Змеиное гнездо

После войны было трудно. Точнее, не так: после войны было безнадежно скучно. Особенно скучно было Блейзу: он, привычный к постоянным развлечениям, не успел понять тот момент, когда остался в хмуром одиночестве. Друзей у Блейза было много всегда: он никогда не бывал один и часто находился в больших компаниях; он не мелькал мимолетно в толпе, а обычно возглавлял эту самую толпу — если, конечно, речь шла о вечеринках, алкоголе и таблетках. В противном случаем ему было неинтересно и скучно, а когда Блейз скучал, то скатывался в глубокую пучину отвратительного депрессивного настроения, из которого обычно вылезал прежним весельчаком, готовым веселиться до утра. Однако, после войны его друзья не могли в полной мере насытить жажду удовольствий — Драко таскался по судам, стараясь отмыться от налипшей к нему грязи и вытащить из говна свою мать, которой едва не впаяли срок, как и его папаше (слава Мерлину, что благородный Поттер снова явился и всех спас); Дафна отчаянно и безнадежно страдала по бросившей её Трейси (кажется, основательно поредевшие счета Гринграссов отвратили красотку Дэвис от своей девушки и заставили переключиться на более богатую дичь); Пэнси вообще напоминала овощ; Тео пытался заставить свою семью смириться с его гомосексуальностью, а Блейз... Блейз тоскливо бухал в одиночестве, потому что считал, что беспокоить друзей предложениями поразвлечься в такое тяжелое время не совсем правильный поступок. И пусть моралистом он не был, но звать ту же Пэнси — основательно подсевшую на какие-то маггловские седативы — казалось ему почти кощунством. Драко, если выбирался на полчасика, то только ныл; Дафна хлюпала соплями, а Пэнси бессмысленно улыбалась. Блейзу казалось, что он участвует в стремном уродском спектакле, где у актеров снесло башку, а сценарий утопили в унитазе. Блейза война не задела совершенно. Весь седьмой курс для него был блаженной эйфорией ничегонеделанья — он бессмысленно ходил на уроки, бессмысленно трахался с Дафной, бессмысленно курил марихуану за теплицами в компании хаффлпаффцев и бессмысленно писал письма матери. Мать обеспечивала ему лучшую жизнь с самого детства. У Блейза всегда были самые дорогие игрушки, самая эксклюзивная одежда и самые лучшие учителя — мать спала то с министром, то с замминистра, то ещё с кем-то. Она постоянно была замужем, но количество влиятельных любовников превышало все мыслимые и немыслимые границы, но Блейзу было плевать. У него всегда было достаточно карманных денег и снисходительного материнского позволения на все что угодно, а её влияние было способно замять любой скандал. Блейз в скандалах не фигурировал, это казалось ему слишком скучным. Мать смеялась: она его обожала, но в каком-то странном и непонятном для него смысле. И в конце концов, она была лучшей матерью. На пятом курсе, когда она застала Блейза с его первой сигаретой, то единственной её реакцией был смех и предложение купить табак получше. Когда на шестом узнала, что он втихомолку таскает её коньяк, то прекратила запирать погреб. Когда на седьмом узнала, что он трахает Дафну... короче говоря, мать знала о нем всегда и все: Блейзу это даже казалось удобным, потому что её контроль был совсем ненавязчивым. Конечно, война немного задела и их тоже. Матери пришлось продать пару украшений и хорошенько заплатить кому-то за молчание — уж она-то желала возвращения Лорда как никто другой, но в целом жизнь билась все в том же ключе. Нет, слава Мерлину, что с его матерью все было в порядке — миссис Забини всё так же сидела вечерами в кресле с бокалом коньяка и привычно укладывала голову сыну на колени; она продолжала навещать в министерстве своих любовников, часами разглядывала глянцевые журнальчики с новыми фасонами мантий и едко комментировала вслух особо неудачные наряды. Блейз в ответ глубокомысленно молчал — после второй дозы экстази слова застревали глубоко в горле, и вместо разговоров со смеющейся матерью он включал проигрыватель и тянул её танцевать. — Ах, мой ангел, — мать обвивала тонкими загорелыми руками его шею и позволяла вертеть себя в чарующем жутковатом ритме новой мелодии — Блейз разворачивал её спиной к себе, и она откидывала голову на его плечо, беспрестанно смеясь. Миссис Забини была пьяна постоянно — её глаза блестели оливковой влажностью и хмелем, помада на губах оставалась идеальной и свежей, а черная тушь не смывалась даже тогда, когда она хохотала до слез. Она была божественно прекрасной, и он это знал как никто другой. Блейз, когда желал подразнить мать, иногда так её и называл: "миссис Забини", чаще в шутку или когда был слишком плох, чтобы соображать; мать злилась и могла ударить его по лицу — несильно, но достаточно обидно, чтобы он понял свою ошибку и прекратил издевательства. Она вообще не любила, когда он обращался к ней вежливо; ему же всегда казалось, что она ненавидит тот факт, что по какой-то причине оказалась матерью. В этом не было ничего убедительного: Блейз знал, что она родила его то ли в шестнадцать, то в семнадцать, но его это совсем не волновало. Мать была готова спонсировать все его развлечения и позволять кататься в роскоши. Ему даже не нужно было ходить на работу: тех денег, что у них были, хватило бы на пять поколений жутких транжир, и они оба это знали. Поэтому Блейз и развлекался. Вместо встреч с друзьями он таскался по самым злачным местам Англии, иногда натыкаясь в них на Пэнси — та обычно являлась завсегдатаем наркокартелей в Лютном, и тогда ему перепадал быстрый секс в туалете. Ещё чаще он встречал Дафну, но только её, на удивление, в борделях: обычно в окружении длинноволосых красоток, поразительно напоминающих Дэвис, а Драко... Драко даже в этом оказался разочаровывающе скучен и просто шатался по барам, которые для Блейза давно стали детским садом. Ему было скучно, и его скуку могла развеять только мать. Если, конечно, у неё было на то настроение. Обычно мать утягивала его в кальянную, наливала коньяка и звала играть в бильярд; он никогда не отказывался. Блейз терпеть не мог выслушивать её истории о прошлом, отце и прочей чепухе, но после пятого стакана её обычно пробирало на ностальгию, и ему приходилось тоскливо вслушиваться в певучие звуки её голоса. — Знаешь, я когда-то любила твоего папашу, — говорила ему мать в один из послевоенных вечеров, вальяжно лежа рядом с ним. Её распущенные волосы блестящими черными змеями вились на белой кожаной обивке дивана, а острое надменное лицо было едва ли заметно за томно-розовым облаком кальянного дыма. Блейз отвлекся от бутылки с коньяком и вопросительно приподнял бровь. Мать улыбнулась — он даже со своего места заметил, как блеснула тонкая усмешка на её губах. — Не смотри на меня так, мой ангел, — хрипло приказала она, — я любила твоего папашу. Но тебя люблю намного больше. Блейз в ответ только хмыкнул и содрал пробку. Он прекрасно знал, что мать его любила. Она, пожалуй, была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел: вечно молодая, вечно красивая, с длинными густыми волосами, пахнущими жаром и песком; мать напоминала горячую южную ночь — он не дал бы ей больше двадцати пяти, а рядом с ним она и вовсе смотрелась ровесницей, но на самом деле ей было намного больше. Ему нравилась танцевать с ней. Мать взмахом палочки меняла пластинки, и маггловские певички начинали заунывно голосить сопливые лиричные песни, а Блейз увлекал её в середину комнаты. — Ты очень красивая, знаешь? — неоднократно шептал Блейз ей на ухо, мягко оборачивая руки вокруг тонкой осиной талии, перетянутой жестким корсетом; мать лукаво глядела на него из-под длинных черных ресниц и улыбалась понимающе-ласково. Это ему тоже нравилось. — Конечно знаю, мой ангелочек, — на полном серьёзе отвечала она и хватала стакан с недопитым коньяком, который довольно быстро допивала, лениво покачиваясь в его объятиях. Утром Блейз трезвел, а вместо завтрака выкуривал сигарету другую, мать же до полудня и не появлялась вовсе. Они были постоянно пьяны и веселы. Мать была такой весь год, пока его не было дома, а Блейз делался её мужским подобием в недолгие летние месяцы, но после окончания школы все пошло наперекосяк, а война и вовсе заставила желать развлечений с ещё большей силой. И она понимала его, как никто другой. Никто из его друзей не мог понять этой безумной сумасшедшей тяги к запретному, вредному и табуированному; никто из них не понимал истинную сладость чувственного наслаждения — и не только женщиной, но и дозой хорошего чистого кокаина. Для испорченных слизеринских детишек это было знакомо, приятно и обыденно; Блейз же искал в этой обыденности новые грани порочности и находил их снова и снова. Мать делала всё то же самое, но только на целых шестнадцать (или семнадцать?) лет больше, поэтому и выглядела иногда сытой тем, что ему ещё не приелось. Поэтому Блейз не видел ничего необычного в том, что влюблен в собственную мать, потому что в его представлении это было чем-то закономерным и обычным, как смешать водку с коньяком и выкурить косяк с марихуаной. Ничего необычного, но вставляет так, что сдохнешь от удовольствия. И она знала это: он видел понимающий снисходительный блеск её темных глаз и подрагивающую алую линию чувственного рта — мать смотрела на него и не сдерживала тонкую всезнающую улыбку, когда Блейз нарочно задерживал её ладонь в своей или прижимал слишком близко во время очередного пьяного танца. Она ждала или, лучше сказать, выжидала. И дождалась. Она расчесывала волосы перед зеркалом, и они блестели мерцающим шелком в её пальцах. Блейз задумчиво курил — на удивление, обычные сигареты, а не свой излюбленный косяк, но пьян был порядочно. — Нет, ну ты представляешь, и этот отвратительный Кингсли мне говорит... — Я купил тебе цепочку, — резко прервал её Блейз; мать мгновенно замолкла на середине монолога о соблазнении министра. Мать недоуменно вскинула брови и отложила в сторону костяной гребень; он наконец докурил и направился к матери. Этот вечер был не похож на предыдущие: слишком тихий, без музыки, пусть на столе и сияли тонкие белые дорожки кокаина. Блейз к ним не притронулся, потому что хотел другого. — Цепочку? Он пожал плечами и вытащил из кармана маленькую бархатную коробочку. Цепочка была красивая — загадочно поблескивающая жемчужная нить. Мать улыбнулась почти радостно. — Какая красота, ангел мой! Застегнешь? Она небрежно перебросила лавину кудрей на левое плечо и нетерпеливо цокнула ногтями по гребню. Блейз набросил нить ей на шею, воровато коснулся пальцами горячей загорелой кожи, чуть задержался, а потом принялся возиться с замочком. Она смотрела на него через отражение в зеркале и, он был готов поклясться чем угодно, усмехалась. — Вот и все. Мать преувеличенно заинтересованно оглядела дорогое украшение, потрогала круглые камешки и улыбнулась ещё шире, обнажая ровные белые зубы. Она поднялась: мягко и неторопливо. Сегодня на ней был тонкий шелковый халат, небрежно перехваченный широким золотистым поясом. Она не смущалась даже спущенной ткани с плеча и кружевной комбинации, которая коварно просвечивалась через полупрозрачную ткань. Мать была божественна хороша. — Какая красота. Ты такой милый! Мать вдруг повернулась и взглянула на него привычным взглядом из-под ресниц и улыбнулась ещё шире — и эта странная кривоватая усмешка вызвала у Блейза дрожь. Он невольно замер, когда легкие красивые руки вдруг потянули завязки и пояс в сторону; судорожно сглотнул, когда черная ткань мерцающей тряпкой упала к ногам. Мать спустила с плеча черную бретель и склонила голову на бок. В темноте её глаза блестели тяжелым влажным блеском драгоценных камней, а подаренный жемчуг по сравнению с ней казался дешевой стекляшкой. — Иди ко мне, мой ангел, — низким, опасно вибрирующим тоном позвала она, продолжая с нарочитой медлительностью стягивать кружево. И Блейз пошел. Он любил только три вещи: развлечения, деньги и свою мать. И как хорошо вышло, что она любила его в ответ, верно? Наверное, именно поэтому миссис Забини тягуче и томно рассмеялась, когда Блейз в привычном ласковом жесте притянул её к себе и прижался губами к тонкой лебединой шее. На вкус она была круче, чем самый дорогой и сладкий коньяк.