Змеиное гнездо

      — Что я сделала не так?       Антонин громко фыркнул и перешагнул через деревянные обломки. Вся квартира была усыпана какими-то опилками, крошками и кусками дерева — он подозревал, что это была тяжелая дубовая дверь, которую просто разнесло в щепки. Дверь было немножко жалко.       — Пробралась в мою квартиру, возможно?       Вальбурга улыбнулась краешком ярко-бордовых губ и горько покачала головой. Он прищурился, оглядывая её с ног до головы. Желтоватые отблески дешевой грязной лампы падали на её лицо, выглядящее болезненно-бледным и бесконечно уставшим. Она посмотрела на него, и Долохов словно впервые увидел сеточку морщин на её лице.       Она стояла у грязного немытого окна, оперевшись бедром о край подранного подоконника. Вся в чёрном, хмурая и словно постаревшая за те три месяца, которые они не виделись.       — Он ушёл, Антонин. Просто взял — и ушёл. Понимаешь?       Она взглянула на него — коротко и безнадёжно, её яркие глаза потускнели и выглядели двумя безжизненными стекляшками. Вальбурга обхватила себя руками за плечи, словно ей было холодно. Тонкие пальцы в блестящих черных перчатках тряслись.       — Он ушел, Антонин.       Долохов нахмурился — она звала его по имени раз в семилетку, и каждый раз происходило что-то из ряда вон выходящее.       — Из-за этого ты нахер выбила мою дверь?       Вальбурга ничего не ответила.       Антонин сбросил с плеч потрепанную черную мантию, мокрую насквозь и полностью пропахшую какими-то приторно-сладкими женскими духами. Вальбурга отвернулась к окну — теперь он видел только её сгорбленную спину.       — Давай напьемся?       Она не плакала, нет. Вальбурга никогда не плакала, даже в школе. Он никогда не помнил, чтобы она лила слёзы или просто рыдала над чем-нибудь. Антонин смотрел на неё вскользь, словно видел впервые. Она дрожала то ли от холода, то ли от ещё чего-то, но он сдержал желание погладить её по плечу — знал, что с Вальбурги станется запустить в него каким-нибудь фамильным мерзким проклятием.       Она ненавидела, когда её жалели.       Поэтому он поступил иначе: стряхнул грязную мантию на одинокую косоногую табуретку и взмахом палочки призвал из шкафа полную бутылку водки и пару рюмок.       Вальбурга подавленно молчала, пока Долохов лениво разливал водку в удивительно чистый хрусталь. Пара бесцветно-прозрачных капель упала на манжету его рубашки.       — Дай я.       Она неслышно отлепилась от подоконника и подошла поближе, отбирая у него бутылку. Глотнула прямо из неё, оставляя на узком горлышке влажный отпечаток бордовой помады.       — Пойдём, Вэл.       Он осторожно увлек её в сторону гостиной, аккуратно перешагивая через щепки и острые стеклянные осколки.       Она плелась рядом, так и не выпустив бутылку из рук. Антонин усадил её на продавленный коричневый диван и помог стянуть мантию. Вальбурга стряхнула чёрные лаковые туфли и поджала под себя босую ногу; он потушил свет взмахом палочки.       — Почему он ушел?       Она тяжело привалилась к его плечу, и Долохов подавил смешок: они сидели в крошечной съемной квартирке где-то на краю Лондона, пили водку и молчали. Такое бывало часто — в прошлом, когда они учились вместе и сидели за одной партой, пинаясь ногами под столом. Или когда учились — Вальбурга зачем-то разбиралась с бумажками отца в его отделе, а он пытался пройти стажировку на аврора. Или в день её свадьбы — Вальбурга не посчитала нужным присутствовать на собственной брачной ночи, а он был слишком пьян, чтобы уговаривать её осчастливить мужа.       — Из тебя так и не вышел министерский червь, — зачем-то сказал он, отбирая у неё водку. Вальбурга взглянула на него недоуменно, а потом принялась стаскивать с рук перчатки.       — Не вышел, — подтвердила она тихо.       — И аврор из меня тоже не вышел.       Он глотнул; водка приятно обожгла горло.       — Ты убиваешь намного лучше, чем защищаешь от других убийц.       — Разве могу я оставить своих коллег без заработка?       Она расхохоталась, но веселья в её голосе не было; завозилась устало, а потом улеглась к нему на колени.       — Я могу убить твоего сына. Хочешь?       Он сам не знал, зачем предложил ей это — просто в тот момент это показалось ему правильным.       Она молчала. Только прикрыла веки и чуть отвернула голову, и теперь он смотрел на изгиб её шеи и длинные жемчужные серьги. Он запустил руки в её волосы, распуская гладкие черные кудри из легкой французской косы, короной уложенной на голове.       — Нет, — она отрицательно покачала головой, и белые серьги запутались в густых чёрных прядях. Красиво так, будто с картинки.       — Тогда зачем ты пришла, Вэл?       Она снова не ответила; Долохов погладил её по волосам.       — Почему ты живешь в этом грёбанном клоповнике?       Он снова фыркнул.       — Больше не живу. Благодаря твоим стараниям, Вэл. Зачем было выбивать дверь?       — Ты не открывал.       Антонин расхохотался.       — Логично. Меня не было дома.       — Но теперь-то есть.       — Теперь есть, — согласился он насмешливо.       Вальбурга снова улыбнулась. Она говорила что-то про своего сына, про мужа, что-то про министерство и авроров, но он больше не слушал — допивал водку и долго думал; когда же решил ответить, то понял, что Вальбурга давно спит, сжимая его руку во сне. Её изможденное бледное лицо казалось теперь почти что умиротворенным. Он поцеловал её куда-то в волосы.       Долохов вздохнул, откинулся на спинку дивана и прищурился, вглядываясь в темноту. На потолке сидел паук.       Он знал, что водка — отличное лекарство для разбитого сердца. А ещё Долохов знал, что всё равно убьёт её сына.