Змеиное гнездо

В день её свадьбы Долохов был пьян до такой степени, что помнить не помнил где он, как его зовут, сколько ему лет, где он работает и что означает татуировка на левом предплечье. Он сидел в замызганном маггловском кабаке — в магическом появляться не рискнул, но не из-за страха быть арестованным, а из-за того, что не желал встретить кого-нибудь из знакомых. Сегодня была свадьба Вальбурги Блэк, и ему почему-то хотелось надраться сильнее обычного. Желание выпить преследовало его всегда, но по выходным — особенно. А сегодня была суббота. И свадьба Вальбурги. В один день, который с утра был поганым, но к вечеру стал почти сносным. Как говорится, два фактора сошлись и дали ему превосходный повод для очередной пьянки с участием только одной женщины — водки. Единственной и неповторимой женщины в его жизни. Долохов опрокинул в себя стопку и небрежно взмахнул рукой, подзывая магглу-официанточку — та тут же подскочила к его столику, шусто ковыляя на высоченных шпильках, будто всё время караулила тот момент, когда он решит её вызвать. Она улыбнулась — хорошенькая, черноволосая и темноглазая; Долохов подавил желание свернуть ей шею. Или трахнуть. Или свернуть шею, а потом трахнуть?.. Его даже передернуло — такие развлечения напоминали скорее Макнейра, а вот сам Долохов предпочитал более подвижные объекты для секса. Например, вот таких вот официанточек. Какое интересное совпадение. Официанточка оказалась бледненькой копией Вальбурги; Долохов оценил насмешку. У бога было хреновое чувство юмора и любовь к мерзким шуточкам. Не то чтобы Долохов был влюблён в неё; не то чтобы он особо страдал. Однако это был третий кабак за сегодня: из первого его выперли за приставания к симпатичной черноглазой маггле, из второго — за чуть придушенного бармена, а из третьего… из третьего пока не выгнали. Долохов пил, но не больше, чем обычно. Курил, конечно, без продыха — одна сигарета сменяла другую и его уже мутило от табачного запаха, прочно въевшегося в ладони. Он выплюнул окурок на гладкую лакированную столешницу и выпил снова; водка неожиданно застряла в горле горьким комком. Ещё одна предательница. Вот же сука. Долохов со сдавленным смешком похлопал себя по карману мантии, вытащил пачку сигарет, но та вполне предсказуемо оказалась пуста. — Ну охуеть, — он откинулся спиной на удобный мягкий диванчик и вздохнул ещё раз. Обвел мутным пьяным взглядом дешевый бар: оглядел ободранные барные стойки, грязный деревянный пол и драный голубой тюль, снова полез в карманы... сигарет не было. А курить хотелось. Очень сильно. Как она села за его столик, он так и не смог вспомнить: вот он глотает третью стопку за раз, открывает слезящиеся глаза, а с противоположного края столика к нему осторожно тянется тоненькая женская рука в блестящей чёрной перчатке. Долохов перехватил эту наглую руку — сжал её хрупкое запястье, словно хотел сломать парочку пальцев, а потом выпустил, удивлённо всматриваясь в знакомое бледное лицо. Ну надо же. Вальбурга ему улыбнулась. Она выглядела чертовски уставшей. Длинные кудри выбились из сложной прически и непослушными прядями падали на лоб и бледные щеки; губы с бордовой помадой то и дело кривились в скупой раздражённой улыбке; пальцы её судорожно подёргивались, а мысок остроносой чёрной туфли нетерпеливо постукивал по полу. — Что ты здесь забыла? Действительно, что? Она обвела полупустой зал нечитаемым взглядом, а потом тяжело вздохнула. Вытащила откуда-то тонкую дамскую сигарету — те всегда противно благоухали шоколадом и какими-то цветами, названия Долохов вспомнить не мог. Она подожгла сигарету и затянулась — раз, другой, третий, выпустила из ярко накрашенного рта лавандово-сиреневые клубы сладкого дыма и протянула идиотскую бабскую сигаретку ему; хотя в обычное время он бы скорее руку себе отрезал, а не взял бы это нечто в рот, да ещё и попробовал выкурить. Как такое дерьмо вообще делают? То ли дело — крепкие маггловские сигареты, горькие и вонючие, но пахнут табаком и ментолом, а это... но все равно потянулся за вожделенной дрянью. Свои-то кончились. Долохов даже сквозь перчатки чувствовал холод её рук. — Как что? — Вальбурга дождалась, пока он затянется поглубже, а потом улыбнулась, — как что? Тебя, Долохов. Пойдём. Он вопросительно выгнул бровь, задыхаясь в приторной сладости сигарет и чувствуя на языке вкус её помады. И то, и другое казалось ему отвратительным. Особенно сигареты — их Вальбурга покупала ещё со школы и уже тогда мазалась этой херовой пачкающейся помадой, а он возвращался от неё, весь пропахший паленым шоколадом, цветами и с размазанной на лице помадой. И на рубашке, и на шее, и на губах, да даже на лбу. Будто она рисовала на нем этим чёртовым тюбиком. Или как он там называется?.. — У тебя сегодня свадьба. Как там твоя брачная ночь? — выплюнул Долохов раздражённо, снова подзывая официанточку, но та почему-то не спешила, — Муженька не расстроишь своим отсутствием? Вальбурга на него посмотрела — у неё были красивые глаза. И рот тоже красивый. И волосы. Он бы её поцеловал, если бы у неё помада не пачкалась. Дурацкая помада. И сигареты дурацкие. — Мне плевать на него, — она плавно поднялась, — и на все его расстройства. Пойдём, Долохов. И добавила, предвосхищая его следующий вопрос: — У меня запланирована брачная ночь, но уж точно не с Орионом. Так ты идёшь или нет? И тогда Долохов захохотал.