Все, кроме любви

Все это напоминает не то плохую шутку, не то и вовсе извращенную издевку: Кисе не отвечает на его звонки, на его сообщения, на его крики «возьми свой долбанный телефон, придурок!» в упорно гудящую трубку, а добраться до него и узнать, что за ерунда происходит, мешает проклятый океан и последняя игра сезона. Которую нужно выиграть. Несмотря на то, что отстраниться и абстрагироваться неожиданно трудно, и баскетбол все хуже справляется со своей обязанностью отвлекать его от всего остального мира. Матч сыгран, плей-офф заканчивается победой «Маями Хит», Аомине получает своего очередного «Самого ценного игрока финала», но чувство триумфа так и не приходит к нему. И он точно знает почему: Кисе не звонит ему и не захлебывается восхищением, пересказывая самые эффектные моменты игры, Кисе не рассказывает ему обо всех тех причинах, по которым он может гордиться собой. Внутри Аомине начинает формироваться понимание того, что без Кисе, его звенящего голоса и сверкающей улыбки, ничего в его жизни не может быть полноценным. Рёта не встречает его в аэропорту Токио, здесь только Рёко и маленький Йоширо, который счастливо машет ему ручкой. Подхватывая сына на руки и целуя жену в щеку, Аомине думает, что именно так и должно выглядеть счастье, но почему-то он упорно выискивает в толпе светловолосую макушку и улыбка сползает с его лица, когда он ее не находит. По большому счету, Аомине никогда здесь не жил, но по привычке называет эту квартиру домом. Он купил ее на свой первый гонорар игрока NBA, хотя уже тогда проводил в разъездах куда больше времени, чем в Токио. Эта квартира была местом, где можно прижать Кисе к любой поверхности, где можно неделю не вылезать из кровати без крайней необходимости, где можно набраться сил для покорения новых вершин. Здесь был Кисе. Теперь он живет в собственном доме, а сюда приезжает семья Аомине на отпуск. Дайки бросает вещи в коридоре и снова набирает номер Кисе, но слышит лишь привычные длинные гудки. Он даже не сбрасывает его, не отключает телефон, он просто не отвечает. Аомине прячет бесполезную трубку и идет в душ, чтобы смыть с себя двенадцатичасовой перелет, усталость и раздражение. Выйдя из ванной, слушая сбивчивый рассказ Йоширо о том, как он защитил вчера какого-то мальчишку от хулигана, Аомине проходит на кухню, которую уже начали заполнять приятные запахи готовящейся еды. Рёко все-таки научилась съедобно готовить, но ему по-прежнему требуется все его благоразумие, чтобы называть ее стряпню вкусной. Он садится за стол, усаживает сына себе на колени, обнимает его и утыкается носом в темные волосы, точно такие же, как и у него. Запах мыла и детского крема успокаивает его, и под беспрестанное щебетание Йоширо он наконец расслабляется. Кисе на съемках. Наверняка. У него круглосуточные съемки уже неделю, без перерывов и возможности добраться до телефона. Это единственное объяснение, которое устраивает Аомине. Он отказывается даже допускать вероятность того, что с Кисе может быть что-то не в порядке. Или - совсем уж нелепая мысль - что он не отвечает, потому что не хочет. - Пап, больно! - недовольно восклицает Йоширо, вытаскивая его из омута мыслей. Заметив, что слишком сильно сжал в объятьях сына, он рассеяно выпускает его из рук и наблюдает, как тот убегает вглубь квартиры. - Что с тобой, Дайки? - заботливо спрашивает Рёко, ставя перед ним тарелку. - Устал? Он кивает и молча смотрит на ее руки с идеальным маникюром, раскладывающие перед ним столовые приборы – за 5 лет в Америке они отвыкли от палочек. Он решается. - Рёко, ты не знаешь, чем сейчас занят Кисе? - нарочито безразлично спрашивает он. - Он вроде должен быть в Токио, да? Я звонил ему, но он не отвечает. Она садится перед ним и берет в руки нож и вилку. - Не имею ни малейшего представления. Ночью Аомине лежит в постели без сна, перебирая в голове все возможные варианты того, что могло произойти. Кисе игнорирует его уже неделю, если быть точным, даже 8 дней. И все 8 дней Дайки пытается ему дозвониться или шлет гневные сообщения. Его собственный мобильник в таком режиме держит заряд не больше одного-двух дней, скорее всего, с телефоном Кисе ситуация та же. Значит, он достаточно в порядке, чтобы ставить его на зарядку. Если бы его у него сперли, номер бы давно сменили. Если бы он его потерял, батарея давно бы села. Если бы попал в больницу и лежал там без сознания, семье Кисе, в том числе и Рёко, сообщили бы об этом. Ближе к утру воспаленное от недосыпа сознание начинает подкидывать Аомине совсем уж бредовые и ужасающие ситуации. Его могли похитить и держать где-то взаперти, могли продать на органы или в рабство, могли изнасиловать, и теперь ему слишком стыдно говорить с Аомине. Все эти варианты можно исключить путем логической оценки, но чем выше поднимается солнце, тем хуже работает логика. Ему удается заснуть, только когда он решает, что найдет Кисе, где бы он ни прятался. Куроко поднимает трубку на втором гудке. Нетерпеливо пробормотав «да-да, я уже в Японии», Аомине задает вопрос, ради которого позвонил: - Тецу, ты давно не связывался с Кисе? На несколько мучительно долгих мгновений на том конце провода повисает тишина. - Я говорил с ним вчера, - тихо отвечает Куроко. Облегчение, которое он испытывает при этих словах, омрачается какой-то совсем уж детской обидой и недоумением. - Вот как… А где он, ты знаешь? - Куроко снова молчит, и Аомине не выдерживает. - Тецу, что за хрень творится? Где Кисе, я тебя спрашиваю? - Аомине-кун, это не телефонный разговор. - Ты дома? - Да, но… - Я буду через полчаса. Куроко вздыхает. - Хорошо. - Сатсуки, и когда ты успела так поправиться? - Эй, я беременна вообще-то! Момои сердито скрещивает руки на груди, которая стала еще больше из-за беременности. Взгляд Аомине задерживается на этом внушительном бюсте немного дольше, чем положено, прежде чем он проходит в гостиную, где его ждет Куроко. - Из-за тебя мне пришлось перенести прием пациента, Аомине-кун, - укоряющим тоном говорит он, закрывая крышку ноутбука. - Если бы ты сразу сказал мне то, что я хочу узнать, не пришлось бы ничего менять, - Аомине лишь пожимает плечами. - Присядь. - Спасибо, задерживаться не собираюсь. - Аомине-кун, присядь, пожалуйста. Он раздраженно фыркает, однако слушается. Сопротивляться мягким, но настойчивым интонациям Тецуи всегда было трудно. - Когда ты разговаривал с Кисе-куном в последний раз? - 8 дней назад. Он позвонил, чтобы сказать, что прилетел в Токио на перерыв между съемками. - И с тех пор больше не связывался с тобой? - Нет. - И не отвечал на твои звонки? - Нет. Куроко смотрит на него долгим, напряженным, но совершенно нечитаемым по части эмоций взглядом. - Как думаешь, в чем причина такого поведения Кисе-куна? - Понятия не имею! Именно поэтому пришел к тебе. Слушай, оставь свои психологические штучки для своих пациентов, ладно? Это раздражает. - А мне кажется, ты прекрасно знаешь, в чем тут дело. Но не хочешь признаться в этом самому себе. Руки Аомине сжимаются в кулаки на коленях, сминая ткань штанов. Он долго молчит, прежде чем процедить сквозь зубы: - Он не хочет со мной разговаривать. - Да, я тоже так думаю. - Но я не понимаю почему. - Ты понимаешь, Аомине-кун. Понимаешь. Подумай. Куроко раздражает. Бесит до зубовного скрежета, потому что прав, всегда прав, и заставляет его думать о вещах, о которых он думать не хочет. Все эти годы в браке с Рёко где-то на окраине сердца Аомине жил страх, что однажды Кисе все это надоест. Что перспектива провести остаток жизни любовником женатого мужчины – не пик его мечтаний. Весь этот план изначально держался на одобрении Кисе, пускай и скрепя сердцем, пускай и с тяжестью на душе. Кисе согласился, что так будет правильнее, что иначе в этой ситуации поступить просто нельзя. А теперь он бросает его, как сбрасывают балласт, ничего не объясняя, не удосужившись даже поговорить. Ведь если бы он просто сказал Аомине, что больше так не может… то что бы он сделал? Если бы Кисе хоть раз набрался смелости и наглости поставить Аомине ультиматум, как бы он поступил? - Ты должен оставить Кисе-куна в покое. - Не рассказывай мне, что я должен. - Аомине-кун, ты хочешь все и сразу, а так не бывает. Ты отказывался делать выбор сам, и его пришлось сделать Кисе-куну. - Я не собираюсь мириться с его выбором. - А тебе ничего другого не остается. - Это мы еще посмотрим, - Аомине поднимается на ноги. - Где он? Ты же знаешь, да? - Даже если бы знал, я не вправе говорить тебе, если Кисе-кун не хочет, чтобы ты знал. - Ну и к черту тебя. У Сацуки спрошу, - он разворачивается, чтобы выйти из комнаты, но Куроко его останавливает, схватив за руку. - И что ты сделаешь, если узнаешь? Если найдешь его? - Не знаю, на месте разберусь. Мне надо с ним поговорить. Мне надо его увидеть. Надо, понимаешь, Тецу? - Этим ты только ранишь его. Даже если он уступит твоим уговорам, ты просто вернешь его в то подвешенное состояние, из которого он наконец нашел силы вырваться. Хоть раз задумайся о том, каково ему. - А каково мне? - он сбрасывает руку Куроко. - Почему никто никогда не думал, каково мне? Я что, получаю удовольствие от всей этой ситуации? - Не думаю, что получаешь. Но ты ничего не меняешь, а значит тебя все устраивает. - Все устраивает? Хрена с два меня все это дерьмо устраивает! - он переходит на крик, и глаза Куроко едва заметно сужаются. - Но что мне делать, а, Тецу? Давай, раз такой умный, расскажи мне! Если бы выбор был между Рёко и Кисе, я бы ни секунды не колебался, веришь? Но у меня есть сын. Если бы тебя заставили выбрать между Сацуки и твоим еще не рожденным ребенком, как бы ты поступил? - Ты неправильно ставишь вопрос, Аомине-кун. Твой сын всегда останется твоим, никто его у тебя не заберет. - Я хочу, чтобы Йоширо рос в семье. - Семья – это не просто люди, которые живут вместе из чувства обязательства. Аомине бессильно падает обратно на диван и запускает руки в волосы. Куроко садится рядом. - Никому и никогда такой выбор не давался легко. Представь себе оба варианта. Ты отпускаешь Кисе-куна и остаешься с Рёко-сан. Твой сын растет с матерью и отцом, который всегда будет невольно винить его в том, что ему пришлось отказаться от любимого человека. Зато, конечно, ты сможешь гордиться той жертвой, которую положил на алтарь семьи. Но кто ее оценит, Аомине-кун? Твоему сыну нужна эта жертва? Будет ли он счастлив, если несчастлив ты? Второй вариант: ты разводишься с Рёко-сан и просишь Кисе-куна принять тебя обратно. Да, просишь, потому что ты виноват перед ним, даже если не хотел причинить ему боль. Если он простит тебя, вы снова будете вместе, но Йоширо-куна ты будешь видеть реже. Однако не потеряешь его. - Не знаю, я не знаю, черт… - Аомине трет виски, пытаясь заставить мысли собраться и выстроиться ровными линиями, за которыми было бы легко проследить. Сейчас больше всего ему хочется бросить все, все свои обязательства, добраться до Кисе, сжать его в объятьях и никогда не отпускать. Но он не может. Почему все должно быть так сложно? Почему одна ночь, один неверный шаг должны были привести к таким последствиям, которые полностью изменили всю его жизнь? Эта ошибка подарила ему Йоширо, и, казалось бы, одно это могло окупить все. Но нет, никто не мог заменить Кисе. Это место в сердце Аомине было вырезано точно под форму его тела. И никто иной не мог заполнить образовавшуюся теперь пустоту. - Не пытайся найти идеальное решение, которое бы всех устроило и все разрешило. Тебе придется чем-то пожертвовать. Но если жертва несоразмерна тому, ради чего ты ее приносишь, разве оно того стоит? - Легко тебе говорить, да? - усмехается он, косясь на Тецую. - Сидишь тут, рассуждаешь… не тебе же сталкиваться с последствиями. - Не мне, - невозмутимо соглашается Куроко. - Поэтому я не пытаюсь принять решение за тебя. Но сторонним наблюдателем я быть не собираюсь. Вы с Кисе-куном не чужие мне люди. - Кстати, Тецу, откуда ты вообще знаешь о нас? - до Аомине запоздало доходит, что Куроко воспринимает их в статусе любовников, о чем ни один из них никогда ему не говорил. - Я с 15 лет наблюдаю за людьми куда внимательнее, чем обычный человек. Чтобы скрыть природу своих отношений, надо скрывать не только проявления чувств, но и сами чувства. А у вас обоих это выходило из рук вон плохо, честно скажу, - намек на улыбку трогает его губы. - Да-а, с 15 лет… Он знает Кисе ровно половину своей жизни. 15 лет – достаточный срок, чтобы забыть, как было до того, как этот блондинистый источник бесконечной энергии появился на его пути. И не просто появился, а каким-то волшебным образом стал неотъемлемой частью этого пути. Что же будет, если это закончится? Если в его жизни больше не будет ярко-сверкающего золотистого цвета? Не будет больше глупых сообщений – этот придурок, наверное, единственный тридцатилетний мужчина на Земле, способный писать такие смущающие нелепости. Не будет больше капризного, недовольного, радостного, возмущенного или обиженного «Аомине-чи!» Не будет рук, внезапно обвивающих его шею сзади, когда он сидит в кресле, тайно просматривая по ноутбуку матчи Кагами. Ни звона голоса, ни бархата кожи, ни тепла взгляда, ни сильных пальцев, сжимающих его волосы в порыве страсти, ни покрывающих его поцелуями губ. Никто больше не заставит его растирать ноги, затекшие от долгого сидения в скрещенном положении. Никто не стащит пару его самых любимых кроссовок, чтобы сыграть с ним один на один, не давая потерять форму даже на отдыхе. И уж точно никто не прижмется к нему ночью и не начнет в порыве сентиментальности говорить ему такое, что заставит сердце собрать в себе всю нежность мира. Исчезнув из его жизни, Кисе заберет с собой слишком много. Эта утрата будет невосполнима. Если постараться расставить свои приоритеты по полочкам, то станет видно, что пьедестал разделяют между собой баскетбол, Кисе и Йоширо. Ни одним из них он не готов пожертвовать даже ради другого. - Так ты мне скажешь, в какой дыре он прячется от меня? Куроко, молча наблюдавший за его мыслительным процессом, внимательно смотрит ему в глаза, но качает головой. - Не располагаю подобной информацией. - Тецу… - Тебе следует спросить сестру Кисе-куна. - Я спрашивал Рёко. - У него не одна сестра. Аомине мысленно провозглашает себя самым большим идиотом на свете и встает с дивана. - Найти женщину, которая засыпает в Париже, а просыпается в Окинаве, будет нелегко. - Дам тебе подсказку: она на твой звонок, скорее всего, ответит. Уже в дверях Дайки оборачивается к Куроко и говорит. - Знаешь, твоему ребенку очень повезло с отцом. - Твоему тоже, Аомине-кун. - Ты не можешь этого сделать! - кричит Рёко, тенью следуя за ним по пятам, пока он пытается вспомнить, куда засунул свои документы. - Ты не можешь взять и уехать, ты только прилетел! - Как видишь, могу, - Аомине присаживается возле все еще не до конца распакованного чемодана и начинает в нем рыться. - Где Йоширо? - Отвела его к своим родителям… И куда ты вообще собрался? - В Милан. Только что заказал билет. - В Милан? - она недоуменно смотрит на него сверху вниз, скрестив руки. - Зачем? - За Кисе, - прямо отвечает он. Повисает молчание, в котором слышен лишь звук расстегиваемых молний. - Если ты сейчас уедешь, - голос Рёко начинает заметно дрожать, - то можешь не возвращаться. Аомине оставляет вещи в покое и поднимается, глядя на жену. Она обхватывает себя руками, пытаясь усмирить дрожь, и упрямо сжимает губы в тонкую полоску. - Рёко, прости меня, я был такой тварью. И сейчас веду себя как тварь по отношению к тебе. - Нет, только не начинай, ты не должен извиняться. Все нормально, правда, все будет хорошо. Я все тебе прощу, только останься. Не улетай к нему, пожалуйста, останься со мной, Дайки. - Не могу. Я не могу, прости. Она закрывает лицо руками и начинает тихо плакать. Аомине тянет руку к ней, желая утешить, но она лишь отстраняется. - Дело не в том, что ты не можешь, ты просто не хочешь! Не хочешь даже попытаться! - Я пытался долбанных 6 лет, ладно?! Никто не смеет говорить мне, что я не пытался. - Ты не можешь просто взять и бросить меня, не можешь, - она вытирает слезы и усмиряет рвущиеся наружу рыдания. - Как же наш сын, Дайки? Его ты тоже бросаешь, как и меня? - Нет, я никогда не брошу Йоширо. Я не могу больше быть твоим мужем, но всегда буду его отцом. - Как удобно. А если я его у тебя заберу? - Попробуй, - его голос становится ниже, и в нем появляются угрожающие нотки. Она опускается на их – Аомине и ее, Аомине и Рёты – постель, сжимая рукой кофточку на груди, закрывая ладонью рот, и снова начинает тихо плакать. Дайки хочется обнять ее и успокоить, но он понимает, что любое проявление жалости с его стороны сейчас будет воспринято ею как луч надежды. Слишком жестоко было бы дать ей надежду, только лишь чтобы отнять снова. - Почему все всегда достается Рёте? - спрашивает она, всхлипывая. - С самого детства так. Рёта был любимым ребенком, он был самым младшим, долгожданным мальчиком. Все мои достоинства игнорировались, а достоинства Рёты превозносились. Я была красивой – и что с того, я же девочка, мне положено быть красивой. А его красота – чудо из чудес, конечно, его ждет модельная карьера! Я училась на отлично – и всем было все равно, будто это не стоило мне никаких усилий, будто это что-то само собой разумеющееся. Но если Рёта умудрялся перейти в следующий класс, это было достижением, настоящим праздником! Я проиграла ему наших родителей, своих подруг, которым было до меня дело только из-за того, что я его сестра, даже Шиори, которая никогда не любила меня, но всегда обожала его. Я думала, что все окупится, если у меня будешь ты. Если хоть один человек на этом свете предпочтет меня Рёте. - Это не соревнование, Рёко. И я – сомнительный приз. Я не выбираю его, потому что он лучше тебя или что-то в этом роде. На самом деле, никакого выбора никогда и не было. То место, на которое ты претендуешь, изначально было занято. - Тогда зачем ты женился на мне? - Потому что ты забеременела от меня. Потому что я не хотел сбегать от ответственности. Хотел поступить правильно. Но ты видишь, к чему это «правильно» привело. Я никогда не собирался отказываться от Кисе, и в итоге вышло так, как если бы я пытался играть за две команды одновременно. - Ты жестокий, Дайки. То, как ты обошелся со мной – это жестоко. Аомине даже не пытается ее переубедить. В этом он с ней полностью согласен. - Мне вот что интересно: что ты ему такого сказала? Это же ты подтолкнула его, да? Рёко медлит с ответом, разглаживая руками юбку на коленях. - Я сказала ему, что беременна. - Это правда? - А если так, то ты останешься? - Нет. Прости, но нет. Она делает глубокий вдох, поднимая глаза к потолку, всеми силами пытаясь не дать новым потокам слез пролиться. - Рёта был прав. Я могу получить от тебя все, что угодно, но только не твою любовь. А без нее все остальное лишается смысла. Я ничего не могу сделать, чтобы ты остался, да? Дайки молчит, зная, что его молчание даст ей более красноречивый ответ, чем любые слова. - Я соврала ему. Нужна была причина, которую нельзя было бы игнорировать. Можешь ненавидеть меня за это. - Я не ненавижу тебя. Просто не понимаю, зачем? Неужели ты думала, что он просто свалит, а я пожму плечами и продолжу жить, как ни в чем не бывало? - Это был мой последний шанс, Дайки, - на ее лице появляется измученная, полная боли и усталости улыбка. - Я пыталась удержать тебя всеми силами. Так любят женщины. Он прячет давно уже найденный паспорт в карман, где лежит кредитка. - Я подам документы на развод, как только вернусь. - Я сама это сделаю. Оставь мне хоть немного гордости. - Как скажешь. Аомине выходит из спальни и слышит, как Рёко наконец дает волю эмоциям. Ему никогда не загладить своей вины перед ней – женщиной, которой так не повезло его полюбить. И этот камень на сердце останется с ним на всю жизнь. Уже у входной двери он осекается. Вернувшись к столику, на котором красуется ваза с цветами, он снимает с безымянного пальца кольцо и оставляет его там.