Все, кроме любви

Кисе не пытается даже изобразить удивление, когда стул за его столиком отодвигается и знакомый голос наждачной бумагой проходится по его ушам своим «один эспрессо, пожалуйста». Он сжимает пальцами лист сценария, продолжая читать, но смысл прочитанного все время ускользает от него. Еще сложнее становится концентрироваться на тексте, когда в зоне бокового зрения появляются смуглые руки, вытянувшиеся на столешнице. Аомине не говорит ни слова, лишь благодарит официантку на итальянском, когда та приносит ему заказ. Они молча сидят за одним столиком в небольшом кафе в центре Милана, будто незнакомые люди, которым не удалось отыскать иных свободных мест. Кисе не выдерживает первым. - Если вдруг ты не знаешь, эспрессо варят и в Токио тоже, - раздраженно говорит он и так же раздраженно переворачивает страницу, рискуя ее порвать. - Не сомневаюсь, - невозмутимо отвечает Дайки, отпивая. И снова замолкает. - Ладно, давай уже покончим с этим, - он захлопывает сценарий и поднимает глаза на Аомине. - Я знаю, зачем ты прилетел: ты хочешь наорать на меня, может быть, врезать… - Я не бью маленьких девочек. - Ч-чего? - Того. Ты – маленькая испуганная девочка, Кисе. Настолько неуверенная в себе и в своих решениях, что трусливо сбежала, чтобы взрослые сами со всем разбирались. Слова Аомине настолько абсурдны, что Кисе даже не попытался бы вникнуть в их смысл, если бы покрасневшие от недосыпа глаза не смотрели на него так испытующе, но при этом почти апатично, без единого намека на злость или уязвленную гордость. - Но отчасти ты прав. Я хотел на тебя наорать. Честно говоря, пока летел, мысленно столько тебе высказал, что просто лень теперь все это повторять. Мне хотелось не просто врезать тебе, мне хотелось избить тебя до такого состояния, чтобы в твоей бесполезной голове больше никогда не появилась идиотская мысль бросить меня. Мне хотелось приковать тебя к батарее. Или просто запереть где-нибудь. - Да-а, потрясающие перспективы, даже не знаю, какую выбрать... - А чего ты ждал? Когда я перестал за тебя бояться, я начал тебя ненавидеть, - Аомине произносит это так безучастно, будто говорит вовсе не о себе. - Я не собираюсь извиняться. - А мне не нужны твои извинения. Я долго злился, но потом меня осенило, и я понял, почему ты так поступил. Ты никогда не планировал меня бросать, да? Ты просто хотел меня подтолкнуть. Я только не могу понять, зачем надо было устраивать весь этот цирк? Почему нельзя было просто поговорить? - Я не чувствовал себя вправе ставить тебе ультиматумы. - Зато ты чувствовал себя вправе сбежать, не сказав мне ни слова. Отличная альтернатива, - Аомине поднимается и кладет смятую купюру на стол. - Куда ты? - вырывается у Кисе прежде, чем он успевает себя отдернуть. - Неправильный вопрос. Куда мы? - Не понял. Аомине вздыхает. - Я почти не спал всю последнюю неделю, если я сейчас не лягу в постель, то вырублюсь прямо на месте. Так что веди меня куда-нибудь, где есть кровать. Желательно двухместная. - Твоя наглость… - Это не наглость. Я просто никуда без тебя не пойду, а ты никуда не пойдешь без меня, - пожимает плечами Аомине. - Мы можем посидеть здесь и поспорить еще, но ты все равно уступишь, так какой смысл? - Ты невыносим. И все же он встает, выкладывает на столик деньги за свой недопитый латте и следует за Аомине, едва не забыв прихватить сценарий. - Отель? Ты не мог придумать чего получше? - К Шиори-онэ-сан я тебя не отведу. - А зря, я у нее был, она как раз собиралась уезжать. - В первый раз об этом слышу… Так, стоп, зачем ты ходил к моей сестре? - А как, по-твоему, я тебя вообще нашел? Черт, я же обещал ее не выдавать. Забудь. Аомине падает на кровать и сладко потягивается. Кисе останавливается у изголовья и хмуро на него смотрит. - Все, моя работа окончена? Могу я теперь уйти? - Нет, - он тянется и обхватывает бледное запястье, едва тронутое загаром. - Аомине-чи, перестань. - Это ты перестань. Ты останешься со мной. - И надолго тебе нужно мое присутствие? - Навсегда, пожалуй. Да, навсегда – это подходящий срок. - Боже, как меня достало твое поведение, - Кисе вырывает свою руку из захвата в порыве неожиданной злобы. - Какого черта ты сюда прилетел? Какого черта заставил идти с тобой? Что тебе вообще от меня надо? Как я от всего этого устал, как я устал от тебя и твоего эгоизма, от твоих желаний, помимо которых для тебя больше ничего не существует. От твоей алчности и собственничества, от того, что ты считаешь нормальным распоряжаться мной, как тебе удобно. Но больше всего я устал от своих собственных чувств и от того, что позволяю тебе все это. Мне понадобились все мои силы, чтобы уйти от тебя, и вот теперь ты заставляешь меня проходить через все это снова! - Успокой истерику и сядь. - Если ты еще раз скажешь, что мне делать… - Кисе, ты псих. Хочешь стоять – стой, кто тебе мешает. Хватит уже воспринимать меня как врага, ладно? Я ни разу, ни единого, мать твою, разу не заставлял тебя и не принуждал ни к чему. Ты считаешь, что я заставлял тебя быть со мной все эти годы? Послушай себя. У тебя вообще есть хоть капля самоуважения? Твой комплекс жертвы реально раздражает. В чем конкретно ты меня обвиняешь? - В том, что мне больно находиться с тобой в одной комнате, больно с тобой говорить, больно тебя видеть. Этого мало? Аомине прикрывает глаза и молчит. Но уже спустя мгновение он пододвигается к краю постели и садится на нее прямо перед Кисе, смотря на него снизу вверх. - Ты несправедлив, - тихо говорит он. - Ты же знаешь, я никогда не хотел, чтобы тебе было больно. Кисе откидывает голову назад и зажмуривается. Он взрослый мужчина и давно уже не льет слезы по поводу и без, но когда дело касается Аомине… Когда дело касается его, Кисе снова превращается в того впечатлительного пятнадцатилетнего подростка. А подростку сложно справиться со всеми этими взрослыми чувствами, к которым он не готов, которые плохо поддаются контролю и еще хуже – анализу. Он пытается задеть Аомине, обвинить его во всем, потому что в этом водовороте чувств именно обида и гнев стали теми соломинками, за которые он ухватился. Конечно, на самом деле он так не считает. Все, что происходило в последние годы, было следствием его решения, его сознательного выбора и убежденности, что он сможет все вынести. Единственное, что он не учел, так это то, что однажды у него исчезнет желание жить, будто на американских горках: с Аомине, без Аомине, с Аомине, снова без него и так далее. Ему было 24, и он все еще верил, что запасы его сил безграничны, просто потому что никогда прежде не упирался в эти границы носом. А когда уперся, стало страшно и обидно за себя, сложно было смириться с мыслью, что он всего лишь человек. И потому он сбежал – тут Аомине абсолютно прав – сбежал, как последний трус, оставив его самого разгребать последствия ситуации, которую они создали вместе. И кто еще здесь эгоист? Если ему так надо кого-то обвинять, он может обвинять самого себя. - Не хотел, я знаю, - Кисе опускает взгляд на Аомине и проводит рукой по его волосам. В ответ на его прикосновение Аомине придвигается ближе, обхватив его руками вокруг бедер и прижавшись щекой к животу. - Наверное, проблема во мне. Моих чувств оказалось недостаточно. - Не надо, Рёта. Если ты пытаешься найти повод порвать со мной, даже не думай. Серьезно тебе говорю: я просто не позволю тебе это сделать. Можешь называть меня эгоистом и собственником, пожалуйста, кто бы спорил. Но я бы не прилетел сюда, если бы не знал, что ты этого хочешь. Мне не нужны люди, которым не нужен я. - Аомине отстраняется, не убирая рук с его бедер. - Да, кстати, надо было сказать тебе раньше… Я развожусь с Рёко. - Нет, ты не можешь, она ведь беременна. - Нельзя же вечно верить всем на слово. Люди врут, ты в курсе? Да и неважно это… Точнее, важно, но все равно ничего бы не изменило. - Значит, это все? Конец вашему браку? - Именно так. Кисе никогда не отдавал себе отчета в том, как сильно и как долго хотел услышать эти слова. Но теперь, когда он их слышит, он не чувствует ни капли облегчения, один лишь груз вины. - Я правда не хотел вынуждать тебя уходить из семьи… - Да ладно, сам-то хоть в это веришь? Теперь уже поздно это обсуждать. Иначе быть не могло, а я уже задолбался от попыток оценить, насколько ужасный из меня вышел отец для Йоширо. От этих мыслей одна головная боль. Лучше подумать о том, что я буду делать дальше и как собираюсь сохранить свои позиции в жизни сына. - Есть соображения? - Ничего путного. Думал, ты мне поможешь, - Аомине берет его за руку и сжимает пальцы. - Теперь ты – моя семья. Кисе сжимает его руку в ответ. - И как нам быть вместе после всего этого… - говорит он скорее сам себе, но Аомине отвечает: - Давай начнем с того, что не будем раздельно. Они проводят в Италии две недели. Сказочные недели, огражденные от всех проблем и забот, которые они оставляют вне своего пузыря, где есть место только им двоим. Это кажется заслуженной, завоеванной наградой, а потому легко поддаться иллюзии, что все уже позади. Поехав в Сан-Ремо, они смывают все свое беспокойство, свои сомнения и переживания в Лигурийском море. Зализывая раны друг друга – порой даже буквально – они жалеют лишь о том, что этот сон не может длиться вечно. Но он не может, и реальная жизнь когтистыми лапами вырывает их из забытья, не заботясь о приятном пробуждении. Токио встречает их городской суетой, пасмурным небом и целым ворохом проблем, а девиз «пока есть ты, все остальное неважно» демонстрирует им свою недолговечность. Проведенные в Италии дни начинают казаться путешествием в другой мир, где будущее было не более чем абстракцией, не требующей их активного участия. Бракоразводный процесс – дело долгое, трудное и нервное. Аомине соглашается на все – на указанную сумму алиментов, хоть она до неприличия завышена, на продажу особняка в Маями, раз уж Рёко не собирается больше жить в Америке, и раздел вырученных денег пополам. Он скрипит зубами, когда она заявляет «мы с Йоширо будем жить в Токио», но соглашается. У нее есть право ставить условия. Огромного усилия воли Кисе стоит пойти вместе с Аомине на подписание бумаг о разводе. Он понимает всю неуместность своего присутствия, знает, как тяжело будет Рёко видеть их вместе, но ничего не может поделать – подло было бы заставить Аомине проходить через это в одиночестве. Рёко держится безупречно. Ни единого упрека или злого слова, никаких сцен. Она ставит свою подпись твердой рукой и ни одна мышца на ее лице не дергается, когда Дайки ставит свою. Кисе не может избавиться от ощущения, что их развод очень напоминает ему их свадьбу – двое воссоединяются, а третий прячет разбитое сердце под маской невозмутимости. Наверное, он должен чувствовать счастье, радость, да хоть какой-то намек на душевный подъем, но ничего подобного он не испытывает. И прямая линия губ Аомине говорит о том, что он чувствует себя так же. Когда с формальностями покончено и дверь муниципалитета захлопывается за ними, остается последний штрих – они договариваются о том, где Йоширо проведет следующую неделю. Кисе стоит в нескольких шагах от них, оставляя себе роль не участника спора, а лишь его молчаливого наблюдателя. - Я не отпущу его к тебе, если не буду уверена, что он не увидит ничего такого, чего ему видеть не стоит. - Ты правда считаешь, что я буду трахаться на глазах у собственного сына? Рёко поджимает губы, скрестив руки на груди. - Как ты собираешься объяснить шестилетнему мальчику, почему его папа теперь живет с его дядей? - Я найду способ. Он такой же мой ребенок, как и твой. И я не меньше твоего забочусь о нем, так что хватит уже. Видно, что она все еще сомневается, но, тем не менее, бессильно опускает руки вниз и выдыхает. - Хорошо, заберешь его в понедельник. И да, Дайки, я не знаю, как ты планируешь жить дальше, но в Америку Йоширо с тобой не полетит, это точно. - Я и сам не полечу в Америку, - в ответ на ее недоуменный взгляд он поясняет: - Я ухожу из NBA. Буду играть в Японии… Ну что за взгляд? Где твои патриотические чувства? Все-таки я их единственный шанс хоть раз одержать победу в баскетболе на олимпиаде. Порадуйся за страну что ли. Не самая приятная для Аомине перемена, но ничего лучше они с Кисе придумать не смогли. Какой-никакой, но все же компромисс. - Дело твое. И еще кое-что… - она роется в сумке и достает маленький замшевый мешочек. - Наши кольца. Ты их покупал, наверное, они твои… - Мне они не нужны. Пускай Дайки и не хотел быть жестоким, но даже Кисе невольно содрогнулся от его слов. Рёко мгновение колеблется и кивает. - Мне тоже, - она отходит к мусорному ведру и безжалостно выбрасывает кольца. Кисе рад, что в этот момент не видит ее лица. Не так уж сложно смириться с тем, что за собственное счастье приходится платить болью. Но видеть, как за твое счастье так дорого расплачиваются другие, оказывается, гораздо тяжелее. Какой же он все-таки слепой идиот. Хорошо держится, ага, как же. У Рёко толстый слой макияжа, хотя обычно она не красится вообще, а тонкие руки слишком крепко сжимают сумку. В ее защите слишком много мелких брешей, сквозь которые виднеется человек, напряженный до предела. Все ее силы уходят на то, чтобы не дать осколкам пускай недолговечного, пускай неполноценного, но все же счастья разрезать ее изнутри. И ни Кисе, ни Аомине ничего не могут с этим поделать. Все, что им остается, это делать вид, будто они ничего не замечают. Рёко уходит, и вместе с ней уходят вся обида и злость. Кисе попросту страшно взглянуть на эту ситуацию с ее стороны, потому что он не уверен, что не возненавидит себя после этого. В конце концов, можно сказать, что он победил. Но если даже победитель чувствует себя так отвратительно, что же должен чувствовать проигравший? Аомине шумно выдыхает и проводит рукой по волосам, поворачиваясь к Кисе лицом. - Уф, впервые понимаю, почему люди курят. - Хочешь курить? - Нет. Хочу что-нибудь сжечь. Они ловят такси, и уже в машине Кисе, наконец, задает вопрос, который мучает его уже какое-то время. - Как думаешь, все это было зря? - Что именно? - Ну, все, - Кисе пытается подыскать слова, но предать своим мыслям понятную форму у него выходит плохо. - Твой брак с Рёко. Странное состояние наших отношений все эти годы. - Если ты спрашиваешь, хотел бы я, чтобы всего этого не было, то мой ответ – да, хотел бы. Мое мнение о себе изменилось далеко не в лучшую сторону. Я был уверен в своих принципах, а на деле оказалось, что не всегда они работают. Это разочаровывает, - Аомине устало откидывается на сидение и сжимает руку Кисе. - Но я не жалею. Тебе нужен какой-то положительный результат? Могу предложить тебе по крайней мере один. У меня была возможность прожить жизнь с самой красивой женщиной из всех, что я встречал, которая любила меня и была матерью моего ребенка, а я предпочел мужика средних лет, у которого ни сисек, ни мозгов, даже смазливое лицо уже какое-то ни разу не смазливое… - Эй… - Возможно, это говорит о том, что у меня что-то сильно не в порядке с головой. А, может, о том, что я люблю тебя. Кисе улыбается, наклоняется к Аомине и целует его, игнорируя многозначительное покашливание водителя. Вот он, тот самый положительный результат. Были измены, случайные и не очень женщины, ссоры, расставания, женитьба Аомине, ребенок Аомине, побег Кисе. И, тем не менее, они все еще вместе. Сидят в этом такси, держась за руки. Едут к себе домой. И любят друг друга сильнее, чем когда бы то ни было. Возможно, цена, которую они заплатили за это, не так уж и велика. Ведь то, что у них есть сейчас, бесценно.