Lacrimosa

Самый страшный жанр — вовсе не ужасы. Бойтесь хороших и светлых историй о любви, они заставляют вас верить и искать то, чего на самом деле нет.©

Тишина. Мёртвая тишина, в одночасье рухнувшая с небес, погребает под собой мир. Насмешливо проходится по обрывкам некогда стройных рядов полубогов. Разливает в воздухе напряжение, проникает сквозь поры в коже, промораживает внутренности, страхом стирает в ледяное крошево. Струи дождя застилают глаза, завесой встают в нескольких метрах, размазывают по мокрой земле густые клубы дыма. Запах гари, впитавшийся в каждый сантиметр вокруг, заставляет сгибаться в приступе кашля, почти выплёвывая лёгкие. Перси тяжёло дышит, в бессильном отчаянии сжимая пальцами рукоять меча. Не может оторвать взгляд от некогда величественного, грозного Олимпа. Полыхающие руины. Вот, что осталось от оплота греческих богов. Повсюду копоть, грязь. Под дождём она стекает с каменных стен на мокрую от крови траву, превращая землю из алой в грязно-бурую. Джексон опускает меч, и в руке остаётся маленькая ручка. Потому что вокруг стоит кладбищенская тишина и всё сильней сжимается смертоносное кольцо тварей Тартара. У него нет больше сил. Перси с трудом переводит взгляд на возвышение. Там, где когда-то был центральный зал Олимпа и сверкали золотые троны, теперь лежат обломки былого величия. Воздух густеет, давит на грудную клетку. Всё вокруг приглушено, даже собственное дыхание кажется инородным. Тени вокруг пульсируют, сжимают богов в цепенящих объятиях. Зевс застыл с искажённым лицом, его рот открыт в немом рёве, но ни грома, ни гнева. Только огонь шипит, уступая в силе проливному дождю. Боги теперь больше похожи на изваяния, померкшие, словно погребённые под сажей столетий. Тени вползают в их рты, в носы, в уши. Перси кажется, что у него самого рот набит пеплом. Олимп стал гигантской гробницей, где даже эхо умирает, не родившись. Лишь один двигается среди живых мертвецов. В душу острыми клыками вгрызается злость. Она с утробным рычанием рвёт на части, захлёбывается воем, когда встречает взгляд золотых глаз. Он стоит там, словно завоеватель. Будто не понимает, что устроил на земле нечто куда худшее, чем ад, и Олимп - только начало. Джексону хочется оказаться рядом, со всей силы двинуть кулаком по рёбрам, услышать, как хрустят кости, закричать прямо в лицо, чтобы блондин остановил этот кошмар. По щекам текут злые, обжигающие слёзы, смешиваются с ледяным дождём. Потому что не услышит. Потому что место Люка Кастеллана заняло древнейшее существо, медленно его убивающее. И всё кончается так просто, так глупо. Что же они натворили? Слабость и бессилие. — Пожалуйста, — его губы горячие и потрескавшиеся, словно в лихорадке. — прекрати это, я знаю, ты можешь, чёртов ты ублюдок, вернись... Снова и снова, как молитву, как исповедь. Вечное противостояние, вылившееся в кровопролитную, междоусобную войну. Вся их жизнь напоминала хрустальный маятник, качающийся между светом и тьмой, пока в одночасье его не разнесло вдребезги. Ведь умирают здесь по-настоящему. — Люк, — его шепчущий голос дрожит и ломается. — остановись. Гнев. Он переполняет просто до тошноты, сжимает трахею в стальных тисках, пока перед глазами не взрываются черные звезды. Ярость. На мир - за слепую беспомощность. На богов - за стылое равнодушие. На себя. За эти гребанные чувства, что жгут изнутри. И, в особенности, на Люка. Потому что людей к нему тянет. Потому что они смотрят на него, как на мессию. И Джексону хочется подойти к каждой восторженной роже, взирающей на полубога с обожанием, швырнуть прочь, да так, чтобы от удара о землю дурь вылетела наконец из пустых голов. Потому что так быть не должно. Мир устроен просто: есть тьма, что оставляет после себя прах, и есть свет, за который стоит умирать. Надежда. Маленькая, глупая, цепкая. Шепчет, что ещё не всё потеряно. Что это можно исправить. Но Кастеллан... Он будто застыл на самом краю, балансируя над бездной, которая то и дело норовит поглотить его целиком. Невыносимо, что он даже не пытается ухватиться за протянутую руку. А часть Джексона - чёрт бы ее побрал! - рвется в эту пропасть следом. Даже сейчас. Даже после всего. От одной мысли, что Кастеллан больше никогда не станет собой, в груди сжимается ледяной ком. Всего лишь кукла ужасного титана, которую выбросят, когда наиграются. Кронос... Под кожей ревёт ярость, выжигает, опаляя кости. Чистая. Совершенная в своей беспощадности. Освобождающая, ведь после неё уже нечему гореть. Безупречная. Неразбавленная. Абсолютная ненависть. Они сломали мне жизнь. И сломают твою. Так Люк когда-то ему сказал. Боги не подарок, но других у них нет. По-своему олимпийцы позаботились о потомках, создав лагерь полукровок. А будет ли у них хоть какая-то жизнь, если вернётся древний кошмар из сказок, которым пугают детей? Тело Кастеллана окутывается мягким золотистым светом, словно покрывается тончайшей пленкой, которая постепенно утолщается, превращаясь в нестерпимое сияние. Тишину прорезает тихий рокот, нарастающий с каждой секундой – стоящее вокруг войско приветствует своего повелителя. Хочется вернуть меч и броситься вперёд чтобы не видеть, не знать, что произойдёт дальше. В других обстоятельствах Кастеллана бы провозгласили богом или сожгли на костре. В святом пламени инквизиции. Перси смотрит на это сияние до боли, до рези в глазах, стыдясь своих мыслей, своего неправильного, болезненного восхищения. — Перси, не нужно, — плеча касаются тонкие пальцы с обломанными ногтями. — они же убьют тебя. За спиной стоит Аннабет, такая же перепачканная и истерзанная, сломленная. У неё взгляд затравленного зверя, Джексон не видит его, но чувствует. — Заткнулась, белобрысая, — рычит на девушку следящий за ними телехин. Она боится. Отчаянно, до противных мурашек, покрывших каждый сантиметр кожи. Боится посмотреть на Люка, боится представить, что теперь ждёт их, не последовавших за Кроносом. На земле лежит её мать. Не парит, не восседает. Лежит, как сломанная статуя. Пальцы Афины судорожно сжаты вокруг рукояти несуществующего меча, из полуоткрытых губ сочится золотая пена. Боги не умирают. Не должны. Но тело Афины, нет, не тело - форма, под потусторонней магией извивающихся теней медленно теряет чёткость. Аннабет прижимает ладони ко рту, в её широко распахнутых глазах безостановочный поток почти осязаемого ужаса. Перси кажется, что они стоят на огромной коробке, и детонатор именно в её руках, что в ярком сиянии он видит быстро сменяющие друг друга цифры, ведущие обратный отсчёт. Он не может броситься вперёд и просто умереть. Вероятно, их скоро казнят, а пока ещё Перси отвечает за своих людей. Он им нужен. Джексон ободряюще сжимает руку Аннабет. В центр площади, где некогда стояли двенадцать золотых тронов, выносят большую медную чашу. Её принимает фигура, закутанная в плащ, для человека двигающаяся излишне резко, рубленно, как марионетка, которую дёргает за ниточки неумелый кукловод. Потускневшая, покрытая патиной, древняя даже на вид, в тонких бледных руках чаша смотрится зловеще. Фигура наклоняется над ней, бормочет что-то, понемногу повышая голос до свистящего, потустороннего шёпота. Это была ночь летнего солнцестояния, самая короткая в году, но тьма густая, мрачная, обволакивающая. По глазам режет вспышка пламени. Перси до боли сжимает челюсти, чтобы не заорать, чтобы не потребовать остановить происходящее. Он бросает взгляд на обломки трона Посейдона. Если бы отец пришел на эту битву, а не сражался с Тифоном, все могло бы сложиться иначе. — Принеси его мне, — снова этот пробирающий до костей шёпот. — и да начнется ритуал. Золотая плёнка отрывается от кожи Кастеллана, перетекая на стоящий ниже закрытый гроб, окутывая его сверкающим ореолом. Полубог слегка качается, как если бы ему вдруг стало тяжело стоять. Черты его лица становятся тоньше, скулы острее, на мраморно-белую кожу возвращаются краски, и, Джексон уверен, золотые глаза вновь приобретают оттенок предгрозового неба. Он все ещё жив, все ещё здесь. Кронос не поглотил его. Люк спускается по разрушенным плитам, и Перси чувствует, что впервые за эту бесконечную ночь может вздохнуть. Злость и раскаяние бьют сильнее стали. Они ведь стоят на обломках будущего всего человечества по его вине. Джексон так надеялся на возвращение Люка, будто все сразу стало бы, как раньше. Кастеллан добился, чего хотел, изменил порядок, золотые троны разрушены, боги будут ещё долгие столетия восстанавливать силы, зачем возрождать древний злобный ужас, жаждущий мести? Этого недостаточно. Люк ведь хотел не ослабить богов, а уничтожить, низвергнуть. Смертному это не дано. Из-за мельтешения спин и других конечностей вокруг Перси не видит, что происходит с тех пор, как Кастеллан спустился с разрушенного тронного зала. Монстры шипят, шумят, нетерпеливо порыкивают, сдвигаясь куда-то, открывая вид на площадь, где стоят другие полубоги. Те, кто оказался по ту сторону баррикад. Многие из них успели получить первую помощь, перевязать раны, они скалятся, насмехаясь над бывшими соседями. Джексон даже знаком с некоторыми: две девочки, ещё удерживающие в руках луки с наложенными на тетиву стрелами, когда-то были в его отряде на захвате флага, мальчишка со шрамом на подбородке и ожогах на руках всё никак не мог освоить собственные силы и просыпался по ночам от запаха дыма, пугая соседей. Среди них не только непризнанные. За Люком пошли многие. Невольно Перси замечает выбивающуюся из общей массы радостных лиц картину. На руках у Накамуры тело Силены. Эфан крепко прижимает к груди её голову, прячет лицо в каштановых волосах, слегка покачиваясь. Перси не знал, что они дружили. Как выяснилось, он вообще многое не знал об этой девушке. Джексон бросает взгляд на Клариссу. Крис что-то тихо, но очень настойчиво говорит ей, удерживая за плечи, а потом и вовсе тянет куда-то, но Ла-Ру вырывается, отталкивая его. Почему стоящие вокруг монстры не вмешиваются? Аннабет не позволили даже заговорить. Стоящая перед Перси ламия резко опускает кинжалы и отползает в сторону. Под её чешуйчатым хвостом хрустят расколотые щиты с символом лагеря. Вокруг снова тишина. Слышны лишь шаги. Ему не надо смотреть, чтобы знать, кто к ним приближается. В руке ещё зажата ручка, его не додумались разоружить. Один удар - и все закончится. Все они убийцы… Джексон поднимает голову и встречается взглядом с абсолютно серыми, без единого золотого пятна, глазами, от которых не то, что голова кругом – мир переворачивается. — Ты уже победил. Остановись, — Перси крепко сжимает ладони, так, что что суставы белеют. Что бы дальше ни было, его не простят. Не до конца. Не сейчас, может быть, никогда. Он сделал выбор, хуже того – победил. Боги не простят свой павший чертог. Свергнутые владыки, обречённые в бессилии блуждать у подножий тронов. Смерть и кровь не простят полукровки. Но, может, если Кронос не возродиться, всё получится исправить? В серых глазах мелькает сожаление, но быстро скрывается за ресницами, а когда полубог снова смотрит на Перси, в них уже нет и тени сомнения. — Меч, Джексон, отдай его, — голос Люка звучит ровно, но в протянутой руке едва заметна дрожь. Вокруг сгущаются тени, ползут по примятой траве мерзкими щупальцами. Молча, сжав зубы, Перси роняет ручку в подставленную ладонь. — Мой клинок, — блондин поворачивается к Аннабет. Чейз стоит, опустив взгляд, будто не может поверить в происходящее, но, когда Люк касается её плеча, хватает его за запястье. Перси только дергается вперед, а тени уже смыкаются перед ним, разъединяя их руки, шипя, как разъярённые змеи. А Кастеллан, обернувшись на колыхнувшихся вперёд тварей, рявкает, чтобы те стояли на местах. Джексона словно электричеством бьют. Под тысячу вольт, как когда он взгромоздился на трон Посейдона. Потому что Люк испугался. По-настоящему испугался, что те просто разорвут дочь Афины. — Люк, пожалуйста, хватит, — в её голосе слышна надежда. Та же, что никак не отпускает Перси. Ведь не может же Кронос на самом деле воскреснуть? — Не заставляй меня повторять. Девушка вздрагивает, словно от удара, но отдает нож, что когда-то Люк сам подарил ей. А тот уходит, ни разу не обернувшись. На возвышение выносят гроб. Массивный, испещрённый древними рунами. От него исходит золотистый ореол — не свет, а что-то живое, пульсирующее, чему нет места на земле. Две закутанные в плащи фигуры монотонно тянут заклинание, их голоса сливаются в один гулкий речитатив, от которого в висках стучит, а желудок сводит тошнотой. Люк поднимает меч. Лезвие сверкает в воздухе — и падает в чашу с огнём. Пламя взмывается и ревёт, выбрасывая вверх серебряные искры. Они зависают в воздухе, мерцая. Огонь замирает, словно нарисованный. Нож, что отдала Аннабет, заставляет языки пламени сперва почернеть, а затем позеленеть, будто те напитались ядом. Обрывается речитатив. И Кастеллан падает, как подкошенный. Чейз приглушённо вскрикивает, бросается вперёд, но Перси успевает перехватить её за талию, не даёт вырваться, крепко прижимает к себе. Что-то с хрустом ломается под рёбрами. Джексон и сам не может оторвать глаз от неподвижной фигуры на земле. Вставай. Вставай же! Мечи и копья, направленные в их сторону, заставляют сделать пару шагов назад, утягивая за собой блондинку. По её щекам катятся слёзы, грудь сотрясают глухие рыдания. Монстры в плащах переворачивают пылающую чашу на гроб, болотная субстанция обволакивает крышку, и там, где раньше были золотые символы, проступают бурые капли крови. Перси чувствует, как волосы по всему телу поднимаются дыбом. Одна из фигур скидывает плащ, позволяя ткани упасть на грязную, покрытую коркой землю, и встаёт на колени, складывая крестом руки на груди. Остальные повторяют за ней. Капюшоны падают с их голов, и Джексон слышит тихий шепот Нико: «Араи». Духи проклятий. — Перси, кажется, всё катится туда, где солнце не светит, — его за руку дёргает Гроувер. Джексон поворачивается к сатиру, чувствуя, как где-то в горле бьётся сердце. Этот грохот накрывает, как лавина, заглушая собственные мысли. У Ундервуда обломаны рога, кровь залила половину лица, и теперь стягивается сухой коркой, сползая полосами от затихающего дождя. — Да, всё очень плохо. — И какой у нас план? — Мы проиграли, чёрт возьми, нет у нас плана, — Нико оборачивается по сторонам, но никто не обращает внимание на их тихий разговор. От гроба к араям тянутся пульсирующие красные нити с золотыми вкраплениями, упираются точно в центр импровизированных крестов, выстреливают в стороны, переплетаясь. Сбиваются в комок, и бесполые фигуры осыпаются чёрным пеплом. Налетевший ветер подхватывает его, собирает в большой сгусток. По ушам больно бьёт вибрация, Перси успевает зажмуриться, но даже сквозь плотно закрытые веки его ослепляет вспышка, прорезавшая ночной мрак. А затем раздается вздох того, кто не должен был проснуться. — Повелитель! — порождения Тартара преклоняют колени перед Кроносом. Чудовища падают ниц, их когтистые лапы впиваются в обугленную землю, спины сгибаются в неестественных углах. Ликующие голоса разрывают воздух. Титан похож на Аида. Или это Аид похож на него. Может, поэтому его и сослали править подземным царством. Кронос с наслаждением вдыхает пропитанный гарью воздух, проводит ладонью по лицу, волосам, касается бороды, гулко смеется, протягивая руку над ещё тлеющим огнём. Кронос ступает вперёд, и на мгновение Перси ловит себя на мысли, что Аид - лишь бледная тень своего отца. Тот же пронзительный взгляд, те же резкие черты, но в Кроносе есть что-то древнее. Нечеловеческое. Из его собственной тени растёт коса. Её лезвие не блестит, это само время, спрессованное в оружие. Исчадия Тартара бьют мечами о щиты, издавая победный, потусторонний вой. Жуткие звуки, затрагивающие что-то похороненное глубоко внутри, вызывающие животный ужас. Но вот Кронос требовательно вскидывает руку, и многотысячная армия умолкает. — Какое… приятное зрелище, — Кронос останавливается напротив Зевса, касается его щеки, и кожа бога трескается, как высохшая глина. У Перси ноги словно прирастают к земле, а в груди копится липкое, тяжёлое чувство - страх вперемешку с отчаянием. Пройти такой путь от прыщавого задрота с дислексией, над которым смеялись в школе, до лидера войска полубогов ради того, чтобы умереть вот так? Не в бою, а… так? Боги. Они ещё здесь, но не те, какими Перси их знал. Тени Морфея и Гекаты, теперь послушно вьющиеся вокруг Кроноса, что-то делают с ними. Зевс мерцает, как гроза в человеческом обличье, его черты расплываются в молочном свете. Афина сама становится тенью с совиными глазами, слишком острыми для этого мира. Аполлон и Артемида - два силуэта, один золотой, другой серебряный. Дионис кажется ближе всех к реальности, но и его фигура дрожит. Гермес едва виден, будто наполовину ушел за грань. Боги уже мертвы. Просто ещё не пали. Они смотрят сквозь пространство, будто битва за Олимп идет где-то ещё, в другом слое реальности, а здесь находится лишь отголосок их воли. Перси чувствует, как в его руках замирает Аннабет. Её пальцы впиваются в него до боли - сначала просто дрожь, потом железная хватка, будто она вот-вот рухнет, если не будет за него держаться. Он следит за её взглядом. О, боги. Просто... Господи. Блять. Боже. Лёгкие горят огнём. Он не может вдохнуть. Не может выдохнуть. Воздух застревает где-то в груди, колючий, как битое стекло. Он заставляет себя дышать. Резко, с хрипом. И вместе с этим на него обрушивается... Облегчение. Не просто волна — потоп. Затапливает каждую клетку, каждый атом его тела, вымывая страх, ярость, всё. Кромсает изнутри, не оставляя ничего. И тогда тень шевелится. Черное пятно на фоне черных же стен. Оно отделяется, вытягивается, становясь человеком. Люк Кастеллан должен был стать жертвой. Прахом. Памятником человеческой глупости. Но он стоит. Дышит. Смотрит в глаза титану, и в этом взгляде есть что-то... неправильное. Неестественное. Что-то, от чего у Перси холодеет спина. — Полубоги больше не нужны. — голос Кроноса раскатывается громом, но теперь в нем слышится металлический призвук, как скрежет ножа о камень. Тени вокруг него смыкаются, образуя живой плащ из шипов. — Их следует стереть с лица земли. Кастеллан делает шаг вперед. Всего один. Но этого достаточно, чтобы тени опасливо отпрянули, втянули вьющиеся вокруг клубы. — Они не враги, а возможность, — его голос режет тишину. Кронос застывает. В его глазах внезапная пустота, словно кто-то выключил свет в глубинах веков. — Возможность? — мрамор под ногами титана трескается звездой. — Я - время. Я - αναπόφευκτο*. Чем мне могут быть полезны полукровки? — Проложить путь к миру, который вы, повелитель, хотели построить, — рука Люка описывает дугу, указывая на руины оплота греческих богов и поверженных олимпийцев. — можно сжечь все. Но что останется? — Его взгляд скользит по рядам тварей Тартара. — Они? Вы хотите править разоренной пустыней? Перси чувствует, как Аннабет цепенеет рядом. Он сам едва дышит. Это безумие, Люк говорит так, будто ведет переговоры. Кронос медленно сжимает кулак. В воздухе проступают серебряные нити, само время натягивается, готовое порваться. — А полубоги, — Люк поворачивается к ним, его взгляд скользит по победившим и побеждённым, будто они едины. — могут быть единственной связью между двумя мирами, которую вы хотите уничтожить. Тишина. Такая густая, что Перси слышит, как стучит кровь в висках. Кронос наклоняется к полубогу. Голос титана теперь тише шёпота, но ветер далеко разносит его слова, каждый звук несет в себе угрозу: — Ты просишь милости для своих? Или... — лезвие косы приподнимает подбородок Люка, оставляя тонкую красную полосу. — ...пощады для моих врагов? Тех, кто предал и тебя? Перси видит, как напрягаются мышцы на руках Кастеллана, как белеют костяшки его пальцев. — Я предлагаю путь, — голос Люка ровный, но в каждом слове лёд. — не пустошь. Империю. Порождения Тартара не дадут той силы, что питает богов. Она идёт от людей, которые сейчас не помнят и не верят. Убить всех – не тирания, не реформизм... Просто резня, за которую возненавидят. И тогда Кронос... смеётся. Его смех режет пространство, как лопасти вертолета. — Зато другие будут поклоняться. Докажи, — он отступает, и тени расступаются перед ним. — что твои щенки стоят этой милости. Люк поворачивается к своим людям. Десятки глаз смотрят на него с надеждой, со страхом, с благоговением. — Они уже доказали, — он бросает взгляд на разрушенный Олимп. — Мой верный слуга… — тени ползут за титаном, волочатся толстыми канатами по земле. — ты стоишь здесь и говоришь мне, что делать? — Я бы не посмел, повелитель, — Люк опускает голову. Титан задумывается. На секунду. На две. Вдруг издает гортанный щелчок, его рука взмывает вверх, и армия тварей взрывается рёвом. Кронос говорит что-то тихо, так, что за стуком мечей и щитов слов не разобрать, и как-то меняется. Как будто… нет, Перси не понимает. Кронос продолжает говорить, а у Люка каменеет лицо. Титан поворачивается к войску. Он боится? Древний бог, считавший собственных детей недостойными наследниками, теперь боится полукровок? Что-то идет не так. Кастеллан выиграл... и проиграл. Перси чувствует, как внутри всё холодеет. Монстры движутся, рассекая их группу на части, словно ножом. Кто-то кричит, падает, Джексон чувствует, как чьи-то когти впиваются в его куртку и швыряют в сторону. Он, не успев сгруппироваться, выставляет перед собой ладони, обдирая кожу о твёрдую землю. — Ты как? — Нико хватает его за плечи, поднимая на ноги. Перси молча кивает, быстро окидывая взглядом оставшихся: Нико, Аннабет, Кларисса, Поллукс, Крис, Уилл, незнакомая девушка с окровавленным лицом, Коннор, Миранда. Десять. Где остальные — неизвестно. — Бой! Бой! Бой! Крики разрывают уши, разносятся по телу толпой предательских мурашек. Перси поворачивается к Аннабет. Её лицо белее снега, губы сжаты в тонкую дрожащую линию, а в глазах паника. Не просто страх, а дикая, всепоглощающая буря, которая вот-вот сломает. Она не дышит, пальцы судорожно сжимают рукоять кинжала, но Перси видит, что она не чувствует его в руке. Он резко поднимает её запястье, прижимает ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Тонкие пальцы сминают футболку, цепляются из последних сил. — Я... — Дыши. Он притягивает её ближе, лбом касается светлых волос, закрывает дрожащие руки своими. — Мы ещё не проиграли. Какая чистосердечная ложь. Но она делает вдох. Глубокий. Рваный. Живой. Он чувствует, как напряжение в груди разрывает изнутри, как каждый крик, каждое столкновение вибрирует в теле. Земля под ногами дрожит, воздух пропитан запахом страха и крови. — Они заставят нас биться друг с другом? — Кларисса подходит ближе, её голос рвётся сквозь грохот. — Нет, — Крис качает головой. — нас тридцать девять. Нечётное. Значит, выживших отдадут монстрам. Или в рабство. На импровизированную арену выталкивают пленников. Гроувер. — Нет! Перси рвётся вперёд, но Нико хватает, крепко удерживая за плечи. — Ты им не поможешь, только умрешь понапрасну! — его голос хриплый, почти сдавленный. — Это бойня. Мы обречены. Кроносу нужно шоу, и он его получит. Десять шагов до края круга. Десять полукровок — тех, кого Перси знает. Может, не всех любит. Но как можно просто стоять и смотреть? Циклоп выходит в круг. Мантикора выпрыгивает с другой стороны. Это конец. Даже если они убьют одну тварь, на её место встанет другая. Гроувер кричит, и Перси чувствует, как что-то рвётся у него внутри. Он бессилен. — Я не сдамся так просто, — голос Нико разрезает гул толпы, резкий и чёткий, как удар клинка. Гарпия поворачивает к нему клюв, глаза мерцают жёлтым огнём. — Твоё время придёт позже. Перси не успевает среагировать, раздаётся хруст. Циклоп разрывает сатира пополам одним движением, как ветхую тряпичную куклу. Гроувер… Нет. Не Гроувер. Ундервуд еще жив, ползет от циклопа вперед спиной, загребая ногами. Это не важно, потому что Перси падает на колени, его тело выгибается в немом крике. Желудок сводит спазмом, во рту вспыхивает вкус желчи. Всё кончается так же быстро, как началось. Кровь ещё струится с когтей мантикоры, а минотавры уже тащат вторую десятку. Их оставили напоследок. Какой чести удостоились, язвит где-то в глубине сознания Перси. Стоять здесь. Ждать. Знать, что сейчас разорвут кого-то ещё: Коннора, Поллукса, эту девочку с рваной раной на лбу… Гроувер. Где Гроувер? Его тела нет на арене. — Достаточно. Голос Кроноса разливается по полю, замораживая всё на своём пути, скользит по позвоночнику ледяной змеей. — Оставьте их пока. Посадите в цепи и в клетки. Пусть подумают о возможностях. Быть может… — он разводит руки, словно дарует им невиданную возможность. — к ним обратится голос разума. Посмотрим, как долго твои принципы проживут в моих подземельях. Последняя фраза брошена Кастеллану, застывшего среди своих людей. Войско ворчит, разочарованно переминается. Никто не смеет ослушаться. — Приберите здесь. Их куда-то уводят. Перси раньше никогда не был в этой части дворцового комплекса, даже не знал, что тут есть сеть туннелей. Когда тяжёлые двери подземелий захлопываются за спиной, грохот арены растворяется, словно его и не было. Только капающая вода напоминает, что это не конец. Хуже всего эта тишина - будто там, наверху, их уже забыли. Идут они не дольше десяти минут. В зале, выбитом прямо в камне, от пола до потолка растянулись большие металлические клетки, даже одна из которых слишком велика для десяти полубогов. Куда увели остальных выживших Перси боится представить. Здесь темно и прохладно. Под потолком несколько зарешеченных окон, в которых виднеется уже светлеющее небо. Дверь с другой стороны с грохотом распахивается. В проеме друг за другом маячит пара скелетов с пустыми глазницами, в их руках металлические браслеты, покрытые в круг мерцающими символами. На темном металле они переливаются от голубого до фиолетового, притягивая взгляд. Есть в них что-то гнетущее, Перси совсем не хочет знать, для чего нужны эти браслеты, очень уж на наручники похоже. — На колени, — голоса нежити звучат, как скрежет камня по камню. — Что это? — хмуро спрашивает Нико. Один из скелетов наотмашь бьет тупым концом факела по лицу ближайшего пленника - Коннора. Тот падает, кровь заливает подбородок. — На колени. В тишине все они опускаются на пол. Скелеты тупы и исполнительны, не стоит попусту тратить силы, которых и так почти не осталось. Если у безмозглой нежити есть приказ, она будет ему чётко следовать. — Так что это? — шипит Миранда, дергаясь, когда холодный металл смыкается вокруг руки. Теперь, после выполнения поручения, есть шанс, что им ответят. — Подарок от Гефеста, — тварь важно кивает. — больше никакой магии. Перси стискивает зубы, когда браслет защелкивается на левом запястье. Магии? Этот тугодум действительно сказал «магия»? Рейчел Элизабет Дэр называла их способности магией, и тогда это звучало забавно, но чтоб скелет-Спарти, буквально выращенный из зубов дракона, не знал, как это работает… Второй щелчок подобен раскаленному пруту, всаженному прямо в мозг. Следом приходит она. Боль. Нарастающая, жгучая. Будто кислоту по каплям вливают в вены. Перси вздрагивает, чувствуя, как что-то внутри гаснет. Вода. Он её не чувствует. Нигде, ни капли. — Ох, — Нико резко бледнеет. Аннабет безмолвно смотрит на свои руки, а затем хватается ладонями за виски, тихо постанывая. — Не могу... ничего не чувствую... — Уилл давится словами. — Ей тоже? — скелет тычет в безвольное тело Клариссы. — Или померла? Перси даже не заметил, в какой момент Ла-Ру потеряла сознание. — Она не опасна, — Крис закрывает девушку собой. — оставь. Тот недовольно рычит, но отходит. В дверь протискивается очень толстый юноша, на котором доспех сидит, как на корове седло. Какой храбрец. Пришел, когда опасность точно миновала. — А вы - почетные гости, дети Большой тройки, — полубог гнусаво смеётся, указывая на него и Нико. — для вас уже отдельные камеры готовы. Перси не знает, как его имя, но помнит, что тот присоединился к войне только в этой битве. Джексон сломал ему нос, когда тот лез в какую-то щель. — Куда? — тем временем скелеты уже развернулись, чтобы уходить. — Этих же сказано держать отдельно! Проводите нас и только потом валите. — Нет доступа в пятое крыло, — поворачивается нежить, нависая над полубогом. — Тупая ты кочерыжка, у меня есть! Пока те препираются, Перси поворачивается к Аннабет. — Эй, — он нежно обнимает ладонями лицо девушки, заставляя посмотреть на себя. — все будет хорошо, слышишь? Не сдавайся и помоги остальным. У Уилла не отобрали сумку, они с Поллуксом окажут вам возможную помощь. Мы не знаем, насколько нас разделят, так что, если представится возможность, спасайтесь сами, мы с Нико не пропадем. — Идем! — его дернули за плечо так, что Перси с разворота чуть не впечатался носом в полированную пластину доспеха на скелете. Они ещё увидятся. С ней все будет хорошо. Джексон очень хочет этому верить, когда в последний раз оборачивается на Аннабет. Блондинка уже взяла себя в руки и подобралась, как перед битвой. Вот так, девочка. Мы ещё дышим. Их ведут по узкому коридору, вырубленному в базальте. Стены влажные, покрытые не то слизью, не то плесенью, в воздухе витает запах гнили и железа - кровь здесь проливали часто. Их конвоир-полубог что-то верещит впереди, распинаясь о собственной важности, и Перси понимает, почему его приставили к скелетам – только их не достанет. Под ногами решётчатый пол, сквозь который видны костяные останки прошлых пленников. Каждый шаг оглушительно гремит, отражаясь эхом в полумраке. Факелы чадят, дышать тяжело. Каждые пятнадцать метров стоит пара скелетов в черных доспехах с руническими клеймами, и пока их ведут, Нико рассказывает Перси, что видел такие доспехи на стражниках отца. Они не дают воздействовать на разум носителя. Джексон лишь пожимает плечами, как ему кажется, у нежити и мозгов-то нет. Их пустые глазницы следят за пленниками, а пальцы сжимают шипастые дубины, обмотанные колючей проволокой. В отличие от придурка, сотрясающего воздух, этим все равно, что пленники общаются. Приказа молчать не было. Справится с ними было бы возможно, не заблокируй им чёртовыми браслетами способности. В тени перед очередной дверью стоят две фурии - их крылья сложены, но крючковатые когти подрагивают от нетерпения впиться в плоть при малейшем сопротивлении. Наконец, их подводят к отдельной зоне — прямоугольный коридор с шестью железными дверьми. На каждой из них те же символы, что на наручниках, только тут они светятся тускло-зеленым, а не бледно-фиолетовым. У дверей стоит ещё один незнакомый полубог, с ужасом смотрящий на приближающегося толстяка. — Этих не кормить до приказа. Я сам их в наручники… — Нет, нет, нет, катись, пока цел, у тебя нет сюда допуска. Их заводят в соседние камеры, и когда за Перси закрывают дверь, пропадают вообще все звуки. Стены этой комнаты из того же камня, что и в коридоре. Они покрыты царапинами, на одних еще видна засохшая кровь, а другие словно оставлены клыками. Пол грязный, липкий от засохших пятен. На полу металлическое кольцо с цепью, Перси знает, что это - к ней прицепляют наручники, чтобы ограничить передвижение пленника. Кого здесь держали? Зачем это место на Олимпе, прямо под дворцом? Глаза Перси привыкают к тусклому мертвенно-голубому свечению от грибов на противоположной от двери стены, и даже различают железную кровать с матрасом из соломы. Значит, там есть вода. Ему будто руки отрезали, Джексона с ума сводит невозможность чувствовать собственные силы. Он садится у сухой стены комнаты, чихая от взметнувшейся вверх пыли. Грязнее уже не станет. Перси раздражённо запрокидывает голову, упираясь затылком в твердый камень. Отбитые ребра противно тянет, но переломов, вроде, нет. Он точно предпочтет смерть рабству у какой-нибудь потусторонней твари. А что будет с Салли? Полом? Рейчел? Как они будут жить в мире, где правит древний титан? Холодный камень понемногу вытягивает тепло, и Джексон сам не замечает, как погружается в подобие сна, вздрагивая от звука собственного дыхания. Кажется, через пару часов дверь открывается, заставляя его проснуться. Тело будто простреливают иголки, как бывает от долгого нахождения в одной позе. Слышатся шаги. Перси даже не поворачивает голову. Едва ли его судьбу уже решили. А если и так, что он может? — Только быстро, — бросает незнакомый голос, и дверь захлопывается, вновь отрезая комнату от остального мира. Джексон поднимает взгляд. Металл впивается в кожу от любого движения, но он игнорирует боль, начиная хлопать. Саркастично, медленно. Его голос звучит искусственно, будто чужой: — Овации победителю. Доволен собой? У двери стоит Люк. Одно его присутствие причиняет боль. Она не даёт дышать, не отпускает, цепляется за позвоночник и сжимает, пока кости не начинают трещать. Эта боль невыносима. Хочется вскрыть себе вены, лишь бы выпустить её наружу, чтобы она вытекла вместе с кровью. Блондин пересекает расстояние за несколько шагов, опускается на корточки, берёт его запястья. Щелчок. Браслеты с грохотом падают на пол. Перси вздрагивает, через него будто пропустили ток, от кончиков пальцев до рёбер, искры под кожей, жар, гул, мир резко становится ярче, четче, острее. А ведь у Кастеллана нет ключа. Люк подхватывает его под локоть, помогает встать. Благодарность острая, колючая, как заноза под ногтем. Какого чёрта он здесь? Просто... какого? Почему делает вид, что ему не всё равно? Злость вновь просыпается где-то на глубине, урчит, перекатывается, требует разорвать, сломать, не отпускать. Это он во всем виноват. Джексон вырывает руку и бьёт без предупреждения. Впечатывает кулак в солнечное сплетение блондина, вышибая дух, до боли сжимая зубы, задыхаясь от ненависти. Позволяет гневному крику сорваться с губ. Толкает Кастеллана к стене, подходит вплотную, упираясь локтем в каменную кладку, рукой давит на горло, недостаточно сильно, чтобы тот не мог вздохнуть, но достаточно, чтобы не дать выбраться. Чтобы не сбежал, чтобы увидел, почувствовал. — Зачем? — Вода резонирует вокруг, сливаясь с его яростью. Она рвётся наружу, собираясь в смертоносный ком. — Во имя всех богов, блять, зачем?! Джексон приближает свое лицо к Люку, пусть для этого и приходится приподняться, чтобы сравнять линию их роста. Пытливо всматривается в серые глаза, до мельчайших подробностей изучает их, но нет, ни единой золотой искорки в них нет. Вокруг слышится далекий гул, как перед штормом, низкий и протяжный, вибрацией отдающийся во всем теле. Перси отпускает его горло, но тут же бьёт раскрытой ладонью по каменной кладке, выпуская накопившуюся злость. По стене бежит трещина, а из-за спины, из неизвестно когда появившейся бури вырывается шквал воды, обрушивается на полубогов, заливает все вокруг, застилает глаза, почти сбивает с ног, но Джексон не отходит, продолжает дрожать от ярости. — Они все погибли! — голос срывается на крик. — Знаю. Одно простое слово накрывает почище только что пережитой бури. Перси делает шаг назад. Вода понемногу утекает в трещины пола. — Ни хрена ты не знаешь. Мы ведь сдались, почему их убили, а нас нет? Что за игры? Думаешь, мы станем служить Кроносу? — Сейчас на это нет времени. Времени у него нет. Такой…такой пиздец. Так нахера ты приперся сюда, освободитель чертов? Он замахивается, чтобы снова ударить, но руку легко перехватывает сильная ладонь и дёргает, заставляя впечататься в горячее, мокрое тело. Держит за плечи в подобии объятий. Ну да, первый удар Кастеллан пропустил, потому что заслужил. Джексон чувствует, как сбивается дыхание Люка. Так же, как его собственное. Перси кладет ладони на стену позади блондина, опускает голову, упираясь лбом в его ключицу, не обращая внимание на холодную, мокрую ткань футболки. Зажмуривается до разноцветных кругов под глазами. Они ведь в равной степени могли сегодня умереть. И его самого бесславный конец ждёт в ближайшем будущем. Так зачем пришел Кастеллан, попрощаться? Облегчить душу? Извиниться? Да, смешно. — Перси, — нарушает тишину его тихий голос. — Ради Создателя, заткнись, — Джексон поднимает голову и чувствует, как сердце пропускает удар. Становится душно, как перед самой сильной грозой, что бушует в глазах Кастеллана. Так близко… Где-то под кожей взрывается часовой механизм, ведущий обратный отсчёт. Перси перестает дышать. В Тартар всё. Он целует губы Люка так, словно не было между ними этой жгучей, ослепляющей ненависти, раз за разом толкающей за черту. Она так долго, невыносимо, бесконечно долго жгла душу раскалёнными углями, что её отсутствие кажется чем-то преступным, постыдным до жжения под черепной коробкой. В груди бешено бьется сердце, словно очнулось от летаргического сна, колотится о ребра. Люк обхватывает его лицо ладонями, сильно, жестко, почти рыча, почти до боли впиваясь губами ему в рот. Перси задыхается от нехватки кислорода, но знает, что не отойдет и на шаг. Потому что там ничего нет. Там пустота. Нельзя назад, только вперед, в очищающее пламя ярости. Оно перерождает, выворачивая ребра наизнанку, остаётся гореть кровью на потрескавшихся губах. Необузданная, срывающая все тормоза потребность. Не отпускать. Это как смертельная болезнь в стадии временной ремиссии. Из груди блондина вырывается глухой стон, и от этого звука у Перси внутри все переворачивается. Он тянет его на себя, ещё больше сокращая дистанцию, сводя её к минимуму, так близко, что грудью чувствует, как быстро колотится чужое сердце, пальцами зарывается в светлые волосы, не позволяя отстраниться. До боли, до исступления целуя обветренные губы. Руками опускается вниз, дёргает футболку, оголяя линию живота, пробирается под ткань, скользит вверх по мышцам, вдоль ребер, то мягко дразня, то сжимая до синяков. Зубы Люка прихватывают его нижнюю губу, оттягивая, проходя языком, слегка всасывая. Это, блять, разрывает на куски. Выворачивает. Бешеная дрожь по спине и животу, пожирающим огнём скручивающаяся в узел. — Чёрт, Перси… — его шепот хриплый, глухой, низкий. Рычащий. Новый поцелуй, быстрый, влажный, Люк пытается отстраниться, сжимая зубы, шипяще втягивает в легкие воздух. Тяжело дышит приоткрытым ртом, закрыв глаза, сильнее подаваясь вперед. — Чёрт, — укус в скулу пускает по телу сладкую судорогу, как падение в пропасть, как удар милосердия. Перси поворачивает голову, ловит ртом чужие горячие губы. Ещё раз, снова лихорадочно целуя. Растворяясь в поднятом смерче эмоций, в прерывистом дыхании и полыхающих серых глазах. Поддаваясь прикосновениям, жадно прижимаясь, требуя ещё. Ладонь Люка ложится на линию челюсти, обжигает прикосновением выемку под ухом. Прошившее с головы до пят желание отзывается нарастающей, невыносимой пульсацией в паху. — Время! — слева со скрежетом открывается дверь. Резкий звук врывается в их замкнутый мир. Перси моргает, пытаясь собрать мысли воедино - веки тяжёлые, губы горят, в ушах стук ополоумевшей крови. Дверь открывается внутрь, прижимая их к стене, и на мгновение создаётся иллюзия, что они спрятаны, что этот угол ещё принадлежит только им. Люк отстраняется первым. Будто в замедленной съёмке. В его расширенных зрачках плавает туман, но Перси видит, как проступает холодная ясность. Люк смотрит, словно видит его впервые - изучающе, настороженно, будто не понимает, как они вообще оказались в этом положении. На губах металл и соль. Кровь. Его или Люка? Для Перси реальность возвращается обрывками: скрип двери, шаги за стеной, липкий холод пота на спине. Он делает резкий вдох, и воздух обжигает лёгкие, напоминая, что нужно дышать. Что нужно двигаться. Его руки разжимаются, отпуская Люка, губы ещё помнят вкус его кожи. Кастеллан отходит на шаг, затем на другой, его руки опускаются вдоль тела. Перси съезжает на пол по твердой стене, потому что ноги не держат. Он не будет ничего объяснять, не будет извиняться, пусть считает это последней прихотью приговоренного. Кастеллан проводит ладонью по мокрым волосам в попытке придать им какое-то подобие порядка, возвращает на лицо невозмутимое выражение и идёт к выходу. Чуть задерживается у порога, словно хочет что-то сказать. Бросает взгляд из-под полуопущенных ресниц и молча выходит. Но Перси знает, что означает этот упрямый взгляд. У него, как всегда, есть план.