть что-нибудь скажи. Хотелось сказать. Столько, что слова переполняли грудь, грозясь вырваться неостановимым цунами. Про то, что до сих пор слышит крики мужчин, умирающих от пыток, женщин, измождённых постоянными родами, детей, уносимых болезнями и голодом. Что до сих пор проклинает себя за бессилие, ведь никакое колдовство, никакие молитвы и жертвоприношения не помогали против «дьявола-убийцы»: это белые так называли ром, а чёрные — хозяина. И что он ненавидит, до сих пор ненавидит. В сердце столько чёрной ненависти — никакой суперсилой не победить. Хотелось всё это сказать, а вышло только: — Ты так на него похож. Тревор оттолкнул: — Но ведь я не он. Аби опустил голову, запахнул халат и вышел из кабинета.