Lacrimosa

I hate feeling like this

I'm so tired of trying to fight this

I'm asleep and all i dream of

Is waking to you

Tell me what you will listen

Your touch is what i'm missing

And the more i hide i realize

I'm slowly losing you*

Пальцы подёргиваются, будто по ним пускают разряд за разрядом. Под рёбрами хаос. Словно тысячи игл впиваются в нервы. Перси зажмуривается, давит на глаза запястьями, пытаясь вытравить это чувство. Его руки в светлых волосах. Дыхание Люка - горячее, сбивчивое – горит на коже. Пиздец. Думай о чём угодно, только не об этом. Не о его губах. Этих-проклятых-блять-губах. Осколки самоконтроля рассыпаются в пыль. Он сходит с ума в этом жужжащем кошмаре. — Что это было? — хрипит он в пустоту. Голос глухой, как из-под воды. Перси откидывается на стену. Мурашки по спине, по рукам. Холодный камень не гасит пожар внутри. Он никого так не целовал. Сжигая все мосты. Голодно, безумно, жадно. Даже Аннабет... Даже её он не целовал так. Имя бьёт хлеще кнута. Смех на пирсе. Губы, перепачканные земляникой, тёплые, липкие. Солнечная. Простая. Понятная, как море в штиль. А Люк – эпицентр бури. Кулак обрушивается на камень. Раз. Второй. Кровь на костяшках не приносит облегчения, только ясную, знакомую боль. Глаза горят, но слёзы не приходят. Лишь сухое жжение. Жизнь ломает тебя, швыряет о стены. Проверяет на прочность. А когда выдыхаешь - расцвечивает мир красками. Перси никогда не верил, что такое возможно. Что желание может быть таким. Рвущим душу. Пьянящим. Уничтожающим. Он делает резкий вдох, заставляя себя оглядеть камеру ещё раз. Не сейчас. Не в этом каменном гробу, где мысли рвутся, а душа горит. Грубый базальт стен, ни щелей, ни трещин. Потолок слишком высок, даже на шаткой кровати не дотянуться. Сколько времени прошло? Без солнца. Без звуков. В бесконечной тишине, прерываемой сердцебиением. Он пытался считать удары, но после сотни сбился. Перси не знает, когда за ним придут. Если придут. Взгляд скользит к металлическим обручам у стены. Он ненавидит эти браслеты. Ненавидит их вес, холод, высасывающую душу пустоту. Теперь они кажутся легче. Но легче — не значит безопаснее. Люк не должен был приходить. Он рисковал. Ради чего? Мысль резанула болью - вдруг всё это лишь план Кроноса? Иллюзия надежды. Как лезвием по рёбрам. Это кажется слишком настоящим. Или ему просто хочется верить. — Ты мог попасться из-за меня, придурок, — шёпотом в пустоту. Внутри злость поднимается. Горячая, слепая. Хочется кричать, крушить, рвать. Лишь бы отпустило. Люку не стоило здесь появляться. А он пришёл. Ответил. Перси швыряет браслеты об пол.  Звон - как трещина в черепе. Джексон должен думать о себе, а не о том, что ждёт Кастеллана, если тот пошёл против приказа Кроноса. Браслеты лежат на каменном полу, тускло поблёскивая в слабом свете биолюминесцентных грибов. Перси резко встаёт, шатаясь. Темнота плывёт перед глазами. Он хватается за стену - холодный, шершавый базальт колет кожу. Что будет, если надеть их снова? Замкнутся намертво? Но если он не наденет их… Чёрт, Перси… Хриплым шёпотом, горячим дыханием в губы. Вот уж действительно. Чёрт, Перси. Он поднимает один браслет, ощущая под пальцами гладкий, отполированный металл. — Идиот... — шипит он сквозь зубы. Зачем Кастеллан это сделал? Зачем рисковал? — И я не лучше. Перси снова смотрит на руки. Металл - как насмешка. Холодный. Молчаливый. Готовый сжать запястья до боли. Щелчок застёжки - как выстрел. Секунда. Другая. Сердце стучит в висках, в горле, в кончиках пальцев. Только холод, ползущий под кожу. Грибы моргают. Короткая, едва заметная вспышка. Перси медленно поворачивается. Грибы. Эти мерзкие наросты ведут себя странно. Будто живые. Светятся тускло, ритмично. Раз в три секунды загораются чуть ярче. Как… примитивные часы. Перси приседает, морщась от запаха сырости и кислятины. Мицелий оплетает стену кружевами. Перси проводит пальцем по скользкой поверхности, и гриб дёргается, выпуская облако светящихся спор. Покалывание. Онемение. Ещё и ядовитые. Солома, обёрнутая в гнилую ткань - слабая защита, но лучше, чем ничего. Приходится поднять край футболки к лицу, споры висят в воздухе густой взвесью. Соскребая склизкую массу, он обнажает участок стены. Причудливое углубление, заполненное бледным мицелием. Форма выемки... никакой водный поток не мог оставить таких следов. Точно, вода. Перси прижимает ладонь к камню, ища знакомое ощущение влаги в порах, но чувствует одну пустоту. Лишь где-то в глубине... что-то откликается. Древнее, неповоротливое. Словно эхо другой реальности. И это не имеет ничего общего с обычной гидрокинезией. Особенно учитывая, что с Люком он воду уже... Стоп. Не надо. Перси снова прикасается к стене. Ничего. Ни странного резонанса, ни едва уловимой вибрации. Холодный. Слизкий. Обычный камень. Очищенный участок теперь виден. Неровный, ломаный узор, будто вырезанный в спешке. Не природный. Рукотворный. Фосфоресцирующий сок пропитывает тряпку. Тусклый свет разливается по пещере, и тогда он видит руну. Одна из тех, что мелькали в древнем словаре Аннабет. Она бы сразу поняла. Она всегда понимала. Взгляд скользит вниз, к основанию стены, где грибы растут плотнее. Солома кончилась, осталась лишь гниль, но он всё равно опускается на колени. — Чёртовы грибы... Споры липнут к рукам, жгутся крапивой. Грибница рвётся, трещит, расступается. И проступает оно. Лицо. Не скала, не иллюзия. Человеческое. Мёртвое лицо. С впитывающим взглядом пустых глазниц. Пульсирующий мицелий шевелится в черепе, запах становится густым, сладковато-прелым, с нотками разложения. Тёмная, высохшая кожа, словно пергамент. Губы отсохли, обнажая зубы, неестественно белые в голубоватом полумраке. — Боги... Перси резко подаётся назад. Нога скользит по склизкому полу, уезжает вперед, задевает мумию**. Хруст. Из-под руки мертвеца выкатывается бронзовый цилиндр размером с ладонь. Пять вращающихся колец. Те же символы, что на стене. Те, что он не умеет читать. Криптекс. Руны будто вибрируют под пальцами. Ситуация странная. Если мумия - пленник, почему у него не отобрали криптекс? Почему бросили здесь? Забыли? Этот предмет явно важен, если даже в последние секунды его не выпустили из рук. Скрежет металла. Дверь камеры с грохотом распахивается. Перси едва успевает спрятать находку под футболку, за пояс штанов. Двое полубогов в доспехах с эмблемой Кроноса вваливаются внутрь. — Шагай, Джексон. Тебя хотят видеть. Они даже не смотрят на тело в углу. Хотя, в полумраке его все равно почти не видно. В коридор выводят Нико, бледного, с тёмными кругами под глазами. Его взгляд - немой вопрос. — В порядке, — коротко бросает Перси, сам внимательно оглядывая друга. Его браслеты все ещё светятся. Коридоры сливаются в сплошную полосу. Он считает повороты, запоминает каждую трещину в стенах. Бесполезно. Отсюда не сбежать. И вдруг, за очередной дверью, появляется свет. Яркий, режущий, после синевы грибов и чадящих факелов. Перси щурится, на миг ослепнув, поднимает руку, загораживая глаза. — Перси? Аннабет. Они все тут. Знакомые лица в окружении вооружённых полубогов. Её глаза, распухшие от слез, смотрят только на него. Она делает шаг вперёд, но один из стражников грубо хватает девушку за плечо: — Никаких объятий, принцесса. Чейз вырывается, браслеты агрессивно вспыхивают, заставляя её отшатнуться с подавленным стоном. Перси чувствует, как сердце замирает. Они всё это время в браслетах. Когда их взгляды встречаются снова, в глазах Аннабет нет страха - только искренняя, неистовая радость. Всё внутри переворачивается. Он не помнит, как оказывается рядом. Руки сами тянутся к ней, обнимают, проверяют - цела ли? — Я думала... — шепчет она, вцепляясь в его футболку. — Мы все думали... Он целует её в макушку. Запах лимона. Моря. Горечь дыма. Перси улыбается. Настоящая. Не мираж, не грёзы. — Я плохо говорю, или что? — дёргают уже его, и Перси едва сдерживается, чтобы не покалечить полубога. Скрипнув зубами, демонстративно поднимает ладони. Нельзя, Перси, терпи. Никто не должен знать про браслеты. — С тобой всё в порядке? — ещё один внимательный взгляд на девушку. — Да, — улыбается Аннабет. — теперь всё хорошо. Только сейчас он замечает остальных: Гроувер с перевязанной головой, Поллукс и Уилл поддерживают под руки бледного Коннора. Миранда нервно перебирает край футболки. Все здесь. Все живые. Кроме… — Где Кларисса? — Перси обводит взглядом ребят. — И Крис... Аннабет переглядывается с Ундервудом. — Перси... — Хватит трепаться, жрать хотите или нет? Еда. Слово бьёт по сознанию. Ноги сами несут его за охранниками по коридорам, и Перси ловит себя на том, что нюхает воздух. Дверь распахивается. Пахнет хлебом. Кашей. Хреновым растворимым кофе, который сейчас желаннее амброзии. Тело реагирует раньше разума: слюна наполняет рот, желудок сжимается болезненным спазмом. Гроувер уже хватает хлеб, стараясь не попасть зубами по пальцам. Перси пытается есть медленно, но это не так просто. Хлопок двери, скрежет ключа. Они одни. С простой, но долгожданной едой. С солнечным светом, слишком ярким после темницы. И тысячей вопросов. Аннабет не отпускает его руку. — Они не били тебя? — её пальцы дрожат. — Никто не приходил? Ты… Он молча качает головой. Никто. Только грибы. Только мертвец в стене. Ложь. Густая, обволакивающая, застревающая в горле. Как сказать, что он видел его? Что в конце концов всё полетело к чертям. — Перси? — Аннабет пристально смотрит на него, и он понимает - чувствует. Всегда чувствует. Джексон переводит взгляд к окну, на глиняную миску в своих руках, куда угодно, лишь бы не смотреть ей в глаза. В том мрачном подземелье было по-своему проще. Там он хотя бы не врал самому светлому человеку в своей жизни. Если он ошибся… Если это всего лишь очередная уловка сына Гермеса… Все они обречены. Как же бесит эта их с Люком старая игра. Даже сейчас, когда разум корчится в сомнениях, в груди теплится глупая надежда. Может... просто вдруг... Кастеллан совершит чудо и вытащит их из этого ада. Не его - так Аннабет. Хотя бы её. — По поводу Криса, — тихо говорит Гроувер, подходя ближе. — он... ушёл. — Что? Как это? — Перси моргает, будто не расслышал. Или не поверил. — Ага, — сатир делает странный жест. — забрал Клариссу и ушёл. — Он... забрал Клариссу? Гроувер отводит взгляд. Аннабет замирает, её пальцы слегка сжимают его руку, но он уже не чувствует прикосновения. В ушах белый шум, нарастающий, как прибой перед штормом. — Да, — сатир вздыхает. — они просто... ушли. То есть, он её унес. Она отключилась так странно, знаешь. В смысле, это же Кларисса, а тут просто отключилась… Мозг отказывается складывать эти кусочки в целое. Крис. Всё это время он притворялся своим. Сражался рядом. Видел, как их окружили. Как на них надели браслеты. И молчал. Она и так не опасна. Оставь. Скелет послушался. Без вопросов. Перси сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Не Криса жаль - чёрт с ним, с этим гермесовцем. Но Кларисса... — Мы не знаем всей истории. — Знаем достаточно, — голос Перси звучит глухо. — его отпустили. Состояние Клариссы... какое удобное совпадение. Он резко встаёт, задевая стол. За стеклом слепящее солнце и собственное искажённое отражение. Глупо. Оказывается, даже скептицизм имеет пределы. Он же видел странности в поведении Криса, но списал на общую паранойю. И теперь этот просчёт горит во рту привкусом горечи. Кларисса. Упрямая, несгибаемая, бьющаяся до последнего. Та, что могла одним взглядом поставить на место любого. И теперь "просто отключилась"? В висках стучит от злости, не столько из-за Криса, сколько из-за собственной беспомощности. Аннабет встаёт рядом, касается плечом. — Она справится, — шепчет она. — ты же знаешь. А в глазах та же тревога. Потому что на войне нет ничего опаснее, чем довериться не тому человеку. Особенно, когда тот умеет находить слабые места. Знала ли Ла-Ру? Нет. Она не предавала. — Если он её... — голос срывается, и Перси делает длинный вдох. — Чёрт. Именно этому их учил Гермес, да? Находить уязвимости. Использовать. Аннабет стоит рядом. Не обнимает, не утешает, просто становится вровень, чтобы в тени анфилады их отражения слились в стекле. Её молчание громче любых слов. Она понимает, что эта вспышка не совсем о Родригесе. И от этой молчаливой поддержки становится тошно. Перси не хочет, чтобы она читала его, как открытую книгу, понимала лучше, чем он сам. Тем более... особенно, если это касается Люка. Комната погружается в тягостное молчание. Нетронутый кофе в жестяной кружке Чейз уже остыл, оставляя на поверхности маслянистые разводы. Нико поднимается. — Что ты... — начинает Аннабет, но ди Анджело обрывает её жестом, двигаясь вдоль стены. Скользит пальцами по грубой кладке. Его движения методичны, почти механистичны. — Та дверь. Мне кажется, или… Она распахивается настежь. Никакой охраны у входа. Лёгкий ветерок доносит запах стоячей воды и… роз? Гроувер нервно топчется сзади. — Это точно ловушка. — Сомневаюсь. Нико показывает на едва заметные следы на каменном полу - чьи-то ботинки оставили отпечатки, ведущие наружу и обратно. Аннабет проводит пальцем по замку: — Его не взламывали. Перси выходит первым. За порогом зелёный сад. Аккуратные дорожки, искусственное озеро, цветочные клумбы. Конвойные стоят живым периметром в отдалении, явно давая им пространство, но не выпуская из виду. Их позы расслаблены, пальцы лежат на рукоятях мечей. Ни одного монстра в поле зрения. Рядом кованая ограда, за которой угадываются следы вчерашней битвы. Перси оглядывается на пруд. Их силы блокированы, но его браслеты не работают. Может, это шанс? Он гасит этот всплеск. Даже если прорвутся, с Олимпа так просто не уйти. — Какая красота, — шепчет Чейз, касаясь нежно-розового бутона. Озеро. Деревья-утопленники. Розы, цветущие под водой. Война добралась и сюда, просто приняла изящные формы. Аннабет тянет его к воде. Её пальцы - льдинки на запястье. Охранники не препятствуют. Внутри осколки. Что-то рвётся в груди с каждым вздохом. Что-то важное, что раньше казалось накрепко пришитым. Вода неподвижна. Совершенна, будто застывшее время. Аннабет в его объятиях - единственный якорь в этом океане безумия. Перси закрывает глаза. Даже если выживут, если вырвутся... Ничего уже не будет "как прежде". — Всё будет хорошо, — руки смыкаются за спиной у девушки. Хочется верить, что все пройдет, что это лишь помутнение, которое скоро исчезнет. Горькая улыбка кривит его губы. Сколько он уже твердит себе эти слова? Пять? Шесть лет? Каждый раз, когда их с Кастелланом пути пересекались, он клялся себе, что в этот раз будет иначе. Что не вздрогнет, когда меч блеснёт в солнечных лучах. Когда Люк кинет в него улыбку, как дротик. Перси зарывается лицом в мягкие светлые волосы. Где-то в глубине, под слоями гнева и разочарования, живёт хроническая тоска. Самое время для экзистенциального кризиса, Джексон, просто браво. Он сжимает кулаки, пока ногти не впиваются в ладони. Всё хорошее между ними давно мертво. Есть только глухая боль. Время не лечит. Просто привыкаешь. Гроувер подходит к ним, говорит что-то, но слова теряются в гуле крови, бьющей в ушах. Всё его внимание там, на другой стороне сада, где появляется несколько силуэтов. Один знаком ему слишком хорошо. Перси сильнее прижимает к себе девушку, как щит, как барьер, за которым можно спрятаться. Кто-то окликает Люка - громкий, развязный голос. Коротышка, идущий рядом с ним, хлопает блондина по плечу. Смех. Ну, да, они же победители, хозяева положения. Люк не смеется, Песри вообще не уверен, что хоть раз слышал его искренний, настоящий смех. Их взгляды встречаются. Мир сужается до ледяных серых глаз. Перси чувствует электрический разряд, обвивающийся вокруг костей, сворачивающийся вокруг органов. Он ощущает присутствие Кастеллана так остро, что это просто убивает. Люк медленно проводит взглядом по фигуре Аннабет, прижавшейся к Перси. Его губ касается тонкая усмешка. Перси прикусывает щеку - солоновато-горький привкус резкий, отрезвляющий. Не пялься на него. Отвернись. Отвернись, мать твою. Аннабет что-то шепчет. Холодные пальцы на шее. Губы, прижимающиеся к его рту - сухие, поспешные, отчаянные. Будто это последний поцелуй перед расстрелом. А, может, так и есть? Перси автоматически отвечает. Ладони на талию. Мимолётное касание языка. И пустота. Абсолютная. Блять. Пустота. Ему могло бы понравиться. Обычно нравилось. Но это зудящее желание отстраниться… Он ведь любит эту девушку. Всегда думал, что любит. Её губы пресные, безвкусные, как старый пергамент. Прикосновения дарят покой, а не пожар. Будто перед ним воспоминание, а не живой человек. Взгляд скользит мимо её лица, блуждает по саду - и натыкается на Кастеллана. И вот тогда - взрыв под рёбрами. Мир на части. Пальцы сами сжимают пряди её волос, ощущая тепло, ощущая… Каждой клеткой, каждым оголённым нервом чувствуя его взгляд. Перси резко отстраняется, расцепляя руки. Глаза Аннабет - растерянные, раненые - царапают глотку ледяной крошкой. Прости. Прости меня... — Кхм, ребят, — Гроувер неловко улыбается. — может, не сейчас? Не лучшее время. Перси даже благодарен за это неуклюжее вмешательство. — Когда, по-твоему, настанет подходящее? — голос Аннабет удивительно ровный. Он уже не различает слова - только приглушённое эхо чужого спора. Потому что к ним идет Люк. Солнечные лучи путаются в его растрёпанных волосах. Создают золотистый ореол, будто нимб. Иронично. Он выглядит уставшим. Солнце не скрывает глубокие тени под глазами. Пеплом запачканы не только джинсы - ресницы тоже будто припорошены серой пылью. На ботинках засохшие комья темной грязи. Где он был? На развалинах Олимпа? С Кроносом? В Тартаре? Его походка, бесшумная и невыносимо уверенная, грохотом набата отзывается у Перси в голове. Когда Кастеллан останавливается напротив, Джексон с трудом возвращается в реальность. Только сейчас замечает, что Гроувер куда-то исчез. — Нужно поговорить, — голос блондина звучит устало. — без... лишних глаз. Аннабет отступает за спину Перси, её ногти больно царапают локоть. — Я теперь "лишняя"? — смешок звучит неестественно высоко, почти истерично. — Просто подожди в зале. Браслеты... — взгляд Люка чуть дольше, чем надо, останавливается на запястьях Перси, — ... пока остаются. Уголок совершенных-чёрт-подери-губ дёргается. Перси хочет спрятать руки в карманах, но тогда ткань слишком чётко очертит криптекс. А он так и не показал его Чейз… — Позови Нико, и идём. — Подожди меня там, ладно? — Перси поворачивается к Аннабет. — Скоро всё узнаем. Её глаза - два бездонных озера, в которых он камнем идёт на дно. Слишком понимающие. Слишком проницательные. Кажется, сочувствующие. Перси делает шаг, закрывая собой девушку. Его пальцы скользят под пояс, вытаскивая криптекс. Одно мгновение - и холодный металл оказывается в её ладони, прижатый её же пальцами. — Спрячь... — его голос тише шелеста листьев. Она не вздрагивает, не выдаёт ни единым движением. Только зрачки резко сужаются. Мурашки бегут по спине ледяными дорожками, когда Аннабет наконец отворачивается. Облегчение. Тягучее, липкое, стыдное облегчение растекается по венам тёплым ядом. Проникает в капилляры, разносится по телу, заполняя лёгкие. Чейз уходит, и он чувствует, как вместе с ней исчезает часть его самого. Та часть, что ещё верила, что всё может быть просто. Но в этом новом мире, где боги пали, обнажается она. Правда. Выворачивающая внутренности. В клочья раздирающая грудную клетку. Голодно урчащая под взглядом серых, как грозовой шквал, глаз. Они идут за Люком, его спина - прямая, неприступная линия - будто высечена из того самого олимпийского мрамора. Перси кажется, что их ведут на эшафот. Усмешка трогает его губы. Оставь надежду всяк сюда входящий. Домик в глубине сада выглядит нелепо уютным. Белые стены, черепичная крыша. Он будто сошёл с открытки. Воздух внутри пахнет ладаном - густым, смолистым, с горьковатой сладостью- и чем-то ещё. Чем-то давно забытым. Солнечный свет рисует на полу золотистые прямоугольники. За окном виднеется пруд, где только что стояли они с Аннабет. Вода блестит расплавленным серебром. Отдельный домик в цветущем саду, в десятке метров от дворца богов... Слишком скромный для небожителя, слишком уютный для служебного помещения. Чей он? Эфан сидит на диване, перебирая страницы какого-то дневника. Он поднимает голову, откладывая книгу. — Как ночь прошла? — Надевай, тогда обсудим, — Нико встряхивает запястьями так резко, что браслеты звенят кандалами. Люк исчезает на лестнице, сливаясь с тенями второго этажа. А возвращается, держа в руках потрепанную папку с облупившимся тиснением. — Читайте. Пожелтевшие страницы пахнут чернилами и чем-то ещё - горьковатым, как дым от костра. . Его собственное лицо смотрит со снимков: после тренировки, в бою, у затухающего костра. Аккуратные пометки на полях: "Реакция на стресс…", "Выброс силы…", "Восстановление - выше нормы…". И что это за херня? Какие-то… исследования? На них, что, опыты ставили? Гнев поднимается откуда-то из глубины, начинает бурлить кипящим маслом. Нико берёт свою фотографию, медленно, намеренно мнёт уголок снимка, пока бумага не трещит по линии сгиба. — И кто корреспондент? — в его голосе почти не ощущается вибрирующая во взгляде угроза. Действительно. Тут десятки фотографий, кто-то же их снимал? Люк откидывается на спинку дивана, потирая висок. Золотой луч скользит по его лицу, ресницы отбрасывают длинные тени. — Доступ к этим данным имеют очень не многие, — говорит он тихо. — О, мне сразу так полегчало, — язвит Перси. Веки Кастеллана приподнимаются. Усталость. Не просто физическая, а та, что въелась в кости, проглядывает в каждом его жесте, в каждом сдержанном вздохе. А Перси чувствует, как напряжение растекается по плечам, готовое взорваться. — Где Крис? — его голос низкий, сдавленный, будто чужой. — Полагаю, уже зализывает раны. Рука у вашей подруги тяжелая. — Не увиливай. Люк бросает на него взгляд - укоризненный, насмешливый, и что-то щемит у Перси в груди. Этот взгляд годами прожигал насквозь, то осуждая, то дразня. Провоцируя. Не надо. Не смотри так. Он хмурится, отворачиваясь. О чём они вообще говорят? — Куда он её дел? — Нико будто подставляет ему плечо, видя, что сын Посейдона отрывается от реальности. Кастеллан раздражённо приподнимает бровь. — Ла-Ру никто силой не удерживает, если ты об этом. Всё с ней в порядке. Перси открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но Эфан опережает его. Резким движением расстилает на столе огромный лист пергамента. Бумага шелестит, как змеиная кожа. — А давайте вспомним, зачем вообще тут собрались? — Накамура прижимает углы шлифованными обсидиановыми камнями, и те начинают светиться, формируя над столом полупрозрачный купол. Перед ними не просто рисунок - сложнейший инженерный чертеж, испещренный золотыми линиями. В правом нижнем углу сквозь бумагу проступает печать "CONFIDENTIAL". Золотые линии мерцают под куполом, изгибаясь в воздухе. Лёгкая вспышка превращает схему в голограмму. — Это не теория. Мы два года проверяли модель, — его палец стучит по точке пересечения потоков. — разрушали артефакты, измеряли последствия. Сила не исчезает, а перераспределяется. — Баланс нельзя нарушать, — продолжает Люк. — когда боги пали, их сила не исчезла. Почему, вы думаете, олимпийцы так тряслись над своими тронами? Видите линии? Это энергопотоки. Его голос глубокий, спокойный, и на мгновение Перси чувствует, как что-то в нем отзывается - старая привычка слушать, казалось, давно похороненная. Он резко откидывается на спинку стула. Сердце колотится под рёбрами отчаянно, как крылья птицы, бьющейся о стеклянный купол. Так громко. Навязчиво. Он уверен, все слышат этот предательский стук. Комната плывёт перед глазами, как мираж в пустыне. Они уже стояли так же – и совершенно иначе. Плечом к плечу над картами и схемами. Юные, наивные, верящие в общее дело. Поправка. Это он был юным и наивным. Пока мир не разломился пополам, оставив между ними пропасть из предательства и крови. Перси до боли в пальцах сжимает подлокотники. Пожалуйста. Не сейчас. Не здесь. Он годами хоронил воспоминания. Утрамбовывал в самых тёмных уголках сознания, как археолог - опасные артефакты. А теперь, под бархатным голосом Люка, мертвецы восстают один за другим. Накамура пододвигается ближе, указывает на точки пересечений. — Троны – накопители и стабилизаторы. Когда их уничтожили, баланс нарушился и теперь будет восстанавливаться. Слова несутся мимо сознания. Перси не слышит, не хочет слышать. Его взгляд упорно скользит к Люку. К его рукам - шрамы, которых не было раньше. К его лицу - усталость, которую он не скрывает. Блондин выкладывает на стол кристалл. Камень касается дерева с тихим стуком и вспыхивает изнутри. Свет пульсирует в такт их дыханию. То ярче, то приглушеннее. Будто живой. — Что это? — Осколок с трона Зевса, — Люк проводит пальцем по острой грани. — стабилизатор. В целом виде таких практически не осталось. Этот почти не работает. Между ними повисает молчание, густое, как перед грозой. Перси чувствует, как начинает ныть голова. Что-то в этом камне... что-то сильно не так. — Он что-то показывает? — Нико недоуменно разглядывает осколок. Люк поворачивает кристалл к свету. Внутри что-то шевелится - не отражение, а скорее… молния? — Нет. Только проводит, — голос блондина становится привычным, равнодушным. — накапливает и стабилизирует силу. Мы использовали такие, когда искали закономерности. Эфан перебирает бумаги на столе, но его взгляд прикован к камню - и к Люку. — Какие ещё закономерности? — ди Анджело тянется к столу, но блондин прикрывает кристалл ладонью. — Связь. Между тронами и нами. Голубые искры пробегают между его пальцами и поверхностью осколка. — Не трогай, — его голос звучит неестественно ровно. — они как магниты для нашей энергии.  Взгляд пробегает по запястьям Нико. — Особенно - когда на тебе такие украшения. Эфан слегка качает головой - едва заметное "нет". Люк стискивает челюсть. — Мы теперь, что, батарейки? — Нико скрещивает руки. Да, Перси тоже бы очень хотел это знать. Люк и Эфан переглядываются. Молчаливый спор, длящийся доли секунды. — Ты близок к истине, — наконец говорит Эфан. — с разрушением тронов система ищет новые точки равновесия. И находит их... в нас. — Я ничего не чувствую, — упрямо заявляет Нико. — С падением богов и уничтожением стабилизаторов поток высвободился, - продолжает Эфан. Не сразу, не одномоментно - но теперь он проникает в тех, кто связан с богами. Особенно - с Большой тройкой. Перси хмурится. Он не уверен. То, что он почувствовал там, в темнице… То далекое эхо, что коснулось его на каком-то ином уровне. Речь об этом? И Нико не чувствует из-за браслетов? — А Талия? — Разорвала связь, когда присоединилась к Охотницам. Её не коснется, они завязаны только на Артемиду. — То есть, — у Перси всё сильнее болит голова. — мы втянуты в это просто по праву рождения. И Кронос знает? — Предполагает. Сегодня на рассвете он отправил первый отряд в Лабиринт. Ищет проводники. — Зачем? — Чтобы взять контроль. Поймать этот поток. — И, если ему удастся... — Нико обрывает себя, не закончив. — Уничтожит нас всех. Где-то в саду кричит птица. Одинокий, надтреснутый звук. Перси вдруг осознает, что ладони горят. Пальцы снова подрагивают. Сперва на правой, а чуть позже - на левой руке. Он сжимает их в кулаки, но дрожь не уходит. Люк и Эфан коротко переглядываются в безмолвном диалоге. Синхронно. Привычно. А у него внутри что-то шевелится - колючее, неприятное. Царапает рёбра острыми коготками. — Зачем ты нам это рассказываешь? — сам не ожидал, что в голосе прозвучит такая обреченность. Хочется уйти, заорать, остаться, умолять. И что со всем этим делать? — Потому что Кронос всех нас перебьёт просто для перестраховки, — голос Эфана звучит, как заученная мантра. — а вам нужно будет учиться контролировать новую силу. — Ночью... — Повезло, — Эфан резко поворачивается к Люку, заставляя того откинуться назад. По лицу Кастеллана пробегает тень. — нам всем очень сильно повезло. Джексон ловит момент, когда челюсть блондина напрягается - тот явно хочет что-то сказать, но молчит. Сдерживается. Перед Эфаном. С каких это пор Кастеллан кого-то слушается? Почему Накамура вообще здесь? Они что, правда... друзья? Ладонь непроизвольно прижимается к ноющей груди. Под пальцами горячая кожа и бешеный ритм сердца. — На везении далеко не уедешь, — Нико разрывает фотографию пополам. — проклятье. И что нам делать с этим? Да. Ты прав, дружище. Проклятье. Комната начинает теряться - краски расплываются грязными пятнами, звуки отдаляются. Мир блекнет. Воздух. Надо на воздух. Он вылетает в сад, сгибаясь пополам, заходясь кашлем. Розы пахнут тленом. Сладковато-гнилостным запахом открытого гроба. Виски колотит в такт с сердцем. — Сними их. Чужие пальцы калёным железом сжимают запястья. Его пальцы. Знакомые до боли, чужие до тошноты. — Ты… — больше хрип, чем слово. Застревает в горле, мешая вдохнуть. — Перси, сними эти грёбаные браслеты, — в голосе Люка непривычно звучит тревожная нотка. Его руки задирают выше. Тихий щелчок. Грохот металла. Воздух. Резкий, обжигающий. В клочья раздирающий лёгкие. — Что с ним? — голос Нико тонет в нарастающем гуле. — Всё нормально. Пальцы Люка на его лице - единственное, что ощущается реальным. Тёплым. Живым. Кажется, перед глазами не пелена, а слёзы. — Иди к остальным. — Не… Головокружительная пустота. Резкий рывок - кто-то ловит его на лету. И тьма.