Lacrimosa

Я бью зеркала и живу в темноте,

За что ты так любишь ту тьму, что во мне*

Вытащить Кроноса из Тартара было непросто. Когда разложившиеся останки в саркофаге начали обрастать плотью и призывать легионы тьмы - стало сложнее. Настоящий ад наступил, когда титан вселился в сознание Люка. Дышать по приказу. Убивать по указке. Улыбаться, когда хочется кричать. Превращать себя в эхо чуждой воли. День. Месяц. Вечность. В те редкие секунды, когда контроль ослабевал, Люк ловил себя на надежде: он уже мертв. Просто марионетка без нитей, всё ещё дергающаяся. Тень, выполняющая волю титана. Спасибо отцу-обманщику за долбаный дар - единственное, что оставило ему каплю контроля. Хотя, окажись перед ним Гермес, Люк вонзил бы ему в горло кинжал. Не раздумывая. С наслаждением. Медленно - чтобы тот успел почувствовать, как золотая кровь заполняет легкие. Так же медленно, как Кастеллан сходил с ума. Иногда он мечтал умереть. Вырваться из полумертвого небытия. Перестать, наконец, слышать в голове древнего титана. Люк знал, что смерть придет. Она всегда была неподалеку. Просто умереть нужно в правильный момент. Олимпийцы спорили на пирах, полукровки тренировались в лагере, смертные жили своей слепой жизнью. Мир держался в хрупком равновесии - стеклянный шар, уже давно треснувший, но еще не рассыпавшийся. Его тело разрывалось. По венам бежали золотые молнии, скапливались в глазах, пока те не загорались неестественным светом. Боль стала привычной - та же сила, что ломала его, заставляла заживать раны. Были в этом кошмаре и плюсы. Кронос не сомневался в его преданности. А Люк тонул в ненависти, ярости, отчаянии. Лишь бы тот не почувствовал, что в его душе еще осталось что-то живое. Хотелось, чтобы всё просто закончилось. Тогда он не знал, что выживет. Это стало сюрпризом. Для всех. Особенно - для него. Уж он-то не ставил на себя. Полубоги не побеждают. Люк видел их - детей, обречённых с первого вздоха. Умирающих в тёмных переулках, так и не узнавших, зачем родились. Ищущих одобрения равнодушных родителей. Все полукровки разменная монета в вечных склоках богов. Армия Кроноса разрушила Олимп. Боги слабели, но не исчезали. Если дать им время оправиться - всё начнётся сначала. Те же ошибки. Те же бессмысленные смерти. Кастеллан не мог этого допустить. Титан уже отправил охотников. Его монстры рыскали по миру в поисках бежавших олимпийцев. Без богов не будет новых обреченных детей. Без титанов - только стихии, вышедшие из-под контроля. Разве это не лучше вечной войны? Кронос и сам скорее утопит мир в крови, чем освободит полубогов. Одни хозяева сменятся другими - более жестокими, лишёнными иллюзии человечности. Нельзя позволить этому случиться. Всё это не месть ради мести. Талия посмеялась бы, узнав, как глубоко засела их юношеская мечта обрести настоящую свободу. Кронос хотел убить Люка сразу. Уничтожить их всех, наплевав на нерушимость договора. Титан посчитал смертного полукровку угрозой. Но в тот миг, когда древняя сила сжала душу Кастеллана, что-то дрогнуло. Связь - непредвиденная, невозможная. Неизвестная. Зловещая. И он отпрянул. Парадоксально, но именно эта связь удержала Кроноса от удара. Они почувствовали... многое. Кромка реальности чуть не разорвалась. Древний бог и полукровка не равны по силе. Но Люк стал точкой опоры. Одной из немногих. Необходимой. И если Кронос уничтожит его - сам рухнет следом, сметенный энергией мира. У них были планы, что делать после воскрешения титана, когда Люк умрет. Кастеллан не знал деталей, опасаясь, что тот вытащит это из его головы. Ни в одном из просчетов ему не удавалось выжить. И что делать с непрошеным подарком судьбы, Люк не представлял. Кронос мог уничтожить всех полубогов, кроме него. Титан умен, тысячелетия в Тартаре научили его терпению. С ним можно разговаривать, что важнее - договариваться. Он согласился с полезностью полукровок – тех, кто воевал за его возвращение. Другие же… Кастеллан открыто считал их слабыми и бесполезными, не всех, конечно, большинство. Титан просто избавился от них в эдакой форме развлечения для своих приспешников. Почему Кронос не уничтожил всех остальных? Люк не знал. Каждая версия была хуже другой. Возможно, он ждал. Смотрел, кто склонит голову, кто побежит, кто встанет рядом. Но зачем ему полукровки, раз он своих-то детей считал недостойными? Если полубоги подчиняться, титан оставит все, как есть? Убедить его будет сложно, но попытаться стоит. Да, они воевали друг с другом за свои идеалы, но Люк мечтал о свободе, а не о геноциде. Деление на своих и чужих будет стоить им существования. Сейчас все не так. Сложнее. Воспринимается… иначе. Теперь, после обретения титаном изначальной формы. Кронос терпелив, мстителен, изобретателен. Он заточил старших богов в собственную тюрьму и открыл охоту на их многочисленных отпрысков. Тех, кто воевал против него в первой Олимпийской. Сброшенные в Тартар, потерявшие колоссальную долю своей мощи, вынужденные подпитываться едва заметными искрами былого величия, они не способны что-либо сделать. Младшие боги, не имеющие трон на Олимпе, со временем ослабнут и потеряют бессмертие. Иначе вся эта затея с возвращением титана не имела бы смысла. Люк уверен, что тот не забудет о полубогах, сопротивлявшихся его возвращению. Как и о тех, кто предпочел битве мнимую нейтральность. Полубоги, оставшиеся в лагере в день последней битвы, в глазах Кроноса едва ли лучше тех, кто выступил против него открыто. Знает ли Кронос, что основной поток божественных сил, вырвавшихся в энергетический план мира, уходит в полукровок? Догадывается? Эта сила и приз в гонке без финиша, и затягивающаяся удавка. Она уже расширяет энергоканалы, укрепляет тела, перестраивает их на совершенно ином уровне. И процесс едва начался. Те, в ком золотой крови всего пара капель – непризнанные, и те, чей божественный родитель наплодил внушительный выводок, едва ли получат заметный привес силы. Ей нужно учиться пользоваться. Тренироваться. Сдерживаться. И, в нужных дозах, сбрасывать обратно в мир, чтобы никто не заметил. Особенно - Кронос. У Нико и Перси нет шанса остаться в стороне, чем больше пройдет времени, тем сильнее станет поток. Как нет его и у самого Люка: из-за связи с Кроносом он получает куда больше, чем положено сыну Гермеса с его многочисленным семейством. Сейчас положение полубогов куда более шаткое, чем было раньше. Они нужны, пока полезны, так что времени на подготовку и раздумья не просто мало, его практически нет. Эта мысль грызла, оставляя привкус горечи. Сейчас Кронос еще слаб и ограничен в своих силах, а Люк больше не один, запертый в собственном агонизирующем теле. Ему казалось, будет проще, если он наконец перестанет бороться в одиночку. Вместо облегчения на плечи давит груз ответственности. Раньше он рисковал лишь своим рассудком, теперь – всем миром. Эфан как-то наткнулся на упоминания о браслетах-блокираторах - творении Гефеста. Не только бога-кузнеца, но и мастера хитроумных ловушек. Отвергнутый матерью, нелюбимый женой, осмеянный другими олимпийцами за свою инаковость, временами Гефест создавал поистине страшные вещи. Он ненавидел Ареса за измены Афродиты. И создал артефакты, подавляющие способности его последователей - воинов-берсеркеров, черпающих силу от бога войны. Блокирующие их связь. «Оковы Тисифоны». Неудивительно, что Гефест назвал их в честь одной из эриний, карающей за слепую ярость. Как иронично – полубогов может спасти творение против им подобным. В мастерской Гефеста эти браслеты были актом мести. А могут стать спасением. Алебастр как-то нацепил их на Люка еще в самом начале - когда Кронос только начал обживаться в его сознании. Браслеты неожиданно сработали, погрузили титана в безмолвную тьму. Как показала практика, одеть на него их должен был именно Торрингтон. Возможно, кровь Гекаты в его жилах создавала эту причудливую лазейку. С каждым применением риск становился безумнее. Они балансировали на лезвии - один неверный шаг, и Кронос раскроет их жалкий фарс. И все же, Люк возвращался к оковам снова и снова, с каждым разом чуть больше теряя себя в пустоте. Хуже физической боли - будто тебя лишили конечностей и ослепили, оставив лишь фантомные воспоминания. Подвести Кроноса к мысли, что пленников стоит заключить именно в эти браслеты, оказалось неожиданно просто. Достаточно было изредка - практически случайно - думать о гипотетической невозможности чувствовать свою силу. И искренне приходить в ужас. Оковы не дали божественной энергии найти путь в полубогов на Олимпе. У самого Люка вплотную к телу лежал осколок стабилизатора. Получилось? Кастеллан провел несколько часов в туманном полузабытьи - механически отдавал приказы, разыгрывал спектакль полного контроля. Выторговал клочок свободы - не для лагеря, для своих. Помог устроить Силену, при взгляде на которую к горлу ком подкатывал. Она почти умерла. В последнее время у нее все почти. Живые эмоции, что раньше переливались через край, едва теплились. Будто она боялась почувствовать – и развалиться на части. Когда эта красавица без тени страха вызвалась шпионить в лагере, они смеялись до слез и звали ее Барби-партизан. Яркая, добрая, влюбленная в жизнь. Смерть Бекендорфа сломала ее. Она не живет. Скорее, существует. «Ты обещал! Говорил, что Чарли не пострадает!». Ее рыдающие крики еще звенят у него в ушах, грудь горит от ударов маленьких кулачков. Люк знал эту боль очень хорошо. Знакомую до тошноты тяжесть под ребрами. Чарльз сам нарвался, но едва ли это волновало Боргард. Если бы он тогда, после ее признания и робкого поцелуя... Но "если бы" не лечат. Люк давал слово защищать ее. А теперь девушка едва дышала после клыков титанического змея. Дура. Куда полезла? Хотела погибнуть - и не видеть, как он умирает? Неужели думала, что без Бекендорфа, без него... все кончено? Будто нет других, кого ее смерть разобьет вдребезги. Наверное, поэтому он ушел. Не мог смотреть на Силену, зная, что уже ничего не исправит. Аннабет он тоже обещал. «Я всегда буду на твоей стороне». Даже если она об этом не узнает. И чем это закончилось? В ее глазах он законченный мерзавец. Люк хотел поговорить с ней, объясниться. Даже забрать с собой. Виноват перед Чейз - во всем. Это не объясняло, почему он сменил охрану нижнего уровня и направился к камере Джексона, а не к ней. Наверное, боялся встречи без привычных масок. Тех, что уже приросли к лицу. В синих глазах Перси – обреченных, измученных – горело столько… боль, ярость, вызов. И какая-то давняя, неприкрытая тоска. Люк не был готов к тому, что эти глаза швырнут его обратно в пучину отчаяния, из которой он едва выбрался. Снять с него браслеты было безумием. Преступлением. Необходимостью. Перси говорил что-то, кричал, хватаясь за него в попытке не то ударить, не то устоять на ногах. Кастеллан и сам ощущал что-то похожее. Такую яркую, ультимативную потребность почувствовать, что он принадлежит себе, что он жив. Люк ожидал удара. Боли. А Джексон его поцеловал. Гул в ушах и холод в ладонях. Горячие губы, разряд в двести двадцать сквозь душу пропустившие. Рука непроизвольно дернулась - хотелось коснуться щеки, зацепить прядь непослушных черных волос, падающих на лоб. Оказалось, целовать Перси... приятно. Люк не сопротивлялся - когда в последний раз он позволял себе такую роскошь? Поцелуи всегда казались ему очень интимными, ослепительно честными. Джексон сделал выбор за них обоих. Тело откликнулось с обжигающей ясностью. Кастеллан давно перестал ограничивать себя в удовольствиях. Только раньше даже случайных половых партнеров в губы не целовал. Судорожный вздох, цепкие пальцы, хлестнувший искренностью взгляд. Люк не стал притворяться, что это случайность. Он определенно его хотел.  Кастеллан вышел из камеры, как пьяный. Даже его люди не могли отвернуться больше, чем на пару минут. Может, и хорошо. А может, жаль.  Кто знает, до чего бы дошли два полубога, отчаянно нуждающихся в забытьи. Кронос пожелал его присутствия. Тронный зал дышал холодом. Титан восседал на черном ониксе трона, его пальцы впивались в подлокотники, оставляя трещины, зарастающие паутиной временных аномалий. Глаза светились ядовитым желтым светом. — Кастеллан. Подойди. Голос Кроноса, словно горные пласты, сдвигающиеся под чудовищным давлением, заполнил зал. Люк ощутил, как по позвоночнику пробежали мурашки - не страх, знакомая до оскомины мощь титанического присутствия. Каждый нерв в его теле звенел, требуя немедленно уйти, скрыться, хотя бы на мгновение вырваться. Его пальцы непроизвольно дрогнули, прежде чем он заставил их расслабиться. Вокруг, в полумраке зала, чудовищные монстры следили за ним внимательными глазами. С голодной настороженностью. Теперь, когда титан обрел воплощение, всем было любопытно, что будет дальше: приблизит ли повелитель к себе мятежного полукровку - или размажет по плитам зала. Кронос наблюдал за ним, не моргая. Черные зрачки пульсировали, будто высчитывая слабое место. — Все полукровки отправятся в лагерь. Пауза. Каменная пыль оседала в воздухе. — Ждать указаний. И суда. Люк знал этот тон. Титан вбивал слова, как гвозди. — Тут останутся только ты и твои офицеры. Это не изгнание. Приговор. Сбросить побежденных в одно место с победителями? Они порвут друг друга в клочья. Он выпрямился, ощущая, как чудовища за спиной замерли в ожидании. — Разрешите нам отправиться с ними. Глаза Кроноса вспыхнули. — Объясни. Люк не дрогнул. — Нужно, чтобы они склонились? Титан медленно повернул голову, не соглашаясь, но и не отрицая. — Дайте время - и они преклонят колени не из страха, а по вере. В этой тишине слышно нетерпеливое дыхание тварей Тартара за спиной. Камень под ногами треснул. — Ты как-то уже пытался их образумить. — Сейчас все иначе. В зале стало так тихо, что Люк слышал, как трещина под ним расползается дальше. — Иначе, — повторил титан, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Его пальцы впились в трон глубже - на этот раз трещины побежали по всему залу, расходясь лучами от его сиденья. — Ты должен быть рядом, мой верный генерал. Война еще идет. Не вопрос. Констатация. Кроносу не нужны полубоги, или нужны не в таком количестве. Слишком мало данных для анализа. Люк почувствовал, как время вокруг замедлилось. Секунды растягивались, шевеление тварей стало едва ощутимым. Титан решил поговорить приватно? — Еще надеешься спасти полукровок? — голос Кроноса зазвучал опаснее. — Или боишься, что без тебя они перережут друг друга? Люк дернул уголком губ. Если согласится с первым - покажет слабость. Со вторым - признает, что не контролирует ситуацию. — Не люблю разбрасываться ресурсами, — ответил он, делая ударение на последнем слове. Кронос медленно поднялся. Его тень, неестественно длинная, поползла по стенам, сливаясь с очертаниями чудовищ. Трещины в камнях медленно зарастали. По соседству, на пару ступеней ниже, стоял пустующий трон. Люк знал, чей он. Не знал только, что у Тифона есть человеческая форма. Как скоро он присоединиться к своему повелителю на Олимпе? — Три месяца, — произнес Кронос наконец. — я даю тебе три месяца. Если после не будет доказательств их лояльности... Титан не закончил. Не нужно. — Будет, — сказал Люк, чувствуя, как его голос звучит чужим даже для собственных ушей. Кронос улыбнулся - медленно, как будто его губы двигались сквозь патоку. — Ты нравишься мне, полукровка. Не разочаруй. Титан рассматривал Кастеллана еще мгновение, а затем махнул ладонью. Время дрогнуло и побежало вперед. Вернулись звуки. Приказ отдан, аудиенция окончена. — Иди. У тебя есть дела. Когда Люк повернулся к выходу, взгляд Кроноса прожигал ему спину. Три месяца. Чтобы спасти тех, кто его ненавидит и тех, кто пошел за ним. Чтобы перехитрить того, кто жил в его сознании. Теперь Люку предстояло обмануть собственный разум - и сделать это безупречно. Или умереть, пытаясь. Дом, когда-то построенный для самых выдающихся оракулов, встретил его тишиной. Снаружи он казался скромным, почти игрушечным - два этажа, покатая черепичная крыша, окна со ставнями. Место для одинокого философа. Первый этаж ещё сохранял видимость нормальности: прихожая, зал, кухня. Стоило подняться по лестнице, как всё менялось. Второй этаж расползался коридорами и комнатами, которых просто не могло быть. Пространство внутри не подчинялось логике: за каждым поворотом скрывались новые помещения, будто дом рос изнутри. Третий, которого снаружи не существовало вовсе, встречал залами с недопустимо высокими потолками. За окнами - облака и далёкие горные хребты. Дом раскрывался, как книга проклятий: последний пролет вел в круглую комнату со стеклянным куполом. Звезды на ночном небе, когда за порогом день. Боги предпочитали держать предсказателей как можно ближе. Одаривать их вниманием, втягивать в свои интриги. Накачивать силой. Заставлять заглядывать глубже, дальше в будущее. Олимпийцы приходили не только за пророчествами. Одних соблазняли - шептали обещания, манили властью. Других брали без спроса. Боги не простили, что им предсказали падение. Аид первым обрушил свой гнев на Дельфийскую пророчицу. Его проклятие превратило Халкиопу в живую мумию - вечную пленницу собственного тела. Казалось бы, ей повезло больше других: она нашла убежище в лагере полукровок. Под защитой Диониса, которому было скучно. Он был зол. Его ломало от вынужденной необходимости следить за полукровками. Досадить своей семье, спрятав опальную пифию, показалось ему отличной идеей. Жриц не убивали напрямую - просто перестали защищать. Запертые на Олимпе, напитанные божественной силой, лишенные воли, они медленно погибали. Их разрывали неуслышанные пророчества, пока сознание растворялось в пустоте. На самом деле, Халкиопе не повезло больше всех. Она не могла сойти с ума. Не могла умереть. Вечно пребывала в агонии осознания, запертая в иссохшей плоти. В этом и была главная жестокость - она едва ли осталась нужной. Слабая. Сломанная. Живая в назидание всем. Как и задумывалось. Оставшись без своих игрушек, олимпийцы пожалели о поспешности. Пророчества никуда не делись. Запечатанные в криптексах, они ждали своего часа. Открывались случайно - никогда дважды в одном месте. Где и как угодно, но не рядом с богами. Стены этого дома помнили многое. Каждая царапина на дубовой двери - не след времени, а отчаянные попытки вырваться. Широкие кровати на втором этаже казались роскошными, но слишком большими для одного человека. Картины на стенах - изысканные, в позолоченных рамах. Сильнее всего бил запах ладана. Густой, удушающий, въевшийся в дерево, в камень, в саму ткань реальности. Не для ритуалов. Чтобы заглушить вонь страха. Этот дом был возведен как пьедестал. А стал склепом для живых. Зная его историю, Люк не мог не заметить символичность ситуации. Кронос выделил для их штаба именно этот дом. Он сидел на диване, разглядывая карту на столе. Три месяца… — Мы не успеем, — Эфан почесал корку от пореза на щеке. Даже не пытался залечить. — Знаю. — Эх, так и не почувствовал вкус победы. Не все олимпийцы были низвергнуты прошлой ночью. Чтобы загнать их в Тартар и реализовать план разделения реальности потребуется куда больше сил, чем есть у полубогов сейчас. Громко. Амбициозно. Невозможно. Именно так можно описать их безумную идею. — Это не победа, — нахмурился Люк. — Тогда что? — Эфан бросил на стол свою карту - красные отметки, последние следы богов, о которых им известно. — Мы не можем запереть их навечно. И не можем позволить Кроносу править. Ему тоже тяжело. Они делят ответственность за возвращение проклятого зла. Если теперь проиграют, у мира будет лет триста передышки - перед тем, как древние вернутся. Яростные. Жестокие. Ненавидящие. Тартар не сможет сдерживать их бесконечно. Просто запереть там тварей, богов и титанов – не вариант. — Значит, нужно изменить ситуацию. Люк посмотрел в окно. За стенами - побеждённые и победители. Они ненавидят друг друга. Но, может, Кроноса ненавидят сильнее? Сейчас и этого хватит. — Ты хочешь их объединить? — Эфан рассмеялся резко, отрывисто. — Да они скорее застрелятся, чем пойдут за тобой. — Не за мной. За правдой. За свободой. Настоящей. Не той, что обещал Кронос. Не той, что дали бы боги. Если они не разорвут связь до завершения становления титана, Люк умрёт. А вместе с ним в хаос погрузится весь мир. Смертное тело просто не выдержит такого потока божественной силы. Если разорвут раньше – Кроноса уже ничто не сдержит. Нет уж. Эфан перережет ему горло раньше. Тогда титан ослабеет, и его можно будет вытолкнуть обратно в бездну. Хотя бы на время. Полубоги должны действовать сообща - нравится им это или нет. Врозь шансов не будет. Они даже в минусе. — Ты рехнулся, — прошептал Эфан. — Вероятно, давно. Кастеллан повернулся к двери. — Я не позволю рассказывать всем, что твоя смерть ослабит его, — бросил Эфан. — Иначе тебя заколют в первый же день. — Я выигрываю каждый наш поединок. — А я и не собираюсь сам в тебя железом тыкать. Тори тебя вырубит, скажет, что так и было. Люк поморщился. С Торрингтоном у них всегда шансы пятьдесят на пятьдесят. Алебастр далеко, но с пространственным артефактом. С Накамуры станется выдернуть его сюда, наплевав на важность задания. — Это нечестно. — Да плевать, — оскалился сын Немезиды. — у меня и так мало друзей, чтобы гробить их по глупости. — Наш лучший план всё равно включает мою смерть. — Это не лучший план, а крайний. И если думаешь, что умрёшь героем - ты дурак. За честь заколоть тебя ржавой вилкой выстроится очередь. — Снова спорите? — сверху раздался голос Криса. Он спускался по лестнице, красуясь свежим синяком на челюсти. — Хорошо она тебя приложила, — присвистнул Люк. — Клэри не оценила “отдельные апартаменты”, — Крис скривился, посмотрел в зеркало. — выгляжу так же, как чувствую себя. — Странно, что не сбежала к своим. — Её лучшая подруга в коме наверху, никуда она не пойдет, — он повернулся к Эфану. — у нас остался антидот? — Уже дали. — Дадим ещё. Эфан исчез на кухне. — Ты как? — спросил Крис. Его взгляд был привычно обеспокоенным. Все они смотрели на Люка так, будто он развалится от одного неправильного движения. Кастеллан попытался улыбнуться. Получилось криво. — Хочу поговорить с Джексоном и ди Анджело. Лучше тебе пока не показываться. Эфан вернулся с флаконом, передал Крису. Тот задержался на секунду, глядя на Люка, но ничего не сказал. Тихо ушёл. Блондин остался стоять у окна. На Олимпе все так же светило солнце, по-прежнему нелепо яркое. Он не обернулся, когда Эфан заговорил: — С ними будет непросто. Ди Анджело не верит никому. А Джексон, кажется, сам не знает, чего хочет. — Они тоже устали от войны, — тихо ответил Люк. — я распорядился, чтобы всех накормили и выпустили. Эфан хмыкнул, не споря. — Если хочешь, я буду рядом. Люк кивнул. — Спасибо. Сад. Розы. Озеро, в котором отражалось насмешливо чистое небо. Кастеллан заметил их первым. Кучку нервно дёргающихся полукровок, уже проигравших главную битву своей жизни. Перси обнимал Аннабет так естественно, будто не целовал Люка с отчаяньем умирающего несколько часов назад. Кастеллан резко остановился. Холодное дыхание скользнуло по шее, цепляясь за кожу. Замерло у седьмого позвонка, намечая удар. Аннабет прижалась к Перси. Её губы дрожали. Он хотел отвернуться. Не успел. Блондинка обхватила его руками, бросила на Люка взгляд покрасневших глаз. И всё равно поцеловала Джексона. Грудь кольнуло. Где-то глубоко... что-то болезненно дрогнуло. Наверное, жалость. К ней. К нему. К себе. Перси тоже посмотрел на него. Люк не успел уловить, что плеснулось в синих глазах. А тот с какой-то поспешностью отстранился от Чейз. Что, стыдно стало? Глупая мысль. Оба знали, что тот поцелуй в тесной камере не значил ничего. Или значил слишком много. Люк сжал зубы. Он не станет ранить Аннабет ещё сильнее. На запястьях брюнета были толстые металлические полосы. Кастеллан не просил надевать их. А Джексон - упрямый, беспечный, вечно лезущий в драку без плана - догадался сам. Губы Люка едва уловимо дрогнули. Спасибо. Слово застряло в горле. Он резко перевел взгляд. Благодарность - роскошь. Для тех, кто ещё верит. Разговор в доме отнял много сил. Люк объяснял последовательно. Спокойно. А внутри закручивался вихрь. Раздражало. То, как они не слушали, не понимали, боялись того, что могло их освободить или уничтожить. Как всегда. Он ненавидел это. То, как Перси смотрел на него раненым оленем. Будто ждал, что Кастеллан передумает, осознает, исправится. Эфан вскинул голову, когда Люк начал объяснять про осколок трона. Его глаза впились в него с немой угрозой. Параноик. Накамура никогда не был душой компании, не стремился быть в центре внимания. Но за безопасностью своих друзей следил с гипертрофированной бдительностью - как орёл за куропаткой. Люк первым заметил состояние Джексона - лёгкую дрожь в пальцах, неестественный блеск глаз. Браслеты на его руках мерцали тускло, часто. Чем он думал, снимая их? Чёрт возьми, для этого они и были нужны - чтобы не пустить божественную энергию. То, чем полукровки раньше бессознательно пользовались, и рядом не стояло с этим концентрированным, ядовитым для смертного потоком силы. Видимо, Перси успел поглотить что-то в камере. И, когда снова надел браслеты, они не выдержали. Сломались даже от той ничтожной доли. А теперь, взбесившись, высасывали из парня вообще всё. Люк об этом даже не подумал. Кожа Перси горела огнем. Его колотило, как в лихорадке. Люк рванул браслеты, окончательно их сломав, стянул с трясущихся запястий. Рявкнул на ди Анджело. Прижал осколок стабилизатора к шее Джексона - вплотную, чтобы лучше подействовало. И, когда тот обмяк в его руках, застыл, растерявшись. Какая дурацкая ситуация. Люк выпрямился, крепче прижимая к себе Перси. Стабилизатор на его шее по-прежнему светился тусклым голубым светом - убирать нельзя. — Отправь их в лагерь, заплати Ириде, — бросил он Эфану. — пусть там снимут оковы. Не раньше. Накамура кивнул - коротко, без лишних слов - и сразу двинулся к Нико, хватая его за локоть. Ди Анджело вырвался с глухим: — Что происходит? — Всё будет нормально, — сквозь зубы процедил Люк. — главное - не снимай браслеты, пока не окажешься в лагере. Джексон позже к вам присоединиться. — Зачем они вообще нужны? Что это за хрень? — Я что, похож на энциклопедию? — в голосе Кастеллана зазвенело раздражение. — Приказ Кроноса, теперь неактуальный. Радуйся и учись управлять новой силой. Он не собирался объяснять Нико детали. Эта информация ничего не даст. Браслеты сделали своё дело - титан не почувствовал утечку энергии. Пока что этого достаточно. Перси слабо дёрнулся. Люк автоматически подтянул его выше, чувствуя чужую горячую дрожь. Стабилизатор работал, но медленно. Эфан уводил Нико. Люк видел, как тот оглядывался, сверля его глазами. Стоило им скрыться, поднял Перси на руки, чувствуя себя героем дешёвой мелодрамы. Пнул дверь ногой - не впервой, чёрт возьми. Поднялся по узкой лестнице, едва не зацепив плечом косяк. Приглушённо выругался. Свалил Джексона на кровать и потер переносицу. Вот и что ему делать? Взгляд сам зацепился за порез на загорелой коже - поцарапал стабилизатором. Губы непроизвольно дрогнули, но он не смог произнести ни слова. Всё это неправильно. Состояние Джексона – вина Люка. Иначе он бы и пальцем не пошевелил. — Как мило, — раздался за спиной голос Ла-Ру. В дверном проёме, освещённая желтоватым светом, она выглядела не краше мертвеца - бледная, с тёмными кругами под глазами. На её запястьях не было браслетов - в этом доме даже Уран не уловил бы искру силы, что ей полагалась. Люк резко выпрямился. Стабилизатор со стуком ударился о пряжку пояса, когда он засовывал его под футболку Перси. Как выстрел в тишине. — Крис зря тебя вытащил, раз тут разгуливаешь? Её бровь дёрнулась - единственная реакция. — А ты, я слышала, должен был помереть, — губы девушки растянулись в улыбке без тепла. — мы оба разочарованы. Кларисса прислонилась к косяку, скрестив руки, взглядом скользнула по Перси. Ногтём постучала по локтю в раздражающем ритме. Люк провёл рукой по лицу, словно мог стереть усталость. Его пальцы сжались, будто могли ухватиться за терпение, которого катастрофически не хватало. — Что тебе надо? — А тебе? — её голос сорвался на полтона выше. Едва уловимо, но достаточно, чтобы он обратил внимание. Тишина повисла тяжелее душного больничного воздуха. — Разве он твой друг? — Кларисса резко кивнула на Перси, так, что волосы хлестнули по щеке. — Сомневаюсь, что у тебя вообще есть друзья. —Не испытывай мое терпение, ты тут только из-за Криса. Кларисса резко выпрямилась. — О, не беспокойся, Кастеллан. Я прекрасно осознаю свое положение, — она сделала шаг назад, к двери. — просто хотела убедиться, что Перси жив. За одни сутки Ла-Ру узнала, что все, кто ей дорог – лжецы и предатели, но не стоит пытаться сорвать свою злость на нем. Всем больно. Внизу хлопнула дверь. Наверное, Эфан вернулся. — Не трогай камень у него под футболкой, — бросил Люк через плечо, уже спускаясь по лестнице. — и проследи, чтобы не потерял. В зале у стола высокий шатен в пыльной одежде развалился на стуле, оставив грязные следы сапог на полированной поверхности. — Бля, я просто не верю... — его веснушчатое лицо расплылось в солнечной улыбке. Люк замер на пороге. Рука сама потянулась к стене, ища опору. Алебастр. Торрингтон вскочил, опрокидывая стул. Пыль с его плаща облаком поднялась в воздух, золотясь в лучах солнца. — Мы же... мы попрощались, — хрипло произнес он, шагая вперед. Люк не ответил. Просто схватил в охапку, впиваясь пальцами в грязную ткань его куртки. — Я тебе цветы на могилку уже присмотрел, — пробормотал Алебастр. Его голос сломался. Люк фыркнул, но не отпустил. — Какие? — Одуванчики. Дёшево и сердито. Над его плечом Люк увидел, как Эфан у двери по-доброму качает головой. Беспомощность, свернувшаяся под кожей, чуть ослабила хватку. Не смогу, не смогу, не смогу… Сборище покалеченных кукол. Ладони Торрингтона сжимали его плечи, напоминая, что в этой битве Люк не один. Быть вечным беглецом ничуть не лучше смерти, ему придется пойти до конца.