Тысяча и одна

Каждое приключение, которое приводит к не очень хорошим последствиям, начинается довольно невинно. Ну, знаете, жил был на свете мальчик, весь такой послушный и невинный, подчинялся своему отцу и с этого имел богатство и заботу, уважение придворных и послушных слуг, лучших учителей в королевстве, а в будущем - прекрасных дам. Но всегда в таких хороших историях появляется отрицательный персонаж. В этой сказке таковым был Вильям, единокровный брат, который явился пред глазами, когда Алану было всего 14. Он всё еще не был мужчиной, но уже приглядел себе несколько кандидаток в жены. Еще не был рыцарем, но уже очень неплохо держал стойку и управлял лошадью. Еще не был графом, но уже заслужил любовь и уважение подчиненных. Но сукину сыну нужно было всё испортить. «Чертов бастард, думаешь, вылез из болота и можешь тут всем заправлять?» В обычных историях главный злодей перетягивает на себя всё одеяло, ну и, знаете, именно так себя ощущал и Алан – абсолютно голым перед всем миром. Отец привёл в дом бастарда, и матушка, так дорожившая своим положением и, собственно, прекрасным сыном, впала в отчаяние, за собой утянув и Алана. Очень скоро, спустя два года, отец заявил, что бастард, по сути пустышка, будет его наследником. Он любил сучку, которая родила это отродье, а значит, любит и его, до самого же Алана, ранее почитаемого, ему уже не было дела. Дворяне шептались: стоило Алану появиться на балу, он слышал унизительные перешептывания, и его это невероятно бесило. Не все придворные дамы и господа соглашались с решением графа - ведь какое унижение, пожимать руку какому-то бастарду, считать его равным себе - сына крестьянки, и с такими людьми Алан, можно сказать, дружил. Да вот только горечь всего общества состоит в том, что стоило ему отвернуться, как все противники этого решения уже мило улыбалась Вильяму и поздравляли того. Уже тогда Алан понял, что все люди - те еще суки. И начал вести себя соответствующе. «Мне понравилось, как твоя будущая жена, прекрасная невинная Летисия, прогибалась и просила еще. Но, знаешь, это не страшно - что твоя женщина изменяет. Знаешь, что по-настоящему страшно? Слухи, о том, сколь распущена будущая графиня». В продолжении такой истории обычно описывается, как персонаж растёт, эволюционирует, меняется. И эта сказка не будет отходить от шаблона. Алан, милый послушный мальчик, оставленный на своё попечение, очень скоро понял, что выстроить дорожку к красивой жизни придется собственными потом и кровью. Он был не очень хорошим рыцарем, но вот харизмой природа юношу не обделила. Очаровывая одной сиятельной улыбкой, уже до 17 лет юноша заглянул под юбку не одной девушке, как впрочем, и не стеснялся иногда и мужчин. Он привлекал внимание одним своим появлением, а потому очарование будущей графини, невесты Вильяма - прекрасной Летисии, было не больше, чем вызовом. Впрочем, дело было не столь в спортивном интересе, сколь в продуманном плане. Ведь как можно еще более насолить этому бастарду, как не забрать невинность его будущей жены и при этом не пустить об этом слух? А ведь как дворяне любят слухи, ох. Но целью всё же было даже не омрачение репутации псевдобрата. «Выдашь мне золото и оруженосца, и будет тебе радость не видеть меня до скончания веков.» В каждой истории есть момент, когда герой ликует, не зная, что его ждет дальше. Отчаяние, боль, разочарование? Какая разница, если пока что всё идет как нельзя лучше. Алан, не будучи глупым, уже понял, что дома его ничего не ждёт, разве что если он не отравит своего брата - но это показалось бы слишком подозрительным и загрязнило его репутацию. Поэтому лучшим выходом юноша видел только побег. Но и просто уходить, не захватив с собой ничего, не было смысла. Уверив Вильяма, что он никому не расскажет, как его любимая женушка вскрикивала от удовольствия под ударами его плети, и пообещав, что уберется из Англии, Алан сбежал. Он забрал с собой своего лучшего друга Грегори, который с детства был приставлен к капризному юному сыну графа и служил ему верой и правдой, и подался в приключения. «Я слышал, что мужчины на востоке прячут своих женщин от посторонних глаз в черных мешках. А еще, что эти женщины могут очаровать любого мужчину одним лишь взглядом.» Спустя несколько лет, когда половина большого материка уже была исследована - мужчины нигде подолгу не останавливались, постоянно пребывая в движении, а почти все деньги истрачены, заманчивым для обоих показался Восток - абсолютно другая культура и империя, которая на данный момент уже охватывала добрую половину мира, казалось бы еще немного и они дойдут до самой Англии. Но да лучше, чем ждать этого, они решили сами наведаться в гости. Еще в детстве изучая языки, Алан сумел выучить и османский, правда, говорил на нём мужчина довольно криво, да и понимал с трудом, не говоря уже о письменности, но да когда его это останавливало в познании чужого мира? «Англичанин, которого укачивает на корабле - невероятно! Как ты вообще выжил?» Путь к центру великой империи был не из легких и самым простым оказался морской. Ненавидя путешествия на корабле всем своим сердцем, Алан почти не вылезал на палубу, предпочитая прятаться от моря и выворачивая свой желудок подальше от чужих глаз, пока в один из таких интимных моментов его, собственно, не отключили. Как юноша позже узнал, уже, будучи связанным, с мешком на голове и слыша разные крики вокруг, корабль взяли на абордаж пираты. Ну что же, с мужчинами за время путешествия много всякого произошло, но вот пираты - это что-то определенно новенькое. Понимая только слово через три из того, что говорили похитители, до Алана всё же дошло, что ничего хорошего с ними делать не будут. Впрочем, не убили - стоит радоваться уже этому. Но да, кажется, Грегори всё же не повезло, потому что когда с Алана сняли мешок, был он уже в полном одиночестве. Тоскуя по своему другу, будучи истощенным из-за нехватки пищи и воды, Алан практически ничего не помнил из всего, что с ним происходило, ровно до момента, пока его в очередной раз не скинули с повозки на порог какого-то дома. Непривычный к жалобам, мужчина был готов разрыдаться прямо здесь и сейчас. Ему хотелось умыться, поесть и одеться в нормальную одежду, но вместо этого он был вынужден просто лежать, скрюченным и в очередной раз ждать, уставая даже от собственных мыслей. «Стоило все же отравить этого бастарда, как велела матушка. Вот черт!» Знаете, у многих историй о приключениях не очень хороший конец - всё таки излишне любопытные люди всегда в результате совали свой нос куда не надо, но да пережить революцию, горящую деревню, нападения разбойников, а после попасться пиратам - не самая славная смерть. Впрочем, пока что Алан только надеялся, что не умрет, так и не увидев завораживающего взгляда восточных женщин. *** Жирное черное брюхо южного небосвода вспарывает тонкий серп новой луны. Закончился священный месяц Рамадан, а с ним - и великий пост. Начавшийся месяц щедрости Шавваль звенит по узким улочкам Кютахьи и врывается во дворец. Сначала просыпается челядь - готовиться ко Дню разговения начинают затемно. Скоро все потянутся в мечети, чтобы совершить утренний намаз. Шехзаде Ясмин вздыхает, откидывает шелковый полог своей кровати и устремляет взгляд на окно. Уже меркнут самые бледные звезды, скоро слуга придет будить его. Наследник садится на постели и откидывает со лба прилипшие пряди - Рамадан выдался жарким и удушающим. - Шехзаде Ясмин, прошу прощения, что потревожил ваш сон, но Икандер-хазрат ждет, - смуглая кожа слуги в сумраке отливает смолью, - Вам пора в хамам. - Не страшно, Баязид, я не спал. Великий праздник пришел в Кютахью, перед тем как слова Аллаха, да будет милость его безгранична, коснуться моего слуха, я должен очистить тело и душу, - Ясмин встает и позволяет себя одеть, а после - следует за молодым ода башы. Сегодня предстоит долгий день. Ясмин верит в бога ровно настолько, насколько полагается наместнику Кютахьи и сыну султана. Он не знает наизусть все священные аяты, но может припомнить парочку, если постарается. Он воздерживается от вина и вкусной еды во время Рамадана, но не спешит делать этого в остальные месяцы. Строго говоря, он и наследником-то зовется чисто формально. С его слабым здоровьем ему никогда не взойти на престол - это понимает и он, и все окружающие. Братья не рассматривают его как соперника, так что, возможно, Ясмин останется в живых, когда один из них взойдет на трон. Обычно новоиспеченный султан стремиться избавиться от конкурентов, но какой смысл в смерти болезненного брата, которого никогда не прочили в повелители? И все же, несмотря на шаткое положение, ему повезло родиться сыном правителя. В другой семье от него давно бы отказались, титул Шехзаде защищал его. По крайней мере, пока жив отец. Ему даже досталась провинция Кютахья в качестве санджака. Наместниками становились все отпрыски султана мужского пола. Главного претендента на престол обычно отправляли в Манису, остальным давали города поменьше и подальше от столицы. Кютахья - один из главных санджаков империи. Ему ли жаловаться? В Манисе же сидел родной младший брат Ясмина, Динислам. Этот дерзкий, сильный и задиристый парень во всем был противоположностью своего робкого и мягкого родственника. Братья отличались даже внешне - чернявый, широкоплечий и статный Динислам напоминал отца в его молодые годы. Ясмин же полностью соответствовал своему цветочному имени. Светловолосый, гибкий и нежный, как ветка жасмина, он больше походил на мать - француженку Эжени Дювуа, ныне - Гюрай. Их бабка, Валиде Нурбану недолюбливает их мать, а вместе с ней и ее сыновей. Но султан Гюрай, кажется любит, иначе бы не дал детям, которых она родила, власть. В Кютахье Ясмин живет один, Гюрай считает, что больше нужна "главному принцу" и уже готовится стать Валиде. Есть и другие братья - Селим, Ахмет и Мустафа. Двое из них пытаются завоевать любовь султана и "подсидеть" Динислама. Последний еще слишком мал и вряд ли доживет до совершеннолетия. Войти в зрелый возраст до смерти правителя он уже не успеет - вряд ли отец протянет больше десяти лет. А как только Аллах примет его душу - Мустафу и всех остальных задушат. Задушат... Сколько раз Ясмин представлял веревку на своей шее, просыпался в холодном поту, кашляя и жадно хватая воздух. Великий грех пролить кровь семьи падишаха, но есть и более "изящные" способы убийства. - Шехзаде, вы чем-то опечалены? - учтиво интересуется кто-то из чиновников по пути в мечеть. - Как не грустить, когда священный месяц Рамадан покидает нас, а до следующего - целый год? - мягко улыбается Ясмин. - Ваша набожность делает вам честь, Шехзаде. Слова утреннего намаза принц распевает, не вдумываясь в их смысл - механически и заученно. А после - также по привычке приветствует визиря, приехавшего навестить санджак и раздает милостыню под присмотром охранников-янычаров. Роскошный обед и не менее роскошный ужин. Остатки по традиции отдают бедным. Ясмин утомился еще пару часов назад, но терпеливо принимает и раздает подарки: сундук дорогой ткани и два бочонка отборного вина, расшитый серебром кафтан, золото и меха, в ответ - дорогой фарфор, украшения, масло. Наконец, череда гостей иссякает и Шехзаде облегченно направляется в свои покои. Оказавшись один, он устало садится на кресло и прикрывает глаза. Вечерняя прохлада мягко сползает вниз сквозь открытое окно. Кого принесло? - Ясмин лениво реагирует на стук, но все же разрешает войти. - Шехзаде, к вам визирь. - Так поздно? Пригласи его, Баязид, не держи дорогого гостя за дверью, - принц встает и приветствует вошедшего, - Что привело вас в столь поздний час, Хайдар-эфенди? Понравились ли вам ваши покои? - Щедрость этого дома не знает границ, Шехзаде, благодарю за столь радушный прием, - певуче начинает визирь стандартный "обмен любезностями", - Простите, что нарушаю ваш покой, Шехзаде, но я еще не вручил вам свой подарок, и сердце мое будет не спокойно, если вы не согласитесь принять его сейчас. - Визит Хайдара-эфенди - уже огромный подарок для меня, о большем я и не прошу. - И все же велите своему слуге привести мой дар, - Ясмин делает Баязиду знак рукой и сам разливает по кубкам рубиновое вино, - Я слышал, Шехзаде любит слушать иноземцев и записывает истории о чужих странах, у меня есть для вас новая копилка знаний. В покои вводят бледного раба в вышитых штанах и шелковой накидке. Серебристые пряди падают на тонкое лицо, скрывая взгляд. - Его зовут Алладин, он потомок саксов, что живут за семью морями, - допив вино, визирь спешит откланяться - ему явно не терпится развлечься с наложницей, а Ясмин остается растерянно разглядывать чужеземца. - Проводи Хайдара-эфенди, здесь легко заблудиться, Баязид, - роняет принц и обращается к "обновке",- Откуда ты, Алладин? Сегодня великий праздник - в этот день мы делимся с неимущими тем, что имеем. Разделишь со мной вечернюю трапезу? Рамадан - священный месяц великого поста Шавваль - месяц после Рамадана День разговения - праздник в честь конца великого поста, в этот день принято дарить подарки и подавать милостыню Кютахья, Маниса - провинции, административные центры Шехзаде - сын султана, аналог титула принца Визирь - советник султана Санджак - синоним провинции, административной единицы Ода башы - слуга, камердинер Эфенди - уважительное обращение, то же, что и господин Валиде - мать султана Хазрат - обращение к муфтию, главе мечети Намаз - молитва Аят - что то вроде заповеди *** Новые знания всегда были для Алана своего рода развлечением. Еще будучи мальчишкой, он обожал разговаривать с путешественниками в тавернах, потому что среди знати таковых было не много. Став взрослее, он принялся изучать всевозможную литературу, пусть и сами книги не сильно его привлекали. Алан не готовился покидать границы владений, пусть это и было его потаенной мечтой. Несмотря на внешний вид, который так и говорил "уберите от меня этого жука, фу!", он никогда не боялся загрязнить руки и умел охотиться, впрочем, какой из тебя мужчина, если даже не можешь угостить дорогих гостей собственно убитой дичью? Но привлекало его не только это. Разность культур, мировоззрения, религии - всё это приводило его в полный восторг. Алан никогда не навязывал кому-то свое мнение, что обожали делать христиане, и с интересом принимал другое видение мира. Наверное, только из-за этой черты характера - излишнего любопытства - мужчине и было легко обвыкнуться в новом мире, пусть и оказался он в нем против своей воли. Как он и предполагал с самого начала - мужчину продали на рынке, как какого-нибудь барана. Пусть и в виду собственной внешности сошел с молотка он дороже остальных. Но да очень скоро убедившись, что обучить уже состоявшегося мужа чему-то новому, особенно военному делу, практически нереально, его перепродали другому господе. И так на протяжении месяца он сменил несколько хозяев, за это время, успев вспомнить уроки османского и даже выучить несколько новых слов. Впрочем, признаваться в этом Алан не спешил. Все господа, именуемые тут визирями - хотя, кажется, это какой-то отдельный титул, без стеснения разговаривали в присутствии Алана, полагая, что не местный раб ни слова не понимает, а тот в свою очередь счел это выгодным. До поры до времени. Несколько проникнувшись местными дворцовыми интригами - "Прямо как дома!" , Алан даже вошел во вкус и, решив, что хватит с него смен дворцов и хозяев, предоставил свои услуги, выступив в роли змеи-дьявола. Визирь милостиво согласился принять яблоко. Стоит ли вдаваться в детали? Ты сначала много слушаешь, а потом рассказываешь всё нужному человеку, который сначала удивляется, что ты умеешь говорить, а после - твоим знаниям. Но Хайдар-эфенди был в пирамидке правителей далеко не главным, хоть и хитрость плел не хуже паука, что заманивает к себе глупых мух. Алан ненавидел пауков, даже тех, которые обещают свободу. А еще он с настороженностью относится к людям с горбатым носом - таковые явно не лыком шиты, где-то в этой горбинке спрятан кусок подлости. - Я не убийца, но если того пожелает господин, я могу обеспечить Вас информацией, - Алан не любил пресмыкаться, но прекрасно умел это делать. Он был яблоком, обманчиво прекрасным снаружи и не гнилым внутри, нет, - этот мужчина никогда не желал никому зла - но очень кислым, таким, от которых сводит скулы и текут слезы. И вот он, в шелковых одеждах с вышитыми оборками, стоит и дожидается своего времени. Его кожа на теле горит огнем из-за солнечных ожогов, которые мужчина то и дело зарабатывал, стоило только выбраться из дома на свет божий, а лицо - бледнее снега, который изредка заставал всех врасплох на родных землях, потому скрыто оно было ранее накидкой, сейчас - волосами, практически полностью выгоревшими на солнце. Вскоре его зовет за собой слуга, которому Алан мягко улыбается в ответ, - он никогда не считал слуг отребьями, как обожали делать аристократы, всё же оные готовили ему пищу, убирались и готовили для него горячую ванную, многие из них были куда интереснее гордых господ, а уж став рангом ниже слуги, Алан и вовсе начал ими восхищаться. Переступая порог, Алан кланяется и застывает в положении с опущенной головой, пока новый "господин" к нему не обращается. Поднимая взгляд ярко-синих глаз, он с интересом осматривает смуглого юношу, практически с такими же выгоревшими волосами, напоминающими ему цветок, поле которых они с Грегори видели во время путешествия, желтые - как луч солнца, как высушенная к осени трава. Почти вся одежда в этой стране была желтых оттенков, но волосы такие он встречает впервые. - Приму за честь, - чуть удивившись, но не растерявшись, предложению Шехзаде, на корявом османском проговорил Алан, - Давно не приходилось пробовать вкусную пищу, - приняв приглашение, он прошел в комнату, по пути поправляя мешающие волосы и вставая напротив стола, дожидаясь, пока присядет его новоиспеченный господин. - С Восточной Англии… мм, - не совсем понимая, как ему стоит обращаться, Алан вновь одарил господина пристальным взглядом, а после продолжил, - Мой отец владел графством Норфолк, но с тех пор прошло много времени, возможно, что-то изменилось, - пропел он, осмеливаясь и дальше рассматривать Шехзаде, с ног до головы, оценивая как его откровенно нежное телосложение, далеко не присущее местным мужчинам, так и богатые одежды, на которые Алан был просто падок, ввиду любви к драгоценностям. - Осмелюсь предположить, что мать Шехзаде также заморских кровей. Ваши волосы напоминают мне цветок, который я встречал на побережье Луары, помнится, женщины там тоже были, словно жестоко сорванные цветы. Пусть и на кривом османском, но Алан умел много и красиво говорить, собственно, это было его едва ли не единственным преимуществом перед большими и злыми мужланами, но да осыпать только что встреченного Шехзаде комплиментами - дурной тон, который может восприниматься, как попытка, простите, подлизаться, а вот заинтересовать его рассказами - всегда пожалуйста. Всё же для начала нужно понять, с какого теста сделан местный "принц", а уже потом строить какие-либо планы. *** Баязид уводит гостя, и Ясмин с нескрываемом интересом рассматривает "подарок". Хайдар-эфенди попал в яблочко - молодой шехзаде, и впрямь, больше всего на свете любит слушать истории о других странах. Сам он путешествовал лишь раз своей жизни - когда год два года назад отец сделал его санджакбеем и отправил в Кютахью. Вряд ли тряску в паланкине и однообразные пейзажи, плывущие за окнами, можно назвать настоящим приключением, но Ясмину нравилось представлять, будто он едет в порт, чтобы сесть на корабль. Конечно, он понимал, что все эти фантазии всего лишь мечты. Он никогда не покинет родных краев: если повезет, до смерти отца доживет здесь. Если повезет еще сильнее, и на престол взойдет Динислам, то - до своей собственной. Ему никогда не увидеть ни белого холодного снега, ни морского простора, ни скалистых берегов. В детстве Ясмин часто задумывался о побеге, но какой побег, если ты и с оружием управляться толком не умеешь? Он слишком слаб здоровьем - в пять лет, когда обнаружилось, что он страдает падучей, никто не ожидал, что он протянет хотя бы еще пару лет. Аллах подарил ему намного больше, ему ли теперь мечтать все изменить? На все воля Всевышнего. И все же принца манили рассказы о диковинных берегах, он мог часами слушать байки путников и неизменно щедро награждал своих менестрелей. Визирь явно хотел угодить молодому наместнику, вот только... Зачем? Ясмин был юн, неопытен и нежен, но не глуп. Зачем советнику султана понадобилось его расположение? Он ведь знает, что титул наследника - чистая формальность. С другой стороны - подарок имеет глаза, уши и язык, а значит, годен для шпионажа... Но к чему, скажите на милость, следить за болезненным отпрыском правителя? Глупость какая... Шехзаде растерянно кивает рабу на свободную подушку у низкого стола и сам наливает ему вина. - Графством? Так ты сын санджакбея? - светлые брови чуть приподнимаются от удивления, - Как же тебя занесло сюда? - Ясмин отправляет в рот сочащуюся медом пахлаву и облизывает пальцы, - Мою мать зовут Гюрай, она из Франкии, - объясняет он, щедро запив сладость алкоголем, - В детстве она много рассказывала, как бывала на приемах у французского султана, как женщины в пышных платьях плясали вместе с мужчинами, а на потеху выводили страшного диковинного зверя ours*. Ты на таких бывал? Правда, что у вас бывает до того холодно, что люди замерзают насмерть? Правда, что в океане водятся чудовища размером с целый город, а женщины с хвостами, как у рыб, заманивают моряков в пучину? Шехзаде задумчиво вглядывается в Алладина. Он красив. Не так, как местные мужчины, но и не как женщина. Это иная, холодная красота. Почти пугающая. Ясмин никогда не видел столь белой кожи - как молоко. Словно солнце отказывается даже смотреть в его сторону. Она обтягивает острые скулы, а по щекам рассыпаны веснушки. Будто золотой песок на берегу моря. И глаза синие-синие, как водная глубь. Ну точно - песнь пустынному берегу, а не лицо. Интересно, скучает ли он по семье? Принц бы по своей не скучал - мать и единоутробного брата он видел редко, а до остальных ему и дела не было. Может, дома у него осталась невеста? Интересно, какая она? Ясмину нравилось все необычное, поэтому в свою постель он брал исключительно иноземок. Чего уж там - в его небольшом гареме не было ни одной девушки родом из Стамбула или Манисы. Своевольные, порой гордые - они нравились наместнику своей чужеродностью. Но никогда прежде чужое великолепие не ужасало его. Было в Алладине нечто отталкивающее, из-за чего хотелось немедленно бежать подальше, но отвести от него глаза было почти невозможно. - Однажды в детстве я гулял с апа и на меня напала beyaz yılan [б'эйэз йулан]**, - чуть щурится он, - Тогда у меня и началась падучая. Ты ведь знаешь?- Ты похож на ту змею. - Поэтому во дворце всегда дежурит лекарь, - переводит он разговор в другое русло, чтобы новый слуга ничего не заподозрил, - Ты увидишь его покои, пока Баязид будет провожать тебя. Благодарю за изысканную беседу и интересный рассказ. Надеюсь, пища показалась тебе достаточно вкусной, - принц кивает вошедшему ода башы, - Баязид, я собираюсь спать. Покажи Алладину дорогу и распорядись, чтобы ему дали динар. Сегодня начинается Шавваль, нужно радовать Аллаха щедростью. Уже ближе к утру Ясмин бесшумно поднимается и подходит к окну. Гаснущая на фоне бледного небосвода пригоршня звезд напоминает ему лицо Алладина. Впервые в жизни ему кажется, что в душу ему смотрит не Всевышний, а демон. Наг. * медведь (франц.) **перевод - белая змея *** Как бы странно это не было, учитывая внешний вид Алана и его физическую подготовку, но мужчина никогда не был трусом. В детстве он всегда первым карабкался на дерево и первым же бежал на охоту. Конечно, тут немалую долю сыграло любопытство бывшего графа. Ведь именно из-за оного он как-то чуть не напоролся на меч, пытаясь выяснить у рыцаря-бандита, почему он и его друзья решили отступиться от службы и грабить караваны, а в иной раз пришлось убегать от разъярённого кабана, когда подобрался к нему слишком близко, чтобы рассмотреть. Вот и в новой стране, будучи не в лучшем положении, Алан всё равно не боялся - он был настороже, всегда ждал ножа если не в спину, то в грудь, но не боялся, а скорее с неким трепетом изучал всё. Как и сейчас с любопытством изучал своего нового хозяина. Милый юноша, он отличался от остальных не только внешне, но и манерой поведения. Не только его волосы напоминали цветок, сам Шехзаде был словно тонким лепестком, который легко помять и уничтожить всего одним прикосновением. Кроме того, он не просто напоминал цветок, о нет, он вызывал это непреодолимое чувство... уничтожения. Желания уничтожить нечто прекрасное. Разрушить. Словно прекрасную картину. Вырезать улыбку, выжечь глаза. Он не был похож ни на одну из леди, побывавших в постели Алана, о нет, он не был похож ни на кого из знакомых ранее Алану людей в принципе, но аура молодого мужчины была столь невинна, что, кажется, притягивала и манила к себе не хуже упомянутых ним русалок. Алладина это несколько напугало, но и в то же время вызвало немалую дозу любопытства и трепета. Он должен следить за этим юношей, но никто не давал ему точных указаний, как, за каких обстоятельств и когда ему это делать. Мягко улыбаясь, он пристально наблюдает за тем, как сладость отправляется в рот шехзаде, а после как язык облизывает тонкие пальцы. Несколько чаще поморгав, Алладин всё же приходит в себя и отвечает на прорву посыпавшихся на него вопросов: - Мы с моим, - запнувшись на первом же слове, Алан решил перейти на родной язык, - оруженосцем, Грегори, путешествовали по миру и решили посетить великую Османскую Империю, правда, пираты не позволили нам этого сделать. Впрочем, в Порту я всё таки попал, пусть и несколько в неожиданной роли, - повторяя за Щехзаде, захватывая пальцами сладость, Алан пытается есть как можно галантнее, пусть и за время путешествий уже успел растерять всю свою изящность. Прожевав кусок пахлавы, он отвлекается на разговор. - Танцы - это единственное, по чему я скучаю. Пышные платья, - пытаясь криво повторить за хозяином, но с заплетающимся языком, Алан в результате понимает, почему оной засунул сразу весь кусок пахлавы, а не разделял его надвое. Вымазавшись медом, он принялся облизывать пальцы и руки, чувствуя себя слегка нелепо. - Прошу прощения, я не знаком со здешним, столовым этикетом, - не долго акцентируя внимание на своей неловкости, мужчина продолжил куда более уверенно говорить, решив больше не «бродить в незнакомом лесу». - Танец - это красивое действие, когда-нибудь я покажу Шехзаде его, если позволите, - чуть склонив голову, он продолжил, вновь пристально смотря на юношу, - у нас и правда намного холоднее, моя кожа, кажется, не выдерживает здешнего солнца, - акцентируя внимание на раскрасневшейся под слоем тонкой ткани коже, он чуть поерзал на месте - ноги мужчины также были не в лучшем состоянии, так как до этого были несколько наивно подставлены под солнечные лучи. - Морских чудищ и женщин с хвостами я не встречал, правда как-то женщина на пристани заманила меня к себе, так, что я в итоге пропустил караван, с которым должен был отправиться в путь, - хохотнув, чувствуя, что пальцы всё еще слипаются, Алан начал словно играться с ними, сжимая подушечки пальцев вместе, а после рассоединяя - это действие его несколько успокаивало и отвлекало от лишних уничтожающих мыслей. - Правда, мужчины тоже могут пленить своей уникальностью, - специально проговорив это на родном языке, а после словно опомнившись, он отмахнулся, сделав вид, что не знает, как правильно перевести фразу на османский. На самом деле Алан очень мало знал о хозяине, к которому его направили. Хайдар-эфенди не соизволил сообщить ему много информации, из-за чего закрадывалась мысль, что он здесь совсем не для шпионажа, впрочем, так глубоко копать в местные интриги мужчина был еще не в силах - банально не хватало знаний, а из-за плохого османского эти знания он черпал буквально по крупицам от окружающих, поэтому ждать и наблюдать ему пока казалось единственно верной идеей. - Ох, мои прежние хозяева, сплетничали о болезни Шехзаде, но я не силен в медицине, не понимаю, что это означает. Но надеюсь, что смогу помочь хотя бы тем, что позову вашего врача, если потребуется, - не поняв практически и слова из сказанного юношей, Алладин попытался выкрутиться, а в голове сделал заметку - разузнать о болезни юного восточного принца побольше. Это наверняка можно использовать. Шехзаде спешит распрощаться, и Алан ему не перечит, поднимаясь с места и вновь кланяясь, сопровождая это словами благодарности. Вечер заканчивается на довольно мягкой, пусть это и не сравнится с кроватями во дворце, но подстилке, и прежде чем уснуть Алан позволяет себе впервые за долгое время расслабиться. Падкий на грех мужчина никогда не стеснялся собственного увлечения. Еще в замке о нем ходили слухи, как о любителе необычного. А также как о господине, чью целеустремленность подарил ему не бог, а дьявол - если молодой господин вбивал себе что-то в голову, то переубедить и, уж тем более, остановить его не мог никто. А коктейль из похоти и целеустремленности был далеко не самым вкусным, для окружающих, пусть самого Алана это волновало мало. Как впрочем, и сейчас, тяжело выдыхая, сжимая пальцами напряженную плоть, представляя себе наверняка мягкую кожу цвета бронзы, покрытую красными следами и царапинами, Алладин получал вдвойне греховное удовольствие. Святой отец наверняка даже за одним мысли уже надавал бы мужчине по пальцам. Утро у Алана началось с восхода солнца - он не мог позволить себе опоздать. Подкупив личного слугу, который помогал Шехзаде с утренними процедурами, полученным вчера динаром, Алан тихо постучал в дверь господина и, дождавшись разрешения, зашел внутрь. - Надеюсь, ваш сон был сладок, Шехзаде, - поклонившись, он одарил юношу милой улыбкой, - Вы не против, если я помогу Вам? Так давно ни с кем не беседовал - слуги меня сторонятся или не понимают. Шехзаде мой единственный собеседник за долгое время, - ожидая разрешения войти, и собственно, каких-то указаний, Алан, тем не менее, был готов и к отказу. Его действия могли вызвать подозрения, всё же принц пусть и слаб и несколько невинен, но далеко не глуп, впрочем, сейчас интерес Алладина уже перешел грань "нужно", и ступил на "хочу". - Я ведь.. мм, не слишком нагло себя веду? - всё же решил сослаться на некую дурашливость и наивность, дополнил мужчина. *** Шехзаде плохо спал этой ночью. Стонал и ворочался. Тьма казалась липкой, удушающей и бесконечной, но утренняя прохлада не принесла ожидаемого облегчения. Голова гудит, подниматься абсолютно не хочется. Заслышав осторожный стук, Ясмин пару минут медлит, понимая, что пропустил утренний намаз, нехотя встает, и, наконец, подает голос. - Входи, Ибрагим, - он устало сползает с постели и обнаруживает, что сегодня роль слуги выполняет "вчерашний подарок, - Алладин? Что ты здесь делаешь, и где Ибрагим? - растерянно интересуется он, умываясь из серебряного таза. - Я ведь.. мм, не слишком нагло себя веду? - Ты ведешь себя так, будто тебе что-то нужно, - едва не произносит Ясмин, но вовремя смекает, что свои подозрения лучше оставить при себе и не делиться ими с рабом, - Ты ведешь себя, как вельможа, привыкший устанавливать свои правила. Однако это не так. Мне жаль, что ты оказался в такой ситуации, где вынужден прислуживать мне, хотя твое происхождение подразумевает общение на равных, но ты не дома. Здесь тебе следует выполнять правила. Я обещаю освободить тебя и отправить в твою страну при первой же возможности, а пока будь осторожен и веди себя подобающе, Алладин. Не стоит тратить деньги полученные от господина на самого господина, - хмурится он, - А теперь, раз уж ты здесь, будь добр, помоги мне одеться. Шаровары и нижнюю рубаху шехзаде надевает сам, затем вытягивает руки вверх, чтобы слуга накинул на него расшитый золотом и зеленью кафтан. Он едва заметно вздрагивает, когда чужие пальцы касаются оголившегося живота. Ему кажется, будто в кожу впиваются иглы. Острые, ядовитые шипы. Ясмин садится, пока Алан надевает на его ноги мягкую обувь, и ему становится неуютно. Ему не нравятся эти едва уловимые прикосновения, и в то же время они приятны до мурашек. Он снова вспоминает ту белую змею, увиденную в детстве, и находит меж ней и чужестранцем все больше сходства. Возможно ли такое, что он, действительно наг? Неужели это и есть та самая гадина? Принц не суеверен, и вера его далеко не так крепка, как считают окружающие, но этот человек заставляет его на полном серьезе верить в страшные истории про коварных дэвов и хитрых джинов. - Подай чалму, - мягко просит он и водружает белоснежный убор с сапфирами и перьями на голову, достав из-под нее золотистую косичку, перехваченную шелковой нитью, - Коль ты так охоч до бесед, спускайся в сад после полудня, когда солнце окажется за восточным минаретом главной мечети, - говорит шехзаде и, кивнув заглянувшему янычару, идет завтракать. С утра санджакбей ест мало - больше для вида. Немного фруктов, молоко и медовая лепешка. Впереди долгий день, но Ясмину и кусок в горло не лезет. Он чуть медлит, оглядывая сад из окна и, вздохнув, позволяет проводить себя в тронный зал. Посетителей и просителей впускают одного за другим. У одного сосед увел козу, второму не отдают долг, третий считает, что налог слишком большой. На четвертом шехзаде перестает считать. Время тянется медленно, а поток посетителей не иссякает. Перерыв на полуденный намаз - и снова то же самое. Он искренне пытается вникать в каждое дело и принимать справедливые решения, но когда солнце оказывается в зените, силы медленно начинают покидать его. - Прием окончен, - возвещает советник, не пропуская последнего просителя, - Санджакбей утомился. - Но я стоял весь день, ведь всех приняли, неужели шехзаде не выслушает и меня? - Ты не понимаешь человеческого языка?! - советник злится и уже хочет звать стражу, но Ясмин прерывает его. - Все хорошо, Махмуд-эфенди. Я приму этого человека. - Шехзаде Ясмин, вам вредно переутомляться. - Все люди в этой стране - дети Аллаха, а отец мой, посланник его, отправил меня сюда, чтобы я следил за исполнением его воли. Можем ли мы обижать этого человека и отказывать ему в той малости, что он просит? Аллах учит нас милости. Посетителя пропускают, советник белеет от бешенства, но не смеет перечить. Возможно, и попытался бы, не упомяни Ясмин бога, а противиться воле всевышнего, да еще и прилюдно не смеет никто. Это молодой наместник уяснил еще в детстве: оправдывай свои поступки волей Аллаха и молись пять раз в день - ни одна жива душа не скажет тебе и слова поперек. Не то, чтобы Ясмин совсем не верил в высшие силы, он, скорее, верил в то, что эти самые силы им дают люди своими словами и страхом. Когда солнце скрывается за восточным минаретом, шехзаде велит принести в сад холодного вина и фруктов, а затем спускается под сень деревьев. В каменной беседке уже ждет Алладин, оставляя сапфировые ожоги своего вгляда на бронзовой коже Ясмина. - Я видел, ты следил за приемом, - отмечает принц, дождавшись, пока служанка наполнит его кубок и удалится, - У вас они проходят так же? - он отправляет виноградину в рот и замечает взгляд слуги, - Ешь. Для тебя нет кубка, потому что ты раб, никто попросту не подумал, что я разделю трапезу с тобой. *** Алан всегда был довольно набожным человеком. Знаете, молился каждое утро и по вечерам, благодарил Бога за предоставленную еду, а еще иногда трахался со священником, считая это лучшим способом исповеди. Юный принц верил и любил Господа и считал, что тот должен отвечать ему взаимностью. Более того, свершая грех, он всенепременно искренне каялся, и так же искренне пытался больше не грешить. Получалось у него это откровенно плохо, но за старания он награждал себя еще одним грехом. Алан верил - в Бога, во всепрощение, в искренность, но больше всего он верил в самого себя. Он знал, что Господь ему поможет, стоп, нет, он знал, что Господь его простит, а уж помочь Алан сможет себе сам. Мягкие прикосновения шелком обвивали чужие ноги - он делал это невзначай, словно бы это происходило само собой. Он знал, что еретиков следует сжигать на костре, и что желтая одежда очень хорошо сливается с алым пламенем, но ведь Бог добр, он простит ему несколько порочные мысли и желания. Человек по определению грешен, так почему бы этим не воспользоваться? Шехзаде его отчитывает, непременно напоминая о рабском положении, впрочем, ничего иного Алладин и не ждал. Он повел себя так, чтобы его отчитали. Он словно ребенок, капризный ребенок, который проверял родителя - насколько ему позволено разгуляться, насколько широки ограничительные рамки. Он пёс, который проверят длину поводка. Насколько далеко можно зайти, прежде чем его предупредительно накажут? Пока что рамок он не видел, впрочем, откровенно нарываться не спешил. - Принц столь мил и невинен. Не уверен, что он может представлять для Вас угрозу, - оглядываясь по сторонам, стоя босиком на мягком ковре, он размышлял. А Аллах тоже прощает своим детям все грехи? Он говорил: - Шехзаде - дитя, которое из-за любопытства готово нырнуть в пламя. Мужчина с горбинкой на носу слушал, а после отдавал приказы. Это не были длинные монологи Шехзаде, половину из которых было сложно разобрать из-за довольно тихого голоса принца и сложных оборотов, которые он использовал, нет, это не была смесь указаний и некоей боязности, нет, это были приказы, грубые и уверенные. "Если сейчас мой господин Шехзаде, так стоит ли мне прислушиваться к приказам бывшего господина?.. Ах, страх смерти угнетает". Алан осматривал красивые стены мечети, он тонул в мягких волокнах ковра и пытался сравнить здешнюю атмосферу с напряжением, которое он ощущал в церкви. Светлая обстановка действовала успокаивающе, в церкви же единственное, что он мог ощущать - это вину. Впрочем, он бы с удовольствием послушал хор, уже скучая по временам, когда он мог часами наслаждаться прекрасными голосами, словно бы познавая кусочек обещанного Рая уже только от этого. Следующим пунктом в плане на день у мужчины было наглое преследование Шехзаде. Впрочем, восточный принц напрягаться не заставил. Целый день к нему приходили люди, просящие и умоляющие. Алан вспомнил, как на похожем троне возвышался его отец, выслушивая жалобы на соседей, якобы присвоивших себе часть земли и зачастую - на высокие налоги. Но да отец его явно не отличался великодушием, и с таким упоением не отстаивал право обычного человека на слово, как это делал юный правитель. Шехзаде в глазах Ала казался всё более и более наивным. Милый мальчик, которого судьба угораздила нарваться на достаточно высокий титул. Вспомнив, что он так и не разузнал ничего о болезни юноши, Алладин уже собрался уходить, но солнце своим светом застало его врасплох. Нехорошо опаздывать на встречу со своим господином, едва ли это продемонстрирует хорошие манеры, как принято у графа на родине. Проблуждав еще несколько минут по округе в поисках сада, пытаясь не привлекать к себе лишнее внимание, что получалось откровенно плохо, Ал всё же добрался до нужного места, тут же прячась в тени беседки. Он так и не привык к здешнему климату и, наверное, не привыкнет никогда. Кожа под тонкой тканью накидки ужасно чесалась, а потому все долгие пять минут ожидания прошли в адских муках и попытках расчесать кожу едва не до мяса. Когда же шехзаде отвлекает его от столь угнетающего состояния, Алладин тут же принимает стойку смирно - чисто рефлекторно, переведя на мужчину взгляд синих глаз. - От Вашего взгляда не скрыться, - с улыбкой замечает Ал, пусть даже скрываться он и не пытался, - никогда не пытался, предпочитая использовать совсем иную стратегию. - В который раз убеждаюсь, что где бы люди не жили - проблемы у всех одинаковые, и все ищут помощи у сильных, - потянувшись за виноградиной, он не отводил взгляда от Шехзаде. Перейдя на родной язык, он говорит: - Господин так любит указывать мне мое место, словно сам о нем забывает… или боится, - синие сапфиры взгляда буквально оцарапывали чужую кожу, останавливаясь на чужих глазах, губах, ямочке внизу шеи, пока пальцы одну за другой закидывали виноградины в рот. Он продолжал измерять границы дозволенного, намеренно говоря на чужом для Шехзаде языке, а после тут же, как ни в чем не бывало, возвращаясь к своему кривому османскому. Сколько ему еще позволят выезжать на незнании языка? Хайдар-эфенди говорил, что скоро его начнут обучать. Мило улыбаясь, Алан приподнимается с места. - Помните, мы говорили о танце? - подходя к принцу, сидящему напротив, он протягивает тому руку, словно дьявол, протягивающий наивной девочке яблоко, - Позволите продемонстрировать? - одна рука прижата к пояснице, а вторя всё еще дожидается отклика. Алан кланяется, при этом всего на секунду разрывая взгляд. - У нас мужчины ведут танец, женщинам главное прекрасно выглядеть, - притягивая к себе юношу, Алан укладывает чужую руку себе на плечо, своей касаясь талии партнера. Разгоряченная кожа чувствуется под пальцами, словно бы этой тонкой преграды в виде ткани и вовсе не существовало. С девушками в месте, которое он называл домом, было совсем иначе: огромные слои одежды, за которыми те прятали тепло своего тела - Алан обожал красивую одежду, но да оголенное и беззащитное тело он любил еще больше. Резко начиная двигаться, размашистыми движениями буквально разгуливая по саду, он замедляется. Начиная с откровенной грубости, он плавно переходит к более нежным движениям, пытаясь сгладить шок, который наверняка постиг восточного принца. - Мой наставник всегда говорил, что не обязательно уметь танцевать, если тебе попадется хороший партнер, - он отстраняется, сжимая руку принца и буквально отталкивая его от себя, раскручивая податливое тело в танце, а после резко притягивает обратно, продолжая говорить, - Чтобы понять, что ты любишь этого человека, достаточно с ним станцевать, - пользуясь незнанием и растерянностью Шехзаде, Алан находится откровенно ближе, чем того требуют правила этикета и умения танцора. Останавливаясь, но не разрывая контакта, он шепчет: - Интересно, хотя бы у комнаты Шехзаде лишних глаз и ушей нет? Впиваясь взглядом в слугу за спиной принца, Алан медленно отстраняется в поклоне, продолжая улыбаться. А Аллах тоже прощает своим детям все грехи? *** Алан сладко улыбается, истекает лестью, будто медом, извивается, словно змей-искуситель. Кажется, христиане верят, что именно ползучий гад, а не джин Иблис* уговорил Адама и Хавву** съесть запретный плод. Может, вот он - собственной персоной и явился соблазнять юного принца? Ясмину становится не по себе, раб вызывает у него чувство тоскливой тревоги, смешанной с неподдельным интересом. Кто он такой на самом деле, чего добивается, отчего так похож на нага? Вопросы роятся в голове, но так и не выскальзывают в марево послеполуденного сада. - Мой отец силен. Мой брат силен. Я же просто дитя Аллаха, что чтит его заветы и покоряется наказу родителя, - тихо роняет шехзаде. Собственная слабость ранит его, но и терпеть недвусмысленные намеки он не собирается. Пусть Алладин уяснит, что он не так глуп, как тот считает. - Твой родной язык столь плавен, будто котенок мяукает, - задумчиво произносит он, отпив вина из серебряного кубка, украшенного рубинами и яшмой, - Научи меня. Майплэз [my place], - старательно выговаривает Ясмин заморское слово, вырванное из реплики слуги, - Я верно сказал? Что это значит? Солнце лениво облизывает изумрудную зелень, да так на ней и оседает жирными мазками лучей. Мраморный купол беседки скрывает молодого санджакбея и его новоиспеченного раба от укусов хищного солнца. Ясмин снимает чалму и кладет ее на гранитную скамью, откинув со лба золотые пряди. Давным-давно мама рассказывала ему, будто франкийский султан ходит в короне, усыпанной драгоценными каменьями. Он уже хочет спросить у Алладина, правда ли это и как у их падишаха не отваливается шея, если он круглыми сутками вынужден носить на голове столько металла, но тут дело принимает неожиданный оборот. - Танец? - чуть растерявшись Ясмин берет протянутую руку и поднимается вслед за иноземцем. Его рука ложится на поясницу. Алладин прижимается к нему так близко, что шехзаде тут же заливается краской. Страмота-то какая, помилуй Всевышний! Где это видано, чтобы кто-то, кроме наложницы, столь откровенно льнул к нему? Эти франки, кажется, совсем не знают стыда. Растерянный и беспомощный наместник послушно повторяет шаги "учителя" и ему, кажется, что он слышит стук чужого сердца. Или это его собственное? От раба пахнет незнакомыми травами и сталью, а кожа у него белее морской пены. Ясмин не смеет поднять взгляда на его лицо - не смотри в глаза аджарха***, вмиг окаменеешь, говорила ему кормилица. Знала бы она, что однажды ее совет пригодится. Слушая сказки про драконов, мог ли будущий санджакбей представить, что однажды и сам встретит одного? Говорят, аджарха становится змея, прожившая сто лет. Целый век она сторонится людей, чтобы не слышать их голоса, ведь только та гадина, что никогда не встречала человека, превращается в дракона. Быть может, поэтому Алладин так жмется к нему - в его далекой пещере на туманном острове слишком холодно и одиноко. Извивается его стройный стан, кружится мир перед глазами, и шехзаде вдруг думает, что с детства обещан Змею. Он уже забрал его силу, а теперь пришел и за ним самим. - Только тот боится лишних ушей и глаз, кто не чист, - в замешательстве говорит он и, чуть потупившись добавляет, - Мне же стыдиться нечего. И с новой силой нарастает беспокойство, и опутывает оно разум, сковывая мысли и движения. Зачем ему знать, следят ли за мной? Не Хайдар-эфенди ли приказал ему разнюхать это? Но для чего? Уместнее было бы приставить его к Динисламу... Хочет разведать что-то о нем? Но ведь мы и не общаемся почти. Ясмин запивает сомнения вином и спешит продолжить разговор, чтобы раб не заметил его метаний. - Это... кхм... интересный опыт, но разве до'лжно благородным мужчине и женщине прикасаться друг к другу до никаха?**** - тонкие пальцы нервно теребят косицу, - Хороший танец радует глаз, но у нас это занятие для жен и наложниц, мужчина же может плясать лишь от большого счастья. В середине Шавваля принято давать большой пир, приходи посмотреть, как танцуют местные девушки. - он тянется за румяным персиком и, прежде чем вонзить зубы в его спелую мякоть, спрашивает, - Что ты думаешь о нашей стране? Она такая, как ты ожидал? - сладкий сок течет по подбородку, - Скоро тебя начнут учить языку. Эдиз хорошо объясняет, он выучил несколько наложниц из моего гарема. Думаю, и ты быстро овладеешь искусством речи. * Иблис - джин, изгнанный из рая, в Коране выполняет ту же функцию, что и змей в Библии ** Хавва - Ева *** аджарха - дракон в тюркской мифологии, по легенде, драконом становится змея, прожившая 100 лет, если за это время она ни разу не видела и не слышала человека **** никах - обряд бракосочетания на мусульманский манер