Грешница

На закате восьмой луны взрастет ель и засияет звезда, что в зените покорит своей кровью зло, но, если падет пред тем, отринет с тьмы цепи, освободит нечистого.

Белые ртутные лампы нервно мигают, шипя, как змеи. Полутемный коридор кажется бесконечным, но маленькая девочка продолжает идти вперед. Тихий шепот мягко проникает в черепную коробку, влажным шершавым языком облизывая нервы, сейчас больше похожие на оголенные провода. И их коротит. Вместе с едкими искрами в сознание врываются тысячи голосов, неистово умоляющих остановиться и оглянуться. Стать одним целым с ними. «Мамочка! Папочка! заберите меня из кошмара, я буду слушаться, обещаю!» Малютка, объятая диким страхом, срывается на бег, размазывая по щекам горячую жидкость из глаз, цветущих зеленым лугом. Ледяные руки того, что идет по пятам, хватают за плечи, тискают, дергают за косички. Но она не оборачивается. Потому что знает: оно не отпустит ее. Девочка спотыкается и падает. В нежную кожу впиваются злые осколки, будто живые – специально пытаются сделать как можно больнее. И блестят бриллиантами на кровавом бархате обнаженной плоти. Колени и ладони отнимаются. Но она встает и, хромая, бежит дальше, оставляя за собой темно-вишневый след. «Папочка! Мамочка! я буду хорошей, только помогите мне!» Впереди виднеется багровая точка. Приближаясь, она принимает очертания двери. Малышка в отчаянном ужасе замечает старый ржавый замок, но все равно касается меди покрытой зеленоватой патиной ручки. И все замирает. Мертвенный холод пробегает по измученному телу. Дверь бесшумно открывается. Мерзкий хруст дробит стеклянную тишину. И непонятно, что хуже: скрип сломанных костей или рам кроватей с ремнями. Перед девочкой две койки. К ним привязаны мужчина и женщина. Они извиваются бабочками, беззащитными перед безумным энтомологом, который вот-вот пронзит их серебристыми иглами. Белки карих глаз красные, как солнце на закате. Изо рта сочится кровь. На болезненно серой коже, словно алые розы, расцветают отметины в виде крестов. Они поднимают головы и осмысленно смотрят на зеленоглазую. – Зверь идет на зов крови, – рвано произносит женщина с разметавшимися по подушке каштановыми волосами, на фоне которых ее заострившееся лицо кажется еще бледнее. – Кровь сорвет оковы, – продолжает мужчина. В оцепенении малышка глядит на третьего – на мальчика, который тянется к ней, но руки неизвестных оттаскивают его за границу тумана, внезапно окружившего их.

***

Амабэль Пайнс дергается в судороге, садясь на кровати. Чувствуя, как хрустальные капли жгут кожу, она тяжело дышит и глотает горестный крик – голос страха, жалости к себе и девчушке из сна. Чтобы не сорваться, она зажимает руками рот, осматривается, еще раз убеждаясь в нереальности своего видения. Светло-голубые стены дарят ощущение холода и тоски. В спальне царит застоявшийся полумрак. Солнцу просто не хватает сил его выгнать, даже когда оно в зените. Пайнс прогоняет дрожь, поправляя влажные от пота медно-каштановые волосы, разминая затекшую шею до хруста позвонков. Затем, стараясь не разбудить «сестер», перебирается на подоконник. Встречать рассвет для нее не в новинку. Она видит подобные сны не в первый раз. Но к кошмарам почти невозможно привыкнуть. Солнце не любит вечно серый Гравити Фолз. И еще больше – антрацитовый приют Святой Агаты, стоящий на Молчаливом холме, изумрудной возвышенности, находящейся неподалеку от Роуз-лэйк – озера с черной водой. До своего шестнадцатого дня рождения Амабэль любила проводить время на его берегах… А потом озеро унесло жизнь, намертво привязав к себе Пайнс и чуть не погубив ее. Девушка хочет думать, что все закончилось, но липкая скользкая многоножка ее позвоночника шепчет, что это не так. И она верит своему монстру. Кажется, из нее пора изгонять бесов. Амабэль горько усмехается и вздрагивает, зябко пожимая плечами. Не столько от утренней прохлады, сколько от методов экзорцизма. Она видела однажды... И отдала бы многое, чтобы забыть, как когда-то первые годы собственной жизни. Пайнс родилась в свой десятый день рождения. Нагая, окровавленная и беспомощная. Первым человеком, которого она увидела, стала сестра Деметрия. Теплый голос монахини, добрые печальные глаза цвета олова наводили на мысли об ангелах. В случае с ней – о боевых. Ее щеку украшали три рваных бордовых пореза, таких неуместных и оттого еще более уродливых. Каждый раз, когда девушка смотрела на рубцы, в ней просыпалось мерзкое чувство, что в тот день она сама оставила их. Потому что в нее веселился сам Дьявол. Но его изгнали. И Амабэль была в какой-то мере благодарна Богу за то, что не помнит своих сумасшествий. Иногда девушку терзают греховные сомнения. Если Бог существует, то почему не искоренит всю порочную тьму, которой отравлены люди? Почему он допустил то, что случилось с ней и ее родителями? Либо Он не настолько всемогущ, чтобы человечество прогибалось под него, либо Ему нет дела до бесполезного мусора под ногами – жалких смертных тварей. А смысл уповать на того, кому наплевать? У Пайнс отбирали еду. Ей отрезали волосы, потому что те были слишком красивы. Кромсали на лоскуты одежду. Обливали холодной водой. Запирали в черном подвале, с упоением слушая ее отчаянные крики. Темнота была тяжелой, удушливой… и заразительной. Амабэль заболела ей. Голос сестры Деметрии, держательницы приюта Святой Агаты, больше не грел – обжигал скопившуюся за годы мрака скверну ее души. Приказы монахини мучили бренное тело девушки. После любой просьбы о помощи на ее долю выпадало умерщвление плоти. Никого, кроме нее, не наказывали так жестоко. Конечно, она же изгой. Меченая. Пайнс опускает взгляд на ладони с яркими белыми шрамами, складывающимися в звездные пентаграммы. Иногда Пайнс казалось, что они светятся. Эти отметины были с ней, сколько она себя помнила. Сбежать из кошмара? Она не может покидать приют надолго. Иначе демоны снова завладеют ей. Выходить в люди воспитанницам разрешают только после пятнадцатилетия, когда их умы достаточно крепки, чтобы девушки не предавались греховным удовольствиям. Когда Амабэль исполнилось шестнадцать, ее вообще перестали выпускать в город. Существование стало совсем невыносимым. Пайнс не смирилась с этим и нашла обходной путь. Но она всегда будет возвращаться, и демоны не смогут подчинить ее. «Бог един – учили нас. Бог многолик – верю я. Моему Богу не нужно, чтобы его боялись. Я не знаю жизни, но верю в это». «Боль учит нас». «Боль – единственное, что понятно Дьяволу». Разве такая жизнь стоит спасения души? Амабэль поднимает зеленые глаза на небеса. Но не видит солнце – только его кровавый призрак на сером полотне. Серый – цвет равнодушия. К чужой боли. Иногда даже к собственной жизни. К своей душе… Но для демонов наибольшую цену имеют сердца чистые, не познавшие этого яда. Амабэль Пайнс не чувствует лета. Не помнит, как выглядит синева неба, когда поднимаешь глаза и тонешь в лазури, проваливаясь на самое дно бескрайнего космоса – к Богу. Ее жизнь превратилась в бесконечную осень, время, когда природа пишет завещание. В вечно сером Гравити Фолз иного не дано.