Любовное письмо

      Ты должен был бороться с раком, Уилсон, а не заболеть им.       Джеймс чувствовал себя абсолютно потерянным, словно всё то, что он на днях говорил Хаусу, словно и весь его диагноз — это просто один большой страшный сон, и вот сейчас он проснётся у себя дома, в своей тёплой постели со сбитой из-за кошмара простынёй, отдышится, выпьет воды и отправится на работу, где будет спасать людей, дарить им надежду на светлое будущее в виде продолжительной ремиссии и обязательно, обязательно заключит какое-нибудь пари с Хаусом. Ведь иначе и быть не может.       — У тебя всё в порядке? — участливо поинтересовался Форман прямо с порога кабинета заведующего отделением онкологии.       — Конечно, — Уилсон мотнул головой, словно он действительно прекрасно себя чувствует, и даже попытался улыбнуться. — Ну, если не считать то, что у меня рак. А так да, всё просто прекрасно.       — Если я смогу что-то для тебя сделать, ты только… — начал было Эрик, но онколог жестом его прервал:       — Прошу, не надо. У меня много работы, мы можем отложить подобного рода разговоры на, — он кинул взгляд на наручные часы, будто прикидывая время, — никогда?       Главврач лишь понимающе кивнул и удалился из кабинета приятеля. Уилсон сделал глубокий вдох и спрятал лицо в ладонях. Ужасно, просто ужасно.       У смертельно больных, видимо, всегда так: дурные идеи приходят в голову одна за другой, и ты даже не всегда успеваешь ухватиться хоть за какую-то из них. Но Уилсон успел ухватиться за парочку, и поэтому вслед за идеей лечиться самостоятельно и с большим риском для жизни он принял решение написать письмо.       Конечно, гораздо проще было бы отправить на электронную почту такое же электронное письмо, но в голову Джеймса ударила идея написать именно бумажное письмо, то, которое можно пощупать, понюхать, сложить в несколько раз, порвать или сжечь, если нужно, то, которое не станет лишь простым набором нулей и единиц — прямо как сам Уилсон в скором времени станет лишь простым набором атомов, разбросанных по бесконечной Вселенной…       Чёрная ручка, листок формата А4 и запутанный клубок невысказанных мыслей, которые аккуратным и совсем каким-то не врачебным почерком ложатся на этот самый листок.       Знаешь, что меня всегда в тебе бесило? Ты прав. Ты всегда, чёрт тебя побери, прав.       Уилсон усмехнулся себе под нос и покачал головой. Прекрасное начало письма.       Ты просто невозможный человек, ты невыносим. Но я уже не представляю без тебя свою жизнь. Серьёзно, я не знаю, как обходился бы без твоих вечных подначек, без этих идиотских шуточек и пари, из которых ты всегда выходишь победителем. Наверное, моя жизнь была бы просто невероятно серой и скучной.       Глубокий вдох, ручка отлетает в дальний угол стола и едва ли не падает, балансируя на самом его краю, а широкие ладони вновь закрывают собой опечаленное лицо. Нет, он не сможет написать то — ровно так же, как и произнести вслух.       Но знаешь, в чём ты ещё был прав? В том, что я идиот. И, уверен, ты даже не удивишься этому. Все люди так или иначе идиоты. Я идиот, ты идиот, Форман тоже иногда ведёт себя как идиот, Кадди, несмотря на весь её ум, часто поступала как идиотка. И с Кадди мы похожи. Мы оба умудрились тебя полюбить. Терпели все твои замашки и фокусы, терпели твои крики и оскорбления — знали ведь, что за всем этим точно что-то скрывается, что-то человечное, существование чего ты упорно отказываешься признавать.       Зазвонил телефон, и исповедь в письменной форме пришлось ненадолго прервать. Мать одного юного пациента звонила с сердечной благодарностью за то, что несколько лет назад доктор Уилсон спас её сына. И теперь, по прошествии уже пяти лет ремиссии, они отмечают юбилей — читай, второй день рождения для мальчишки с раком лёгких.       Я не знаю, когда именно это произошло, потому что поначалу я не придавал этому значения, думал, что это скоро пройдёт. Спойлер: не прошло. Я в тебя влюбился. Глупо, правда? Если ты прочтёшь это, то точно сочтёшь глупостью, я ведь тебя знаю.       С каждым новым словом, возникающем на этом белоснежном листке, Джеймс ненавидел себя всё сильнее: он ведь поступал сейчас, как самый конченый эгоист, как сам Хаус, в конце концов! И от этого становилось тошно и кошки на душе скребли с новой силой.       Я умираю, Хаус, я умру совсем скоро, я это чувствую. И я надеюсь, что это письмо попадёт в твои руки уже после моей смерти — в противном случае ты меня просто засмеёшь, и от твоих дурацких шуток и обидного стёба мне будет некуда деться.       Интересно, каково будет Хаусу, когда он это прочтёт? Что он будет чувствовать? Засмеётся? Заплачет? Или просто порвёт глупую бумажку и выкинет её к чертям собачьим, предпочтя никогда больше не вспоминать прочитанное?       Спасибо за всё, спасибо за то, что моя жизнь не была такое серой и скучной, спасибо, что был самым худшим лучшим другом. Я люблю тебя.       Поставив последнюю точку в своём любовном письме, Уилсон начал его перечитывать, но не успел он дойти и до середины написанного, как в кабинет ворвался адресат этого самого письма.       — Рановато ты завещание начал составлять, — в привычной ему манере начал Хаус и, дохромав до дивана, грохнулся на него. — Чур мне достаётся твоя квартира.       — Это не завещание, — пояснил онколог и решил не дочитывать до конца своё собственное письмо — просто скомкал листок и выкинул в стоящую рядом мусорную корзину. — Да и это уже не важно.       Но диагност уже успел заинтересоваться выброшенной бумажкой, что прекрасно читалось в его глазах.       — Решил поиграть в Татьяну Ларину? — предположил он, поднимаясь и подходя к рабочему столу лучшего друга. — И кто же из трёх бывших жён твой Евгений Онегин?       — Не знал, что ты фанат зарубежной литературы, — хмыкнул Уилсон, стараясь перевести тему, хотя прекрасно понимал, что с Хаусом этот трюк не пройдёт.       — А почитать дашь? Интересно же, чего ты там наплёл.       — О боже, да с чего ты вообще решил, что я бывшим жёнам пишу?! — взорвался Джеймс, уже начиная жалеть о содеянном.       — С того, что ты не настолько ненормальный, чтобы писать письмо для умершей подружки, — Грегори пожал плечом, на губах застыла еле заметная усмешка. — «Дорогая Беспощадная Стерва, пишу тебе я, твой горячо любимый пирожочек Джеймс Уилсон…»       — Хаус, заткнись, — онколог обречённо вздохнул, — и, чтоб ты знал, «пирожочком» она меня не называла.       — Уж надеюсь, — усмешка стала уже более явной. — Ладно, молчу. Насчёт лечения у меня не передумал ещё?       Уилсону страшно. До подступающей к горлу тошноты страшно, и колени бы, наверное, тряслись, как в мультиках, если бы это было физически возможно. Пока Хаус перечислял ему последствия терапии, о которых он был и без того прекрасно осведомлён, Джеймс прокручивал в своей голове то дурацкое письмо, которое наверняка уже где-то на свалке или в мусорном контейнере за зданием больницы. Может, стоит написать новое?       — Ты идиот, Уилсон, идиот и трус, — послышался где-то над головой голос Хауса. — Ты действительно собирался признаться мне в любви уже после того, как сдохнешь?       Онколог и по совместительству онкобольной открыл глаза. Всё жутко болело: начиная с каждой клеточки тела и заканчивая тем, что люди привыкли называть душой. И сейчас, кстати, существование этой самой «души» ощущалось почему-то как никогда реально.       — Стоило догадаться, что ты залезешь в мусорку, — пробормотал Джеймс и почувствовал дикую, тянущую сухость во рту. К его успевшим потрескаться губам тут же заботливо поднесли стакан воды. — Мы можем это не обсуждать? Или обсудить хотя бы тогда, когда я не буду чувствовать себя так, словно нахожусь в аду?       — Ты идиот, — всё те же слова, но сказанные теперь устало и с самым что ни на есть искренним сочувствием. И ни капли упрёка или насмешки. Неужели Уилсон ошибался на его счёт?       — Разве я сделал что-то плохое? — зато вот в словах мальчишки с игрушечным роботом в руках был упрёк. Будто это его лечащий врач был виноват в том, что он заболел. — Разве я это заслужил?       — Нет-нет, что ты, — и хоть где-то в подсознании маячило осознание того, что мальчик этот нереален и мёртв уже давно, Джеймс всё равно пытался его успокоить, в то время как за плечо его бережно тормошила другая — мужская, не мальчишеская — рука.       — Уилсон, ты галлюцинируешь, — пояснил Хаус поднявшему на него замученные глаза лучшему другу, — это всё нереально.       Взгляд, ещё более опечаленный и замученный, опустился в пол. Грегори пересел на диван и заключил лучшего друга в крепкие успокаивающие объятия, погладил по волосам, влажным от пота, по спине.       — Я больше так не могу, Хаус, не могу, — Уилсон уткнулся в плечо диагноста, и тело его сотряслось в беззвучных и бесслёзных рыданиях. То, что Хаус пытался его успокоить, действовало совсем не так, как должно было, а в точности до наоборот.       — Я рядом, Уилсон, всё будет хорошо, — выдохнул Грег, и онколог, перестав рыдать, поднял на него лицо. Слышать подобное из уст Хауса было столь непривычно, что Уилсону вновь показалось, что у него галлюцинации. — Не смотри на меня так, я сам себе поражаюсь. Ложись, не напрягайся.       Джеймс послушно лёг обратно на диван и закрыл глаза, надеясь, что всё это скоро кончится. Он вновь начал проваливаться в беспокойный сон, и сквозь эту пелену вдруг почувствовал прикосновение чьих-то губ к своему лбу.       — В пятницу у тебя КТ, — напомнил Хаус, пока они собирались на работу. — И я тебе не прощу, если она покажет, что жить тебе осталось всего ничего.       — Не дождёшься, Хаус, — лечебная агония прошла, и теперь Уилсон чувствовал себя значительно лучше, — ты от меня так легко не отделаешься. Я ещё тебя переживу.       — Ты идиот, — Грегори закатил глаза, борясь с желанием стукнуть друга по голове чем-нибудь тяжёлым.       — Я столько раз слышал эти слова за последние сутки. Хоть бы новое что-нибудь придумал.       — Ты же в сам своём письме написал, что ты идиот. А кто я такой, чтобы с тобой спорить? — губы растянулись в широкой и почему-то по-доброму насмешливой улыбке.       — Ну, началось, — обречённо выдохнул Уилсон, закатив глаза, — так и знал, что надо было его сжечь.       — Да ладно тебе, — протянул Хаус и остановил Джеймса, взяв его за локоть. Тому пришлось развернуться, чтобы понять, чего от него хотят, и в следующее мгновение — прикосновение губ к губам, почти как ночью, только сейчас более реальное и не кажущееся галлюцинацией. — Но это не значит, что я не буду тебя стебать.