Тысяча и одна

Тысячи глаз, они всегда и повсюду следовали за Аланом. Они наблюдали за ним на балу, и подглядывали в банной, смотрели, как он читает книги в саду и как расчесывает волосы в личных покоях. Они глядели, и покоя от них не было. Впрочем, тогда еще маленький мальчик, он быстро привык к пристальному вниманию. - Волки, - ему говорят, - Они как охотятся, - грубые пальцы, истесанные порезами, сжимают в руках острый клинок, - У них есть главный волк! - ему объясняют, как маленькому мальчику, - И он делает так, чтобы олень отбился от стаи, и на него было проще напасть. Подвыпившие мужики в таверне всегда слагали байки, об охоте и том, как лезли под юбку девкам в других деревнях, пока их жены ждали мужчин с дичью. В таверне была сотня глаз, только здесь им куда интереснее было наблюдать за милой девушкой-менестрелем, дочкой владельца таверны, или же смотреть, чтоб алкоголя наливали ровно до краёв, или чтоб соперник по охоте, по жизни и по картам не обыграл в очередной игре. Здесь никому не было дела до мальчишки, упорно строящего из себя стул в углу комнаты. Алан любил таверны. Он любил, когда на него не обращают внимания, пусть и всю жизнь уверял себя и окружающих в обратном. Он выпячивал своё умение танцевать и петь, красовался красноречием в спорах с вельможами, а после надеялся на уединение в личных покоях с самим собой, без чужих глаз. Но на родине этому не бывать, за юным графом всегда следовали слуги, а жаждущие дорваться до власти, или же просто посплетничать, следили за каждым его движением. Попав же в чужую страну, кардинально сменив своё положение, он стал настоящим невидимкой. Можно считать, что мечта мужчины о единении с собственными мыслями сбылась. Привыкнуть к этому было сложно. - Господину нечего стыдиться, но есть ли чего бояться? - он говорит, выпуская тонкую талию из своих объятий, - Вам понравился мой язык? - мягкая кожа уже не обжигает ладони и оттого становится немного грустно, - Когда изучу Ваш язык, тогда познакомлю и с моим, - наблюдая за тонкой струйкой сока, стекающего по подбородку Шехзаде, Алан проглатывает застрявший в горле комок слюны, сейчас больше схожий на колючее растение, так распространенное в этой стране на окраинах городов. Облизывая губы, он сменяет тему: - Я обязан прийти, раз меня пригласил сам принц. Словно не замечая вопроса, он вновь смотрит по сторонам. Тысячи глаз, они снова вернулись, их острый взгляд отбивается в наполированной посуде, прячется в пышных растениях, исчезает за большими колоннами. Но сейчас их интерес направлен не на Ала, а на Шехзаде, впрочем, напряжения с мужчины это не скидывает. - Не люблю, когда мешают думать, - он говорит, вновь присаживаясь напротив юного принца и одаривая того мягкой улыбкой. - Вы знаете, что в стае волков есть четкая иерархия? - он говорит, сминая пальцами бумагу, - стратегия, тактика - военное дело во многом строится на наблюдении за поведением животных, - одаривая несколько недоумевающего учителя взглядом синих глаз, он продолжает говорить, - Например, у волков есть альфа, которому подчиняется стая. Не схоже ли это с правлением у людей? - его речь и правда стала намного лучше, пусть и далека от идеала. Кто бы мог подумать, что в его возрасте он все еще способен к обучению, - В охоте за большой добычей это очень важно, - он улыбается, мило, и говорит, - Разделить её со стаей. Не кажется ли вам это отличной стратегией? - Не стоило обучать тебя языку, раб, ты стал слишком болтлив, - учитель, Эдиз, о котором Шехзаде упоминал ранее, хмурится. Его нос с горбинкой, кожа, цвета десерта в землях франков, и темные как смоль волосы - они могли бы нагонять ужас на врагов, будь он воином. Но пока мужчина только недоумевает: - К чему ты ведешь? Шехзаде в опасности? - Опасность - очень противоречивое понятие. Мы всегда в опасности, потому что жизнь - это чреда опасных ситуаций. Всё, что может привести к смерти - считается опасным, но в этой жизни малейшая мелочь может нас убить. Как, например, доктор, который решил отдохнуть за бокалом вина, но на утро так и не проснулся, как и его подопечный, срочно нуждающийся в помощи уже мертвого врачевателя - в тот же вечер, как и целая страна, утонувшая в крови и печали, потому что их правитель не проснулся с утра. Один бокал вина может привести к гибели целой страны, - чуть наклонившись над столом, сидя и смотря прямо в темные глаза мужчины, он вновь сминает лист, а после протягивает его мужчине, шурша оным по столу, продолжая говорить. - Но да, о чем это я, в этом мире мы всего лишь мелкие зверьки, которые ждут изменений, не в силах противостоять сильным волкам. Ах, да, я слышал, вы обучали наложниц Шехзаде? Не расскажите мне о них? Благого любопытства ради. Люди, избавившись от веры во многих богов, возверовав в Бога единого, перестали сравнивать себя со зверями. Они поверили в то, что они единственные и важные в этом мире, как и сам Всевышний. Они перестали наблюдать за зверями, пусть и в большинстве случаев это было очень полезным навыком. Нужно сбегать с места, из которого убегают крысы. Нужно следовать за птицами и наблюдать за поведением жуков, и тогда мы узнаем, как выжить. Об этом никогда не забывали охотники, преследующие свою добычу, об этом всегда рассказывали грозные дяденьки, выпивая горький алкоголь в тавернах, - они совсем не обращали внимания на мелкого юношу, который сидел в уголке комнаты, притворяясь стулом, ровно до момента, пока юного графа не находили слуги. А он слушал. Алан всегда слушал и наблюдал, как за людьми, так и за животными. А также он пользовался этими знаниями в личных интересах. - Ибрагим, сделай вид, что ты штора, пожалуйста, - изучив несколько новых слов, чтобы лучше их запомнить, Алан вписывал их в каждое свое предложение. Вручая личному слуге динар, он вновь стучится в дверь своего хозяина, ожидая ответа от того. Всё, как на второй день его присутствия тут, сменился только словарный запас мужчины и время суток. - Господин, - заглядывая в личные покои Щехзаде, Алан улыбается. Всё же в последнее время ему не так часто приходилось встречаться с юным господином - посвящая всё свое время изучению языка и местных традиций, Алан, Алладин, позволял себе только издалека наблюдать за юношей, становясь одним из тысячи глаз. - Позвольте проводить вас в купальню. Только самые отчаянные и изголодавшиеся звери нападали на других во время водопоя. Стоит опечалиться этому факту, впрочем, сейчас он только вызывает долю нетерпения, разливающуюся теплом ожидания в животе. Сжимая в руках емкости с маслами и полотенца, он следует за Шехзаде, вновь наблюдая за ним, пусть уже вблизи. Острые иголки пустынных растений вновь сжимают горло, и он с трудом избавляется от вязкого ожидания, сглатывая, а после вновь говорит: - Сколько времени прошло с нашей последней встречи? - он говорит, чтобы отвлечься, - я вновь позволил себе вольность, - тонкие пальцы сжимают расшитую узорами ткань, скидывая её с плеч юного правителя, - кажется, Шехзаде не нуждался в моей компании всё это время, - с ноткой грусти он сообщает, пока руки охватывают чужие плечи, а плоская грудь едва касается лопаток, - Вам не по нраву наши беседы? Или же я чем-то обидел Шехзаде в прошлый раз? - пальцы развязывают веревку, впутанную в нижнюю рубаху, - Я начал изучать ваш язык и традиции, как и было велено, - разворачиваясь и становясь напротив юного принца, Алан стягивает с того рубаху, а после, припадая на одно колено, принимается развязывать веревку на шароварах. И всё еще говорит: - Еще я несколько раз бывал в мечети. Там очень спокойно и ощущение, что ты можешь утонуть в мягкости ковра. Ваша страна ведь славится изготовлением ковров? - как ни в чем ни бывало, Алан стягивает с него и шаровары, а после провожает в теплую воду, присаживаясь рядом на холодный мрамор, всегда готовый помочь. Он никогда не забывал, что если вести себя слишком агрессивно, добыча может заподозрить что-то неладное и ускользнуть. Впрочем, отсутствие лишних глаз вокруг позволяло Алану вести себя куда наглее, чем он сам мог представить. - У Вас необычные волосы, Шехзаде, - касаясь тонкой косички, ниспадающей на плечо принца, он распутывает нить, связывающую её, а после пропускает прядки между пальцев. - Я видел такие и у нескольких девушек из Вашего гарема, - если добычу напугать раньше времени - она сбежит. Настоящие хищники не пугают жертву, они всегда действуют исподтишка. Но, стоит признать, что люди несколько умнее хищников, и смогли усовершенствовать некоторые из стратегий. - Шехзаде часто встречается с этими девушками, не правда ли? - не как вопрос, а как утверждение. Он с силой сжимает светлые волосы, а после резко давит на голову юноши, заставляя окунуться в теплую воду целиком. "Ты пугаешь добычу, заставляя её убегать. Бежишь за ней, создавая иллюзию погони..." Спустя бесконечные секунды, после нескольких царапин на собственной руке, оставленных в подарок от Шехзаде, Алан резко дергает рукой обратно, освобождая юношу от плена воды, и шепчет: - Вам нравятся иностранки, мой принц? - обжигая чужие губы горячим воздухом, он впивается в них жадным поцелуем, всё еще сжимая влажные волосы. "А она, твоя добыча - бедняга! - даже не понимает, что бежит прямиком в твою ловушку, поставленную заранее." Люди намного умнее животных, впрочем, инстинкты у них такие же - до отвратного грязные. *** Отзвенел щедрый месяц Шавваль, отгремели пиры, и на узкие улочки Кютахьи вернулось ленное спокойствие. Город оделся в строгость - начался скромный, но мирный Зуль Каада, священное время без насилия. Убивали или грабили теперь только самые отъявленные безбожники. Приближалось время хаджа, никто не хотел гневить Аллаха перед великим паломничеством. В эти дни Ясмин обычно чувствовал умиротворение, и приступы почти никогда не приходились на Зуль Каада. Шелковая удавка на его шее расслаблялась - никто не посмеет покуситься на одного из сыновей султана в это время. Даже другой его отпрыск. Тем не менее, сегодня шехзаде нервничал. Стоило прикрыть глаза, и он видел перед собой ту самую белую змею, которая под действием воображения легко скидывала шкуру и превращалась в Алладина. Встревоженный видениями, Ясмин больше не звал раба в сад или свои покои. Да и не к чему - пусть для начала выучится, а там можно будет расспросить его, правда ли он наг. Ведь гадюка не может так ловко притвориться человеком, должна же она себя выдать? Санджакбей пытается вспомнить, не раздвоенный ли у Алладина язык, но не может. Хватит, - твердит себе Ясмин. В самом деле, разве он - неразумное дитя, что верит в сказки? Но беспокойство не покидает его. Такое бывало и раньше, нарастающая паника - верный признак падучей. Но ведь за окном мирный месяц, с чего бы вдруг? - Сколько времени прошло с нашей последней встречи? - шехзаде вздрагивает от знакомого голоса, но тут же решает, что лучший способ побороть все страхи - подобраться к источнику опасности, как можно ближе. Он - наместник, ему дарованы чужие жизни и немного власти, что Аллах вручил его отцу. Так что ему может сделать раб? - Уроки пошли тебе на пользу. Твоя речь стала заметно лучше, - отмечает он, позволяя Алладину сопроводить себя, - И все же, я не звал тебя. Ты слишком своеволен. Таких рабов принято наказывать. Твое счастье, что пришел Зуль Каада, - Ясмин старается казаться строгим, но, конечно, он не стал бы отдавать приказ, будь сейчас любой другой месяц,- Впрочем, раз ты здесь, расскажи, что нового узнал о нашей стране. Алладин перечисляет места, где он бывал, занятия, которые он испробовал. Голос его льется мягко и плавно, и Ясмин с удивлением обнаруживает, что вся тревога куда-то улетучилась, и на сердце сделалось спокойно. Он едва заметно улыбается. - Не думал, что иноверцу понравятся мечети, но творение Аллаха велико, и я рад, что ты осознаешь это, - он хочет еще спросить, как служат богу у них, за морями, но прикусывает язык - вдруг кто услышит и обвинит шехзаде в неверности. Впрочем, такой исход маловероятен - Ясмин тщательно создавал себе образ глубоко верующего человека. О его набожности разве что легенды не слагали. Это был его щит. Раз на стороне братьев есть сила, пусть на его стороне будет Всевышний, решил когда-то шехзаде, и с тех пор исправно вставал к утреннему намазу, постился и регулярно посещал мечеть. Бог, может, его и не слышит. А вот придворные веру чтят и божьего человека стараются не беспокоить лишний раз. - Тебе нужно было учить османский, мне - решать дела санджака. Не знаю, чем занимаются санджакбеи в вашей стране, но у меня не так много времени, чтобы проводить его в праздных беседах. Но твои истории занимательны, и мне нравится слушать их. Хорошо, что решил проводить меня в купальню - расскажешь о своем доме. Расскажешь ведь? - с надеждой интересуется Ясмин, совершенно позабыв, что может и не просить, а просто приказать. Правда, по принуждению - не так интересно, сухо и вымученно. Он воды тянется молочный пар. Лоб мгновенно покрывается испариной. Шехзаде покорно стоит, ожидая, пока раб освободит его от одежды. Алладин присаживается и распускает шаровары, Ясмина отчего-то охватывает чувство жгучего стыда. Ему не хочется, чтобы он смотрел на него, на его хилое тело. Тонкий, словно тростник, - все приговаривала мать с сожалением. Ее старшему отроку не досталось ни широких плеч, ни могучих рук. Разгневанный собственными мыслями, юноша резво выпрыгивает из исподнего и юркает в воду. Он уже жалеет, что взял Алладина с собой. Сначала вода обжигает, но спустя пару мгновений, Ясмин расслабленно откидывается на камень. Тепло уносит тревоги, рядом мурлыкает бархатный голос. Тонкие пальцы вплетаются в волосы, и шехзаде совсем не возражает - может, у саксов принято начинать мытье с головы. Кто их знает? - Моя мать из Франкии, - напоминает он рабу, - Ты знаешь, что смотреть на девушек из гарема преступление?- оскорбленно хмурится он, но потом думает, что он, наверное, столкнулся с ними на занятиях, - Если тронешь хоть одну или задержишь взгляд, тебя высекут и лишат мужского естества, - раздосадованно сообщает он, - Я прикажу, чтобы ваши занятия не следовали друг за другом. Кончики пальцев распускают косицу, и даже рассердиться, как следует не выходит. Что он за мужчина такой? Другой бы уже снес голову наглецу. - Ты суешь нос, куда не... Воздух заканчивается почти моментально, вода затекает в нос, в рот, и даже в уши. Ясмин колотит руками по воде и пытается вырваться, но не выходит. В ушах стучит кровь, перед глазами начинает темнеть. Он не слышит слов и лишь щурится, когда ему позволяют дышать. Жадно хватает воздух из чужого рта, принимая палача за спасителя. Проходит целое мгновение, прежде, чем он осознает произошедшее и запоздало удивляется, что не упал в приступе - не успел испугаться. Шехзде, как может, отпихивает Алладина, но тот крепко держит его пряди. Можно бы закричать - да купальня большая и пустая, никто его не услышит. Он изворачивается, царапает руку, но та не отпускает. Тогда он подныривает и хватает раба за рубаху, утягивая в воду. Алладин теряет равновесие и, разбрызгивая воду, валится в чашу, отпустив, наконец, волосы, Ясмина. Тот дергается к краю, но его тут же ловят за запястье. - Пусти! - шехзаде метит в горло, но и вторая кисть оказывается перехваченной, - Кто тебя подослал? Хайдар-эфенди? Что тебе нужно? - он старается пнуть злодея, но вода делает все его движения бесполезными. "Я умру вот так?". Падучая все медлит. *** Наверное, он все-таки поспешил. Матушка всегда повторяла, что не стоит спешить, говорила, что иногда лучшая стратегия - это выждать, как хищник выжидает в засаде, она повторяла, что если хочешь попросить у отца еще одну лошадь - дождись, когда он будет в хорошем расположении духа. Матушка была права, а Алан всегда был слишком нетерпелив. Он жаждал всего здесь и сейчас, в этот самый момент, зачем ждать, если и сейчас можно получить желаемое? Шехзаде вырывается, он плескается в воде, как беспомощный зверек, тонкие кисти сжимают руки, словно спасательную соломинку, пытаясь спасти, вытянуть душу из Ада. В вашей религии ведь есть этот самый ад, Шехзаде? Или вы уже в нем живете? Жадно слизывая с чужих губ кислород, юный принц даже не понимает, что делает. Напуган, или даже в шоке, бедняга. Он ищет опору, а после спихивает Алана в воду. Дьявол, тот думает, барахтаясь не хуже принца, но всё же куда быстрее сгруппировавшись, сжимая сначала одно запястье, а после второе, пытаясь отдышаться и откашляться от воды. Смотря на своего хозяина сквозь ширму из влажных волос, прилипших ко лбу и облепивших шею, он криво усмехается. - Вам понравился чай, который подали к обеду? - спрашивает тот, казалось бы, совсем не к месту, - Похоже, он вас несколько расслабил, - наклоняясь ближе к побледневшему еще больше лицу, Алан вновь впивается во влажные губы, - испугались, мой принц? - завершая поцелуй легким укусом, он продолжает сжимать тонкие кисти. Нетерпелив, Алан всегда был слишком нетерпелив, желая получить гнедую лошадь здесь и сейчас, желая обучиться фехтованию за одно занятие, желая поймать зайца в ловушку прямо сейчас. Впрочем, сейчас ему казалось, что он проявил куда больше терпения, чем мог себе позволить. - Вы боитесь меня, Шехзаде? - сведя руки мужчины над его головой, связывая их, его же веревкой, снятой с волос, Алан продолжал говорить, - не стоит, я никогда не желал Шехзаде смерти, - сведя чужие кисти, он скользнул руками вдоль груди мужчины, к животу и бедрам. Вода то и дело выплескивалась, в чаше её становилось все меньше, желания, заполонившее всё тело Алладина, выплескиваться не желало, собравшись в тугой комок в районе живота. - Вам стоит... ммм, - очередная возня с попытками освободиться, и тугой комок расползается дразнящей дрожью по всему телу, - тихо, мой принц, иначе вы не оставите мне выбора, - сжав чужую шею, он чуть наклоняется, охватывая второй рукой член мужчины, - и мне придется вас съесть, - скалясь, всё еще смотря на испуганное лицо сквозь ширму из собственных волос, он чуть наклоняется к мужчине, начиная медленно и нежно водить рукой вдоль плоти. Пальцы едва касаются, а вода дразнящими волнами скользит по коже. Алладин сжимает чужое горло, слизывает капли с подбородка, покусывает раскрасневшиеся от жара ключицы. - Вам стоит сменить личного слугу и учителя, - сообщает он, обдавая ухо Шехзаде жаром собственного дыхания. Цветочные волосы, словно подаренный букет, родом с Франкии, чудом добравшийся до этих краев, едва смуглая, привыкшая к жару солнца кожа, запах масел и пар, бусинами оседающий на холодном мраморе. Алан нетерпелив, но любоваться предметами искусства, кажется, может вечность. Если бы еще после этого не мучила жажда обладания данным предметом. Если бы он не желал уничтожить это творение... Собственными руками. Истязать. Мучить. Не доводить дело до конца. Ремонтировать. И вновь истязать. Никогда не уничтожать произведение до конца. Никогда. Сжимая плоть сильнее, он пальцами другой руки скользит в пиалу, размазывает пахучее масло по коже, вновь окунает её в воду и смазывает ложбинку между ягодицами принца. Тихо шепчет: - Шехзаде будет удивлен, узнав, что места за морями, которыми вы так восхищаетесь, полны разврата и похоти, - утыкаясь пальцем в кольцо мышц, он проникает в него, продолжая заговаривать зубы мужчине, - боитесь меня? - вновь повторяет, никогда не устанет повторять, наслаждаясь реакцией принца, - я покажу вам, чем у нас занимаются мужчины, когда жены в соседней комнате обсуждают шляпы. Не только охота и рыцарство у нас в интересе, - резко двинув пальцем, в такт тут же начиная быстро двигать второй рукой, сжимая плоть принца сильнее, Алан сам, кажется, уже начал бояться, только больше последствий собственного терпения. Немного отстраняясь, он прижался пахом к бедрам принца, а после, схватив связанные руки того, отвел их вниз, заставляя сжатыми ладонями обхватить оба члена. - Знаете, за такое можно и на праведном костре сгореть, - усмехнувшись, всё продолжая двигать пальцем внутри, а второй рукой помогая принцу, он продолжил, - впрочем, никого это не смущает. Двигая бедрами навстречу, Алан пристально наблюдал за каждой эмоцией Шехзаде, промелькнувшей на белесом лице. Вслушиваясь в шумное дыхание, звук хлюпающей воды, чувствуя пальцем, как с каждым движением сжимаются мягкие мышцы, Ал не сдержал стона и выдохнул его прямо в губы принца, изливаясь на живот того. Белая жидкость тут же расползалась по воде. Ты слишком нетерпелив, Алан, повторял он себе, сильнее сжимая член принца, добавляя еще один палец и нажимая оными на мышцы, заставляя принца дрожать еще сильнее, только в этот раз не от страха. Отдышавшись, минуту пытаясь сфокусировать зрение, Алан поднимается и вылезает из чаши. Говорит: - Вам нужно как следует отдохнуть, мой Шехзаде, - распутывая узел, который из-за влаги и резких движений затянулся еще сильнее, он берет мужчину на руки, укутывая в полотенце, и выносит из банной, пытаясь не попадаться в поле зрения тысячи любопытных глаз. - Шехзаде стоит быть настороже, - укладывая разморенного принца на кровать, убирая влажное полотенце, он всё еще говорит, - Ибрагим, мм, ненадежен, - пытаясь обойти слово "опасен", продолжает, - А Эдиз очень наблюдательный, слишком наблюдательный, - тихо, практически на ухо говорит Алан, пока вода с волос и одежды капает на лицо и грудь принца. Мягко коснувшись губами лба мужчины, Алладин покидает покои и все еще в мокрой одежде заглядывает к доктору, который всё время, практически невылазно, находится в своей комнате рядом с покоями Шехзаде. Ал мило улыбается, сообщая худому мужчине в возрасте, что стоит в ближайшее время приглядеть за Шехзаде, потому что, кажется, у него скоро может случиться приступ. Всё еще ругая себя за нетерпеливость, он направляется в собственные покои. Принц если и предполагает, что за его прелестной тонкой шейкой скоро заявятся, то точно не знает, кто именно это сделает. Печально, Алан надеялся получить больше информации. Впрочем, жаловаться ему пока что не на что. Если, конечно, ему завтра за проявленную наглость не отсекут голову посреди двора. Хотя, наверное, до конца Зуль Каада бояться нечего, а к тому времени, может быть, ему удастся сблизиться с Шехзаде еще больше. Мой принц, я приду к вам завтра, если вы не прикажете казнить меня раньше, (само)довольно хихикнув, он принялся менять влажную одежду на сухую. *** Ясмин никогда не отличался мастерством боя, да и куда ему с его-то недугом? Какой смысл во владении мечом, если падучая свалит тебя задолго до того, как ты за него схватишься? Шехзаде знал это и отдавал себе отчет в том, что возможности его тела ограничены, не пытаясь строить из себя бравого янычара. Ведь для того, чтобы спровоцировать приступ, достаточно просто резко выскочить из-за угла - именно поэтому слуги во дворце Кютахьи двигаются так чинно и медленно. Сейчас, оказавшись один на один с Алладином, хищная ухмылка которого не сулит ничего хорошего, Ясмин жалеет, что не способен дать ему отпор. - Зачем ты связал меня? - он отчаянно пытается освободиться, - Разве у тебя выйдет взять меня в заложники в моем же дворце? А если ты хочешь убить меня, к чему такие сложности? - хмурится он в полной растерянности. Руки раба оглаживают его бока, а влажные губы вновь приникают к его собственным. Ясмин мычит и неосторожно приоткрывает рот, впуская язык Алладина. Что все это значит? Он... Зачем он целует меня? Может, так он вливает яд? Но... можно ведь было и в вино подмешать... - Мпф... - удивленный и раскрасневшийся шехзаде пятится назад, пока не упирается в бортик, - Что все это значит, Алладин? Чего ты... Кхааа, - цепкие пальцы впиваются в шею, а вторая рука мужчины обхватывает естество Ясмина. Он пытается кричать, но может лишь пытаться хватать воздух и хрипеть. В глазах темнеет, и окружающий мир меркнет. Гаснут чувства и мысли, исчезают память и личность - словно Аллах взял и стер всю землю и ее обитателей, решив создать все заново. Новая жизнь начинается с плеска теплой воды. Кто я и откуда я знаю, что она теплая? Как приятно... По телу разливается колючая боль - это стонет тело, изголодавшееся по воздуху, а вместе с ним юношу до самой макушки захлестывает липкая волна приятной неги, расползающаяся от низа живота. Больно. Никто и никогда намеренно не причинял Ясмину боли - с самого раннего детства его растили и лелеяли, будто нежнейший цветок. Его невинность и доброта никогда не вызывали у окружающих желания навредить ему, и, боясь боли, шехзаде все же знал, что не испытает ее. Теперь же агония растекается по телу, окрашивая томительное наслаждение багряным грехом, и это... волшебно. Молодой правитель плавится под этой мукой, желая продолжить ее и не силах выдержать еще хоть секунду сладкой пытки. Получив, наконец, возможность дышать и с усилием откусывая от воздуха колючие куски, Ясмин пытается уловить речь Алладина, но расколовшаяся на тысячи осколков реальность восстанавливается медленно - нужно время, чтобы заново собрать мозаику. Рабу время не нужно, он сговорился с ним, превратив его в масло и проник в внутрь, куда раньше, чем шехзаде понял, куда он клонит. - Алладин, не надо, - жалобно просит санджакбей, но тот глух к его мольбам, - Нгх... Я не... У нас такое карается смертью... Аааал... Пфх... Жгучий стыд и отвращение разрывают душу на части - мыслимо ли позволить другому мужчине ласкать себя, словно женщину? Почему Аллах до сих пор не поразил их молнией? Как сбежать от настойчивых поцелуев Алладина? И если перед ним мужчина, то отчего сердце бьется так бешено, а тело пронизано желанием? Слабо осознавая происходящее, Ясмин послушно водит рукой по указке Алладина и тихо млеет под движениями длинных пальцев. Это ведь не он виноват, да? Это же не считается за преступление? Уже в комнате, вздрогнув от капли, упавшей на щеку с волос Алладина, память все же цепляется за слова и отпечатывает их на подсознании - Ибрагим и Эдиз ненадежны. Этой ночью обычно чуткий Ясмин спит, как убитый - его не тревожат ни кошмары про нагов, ни страх удушения. Утром, когда Баязид будит его к утреннему намазу, шехзаде отвечает, что ему нездоровится и просит позвать лекаря. Осмотрев принца, врач заявляет, что принц переутомился и запрещает вставать с постели три дня. Выпроводив, наконец, всех из своих покоев, Ясмин устало падает лицом в подушку и думает, что же ему делать. Разве теперь он, оскверненный грешник, имеет право возносить молитву Аллаху? Не оскорбит ли это Всевышнего? Примет ли он его покаяние? С другой стороны, не говорил муфтий в детстве, что бог милостив и приветствует тех, кто вернулся на истинный путь? А как ему быть с Алладином? Если наказать, то и себя нужно наказывать, а если оставить все как есть... Как же стыдно! Шехзаде и до этого не был похож ни на одного из своих братьев, а сейчас... достоин ли он называться мужчиной и править Кютахьей? Возможно, стоит отказаться и смиренно уйти в паломничество? - Ибрагим! - от неожиданности вскрикивает Ясмин, глядя на вошедшего слугу. - Ты напугал меня. - Я принес вам лекарство, шехзаде, - он протягивает ему коробочку с порошком. - Почему его принес ты, а не лекарь? Он ведь не упоминал ни о каких порошках, - растерянно интересуется Ясмин, в голове звучат слова Алладина. - Он сказал, это укрепит ваше тело. Пейте же, шехзаде, нам всем хочется, чтобы вы поскорее встали на ноги. - П-потом, - мягко улыбается Ясмин. - Сейчас мне хочется поспать. - Как вам будет угодно, шехзаде, - Ибрагим уходит, а Ясмин со страхом отбрасывает коробочку. "Прав?... Он был прав?..." - принц сворачивается комком, обхватывая колени, и пытается унять дрожь. "Нет-нет-нет, это просто лекарство. А если... если спросить у самого лекаря? Ибрагим узнает и... Сколько у него сообщников? Казни одного - тебе отомстит другой. А если Алладин соврал? У меня ведь нет никаких доказательств. Надо вести себя, как обычно. *** Будучи совсем мальчишкой, Алан обучался всем тонкостям управления: когда стоит быть строгим, а когда - идти на уступки, все же поворачивая ситуацию в нужную сторону. Его отец любил охотиться на оленей и кабанов, Алан же предпочитал охоту на людей. Может быть, поэтому отец не сделал его своим наследником - потому что боялся скончаться раньше времени? Но Алан никогда бы не посмел убить своего отца! Или посмел бы? Сейчас уже сложно судить о том, как он поступил бы, получив власть над графством. Ведь власть превращает нас в животных - матушка всегда так говорила, прежде чем нашептать на ушко отцу очередную небылицу. Алан давно решил отказаться от власти, еще задолго до того, как получил новое имя. Впрочем, позабыть прошлого себя ему было не по силам. - Обидев львенка, не боитесь ли вы гнева большого льва? - как-то блуждающие артисты привезли с собой огромного зверя, с пышной гривой и злым оскалом - он ластился к своей хозяйке, словно обычный кот, хотя одной только лапой мог разодрать миниатюрную женщину на кусочки - огромный послушный зверь так впечатлил юного Ала, что тот после еще очень долго искал знания о нем в библиотеке, и только спустя много лет, уже в другой стране, узнал, что это был лев. И что, не смотря на всю грозность, львицы в прайде делали много больше самца. - Или же львицы? - он договаривает, постоянно переводя взгляд с книги на своего учителя. - Твоя работа учиться, раб, - грозный мужчина, он напоминал Алану палача без маски, впрочем, в каком-то смысле он таковым и являлся. - А если львенок почувствует запах отравы? - не унимался Алладин, следя пальцем за каждым слогом, словно бы читая об этом в книге. Не ожидая подвоха, он вздрагивает, когда крепкая рука сжимается на его шее, а темные глаза заглядывают в душу. Алану кажется, что он повстречал самого Дьявола, но да, к сожалению, свою душу он давным-давно обменял на удовольствие - Дьяволу нечего искать в его взгляде. - Просто делай свою работу, - шипит мужчина, и Алан кивает, опуская взгляд в книгу и больше ничего не слыша на этом уроке, пытаясь прийти в себя. Они убьют его, убьют и Алану придется встретиться с Сатаной намного раньше, чем он того желал. Сатана в смысле, ведь скольких еще человек Ал мог бы склонить к служению за время своей жизни? Алан всегда был набожным, он верил в рай и ад, в Бога Единого и главного грешника, сброшенного с небес. Но он не строил наивных надежд на попадание в Рай. Он исповедовался, пусть и не верил, что Бог простит. Но знал, за что Бог не простит, за то Дьявол похвалит. Может быть, его простит Аллах? Может, их бог более милосерден? Они убьют Шехзаде, а после и самого Алладина, возможно даже, спихнув на него убийство собственного хозяина - и все поверят, потому что о рабе ничего не известно. Нужно делать вид, что ничего не понял и докладывать им о Шехзаде и дальше. Интересно, покарают ли его за служение двум богам? Если служить Богу и Аллаху, то кто в результате его накажет? Можно ли служить обоим в равной степени, отдавать свои молитвы и веру, или же кто-то из них все равно будет на первом месте? Вздохнув, мужчина проворочался в постели несколько часов, длиною в вечность, а после всё же поднялся и выскользнул из комнаты. По пути ему встретились патрулирующие округу янычары, но спрятавшись за углом, он, кажется, обошел их внимание. А после быстрым шагом направился к собственной цели. Проникнув в комнату к хозяину, закрыв за собою дверь, он подкрался к кровати мужчины и коснулся плеча того, расталкивая его. Когда тот раскрыл глаза, Алан тут же приложил палец к губам мужчины, указывая тому на молчание. Он наклонился к юному принцу, все еще не убирая руки с его губ, нашептывая на ухо: - Я пообещал себе вчера, что наведаюсь сегодня к Шехзаде, если меня не лишат головы раньше, - мягко улыбнувшись, он присел на край кровати, а после задал свой излюбленный вопрос: - Боитесь меня, мой принц? - скользнув пальцами по губам, огладив ладонью лицо юноши, он продолжил: - Не бойтесь гнева Аллаха, я заберу все ваши грехи и сгорю в аду вместо вас. Осматриваясь по сторонам, Ал пытался найти что-то, что могло бы вызвать подозрение. - Кому вы можете доверять, мой Шехзаде? - так и не убирая руки с волос юноши, он наклоняется ближе, - не пейте и не ежьте ничего из рук тех, кому верите больше всего, - чувствуя участившееся дыхание принца, еле касаясь губ того своими, он отстраняется. - По слухам, ваш отец идет на поправку, пока он жив - открыто нападать никто не будет, - убирая волосы с лица юноши назад, он говорит, - впрочем, Шехзаде сам об этом знает. Замолкая на несколько долгих минут, вскоре Алан вновь говорит: - Не подумайте обо мне плохо, мой принц, но мне придется рассказать о том, как вы напуганы внезапной болезнью вашего отца и как молитесь Аллаху о его здоровье, и что из-за этого не можете ничего есть и чувствуете себя неважно, - все таки не удержавшись, он с силой сжимает запястье Шехзаде, а после касается чужих пальцев мягким поцелуем. - Я наведаюсь к вам завтра, расскажу о легендах, которые слышал, путешествуя, - обхватив один палец юноши губами, лизнув подушечку и тут же отпуская руку, Алан выскользнул из комнаты своего хозяина, словно дух, существование которого - вымысел испуганных людей. Простите, что лишил вас сна, мой дорогой Шехзаде, думает он, вновь еле проскальзывая мимо чужих глаз, и прячась у себя в комнате. Наверное, когда-нибудь, один из богов покарает его за служение другому. Но одно Алан знает точно - у Сатаны всегда заготовлен для него отдельный круг ада. *** Солнце уже минуло свой зенит, а Ясмин так и не поднялся с кровати. Со вчерашнего вечера у него и росинки маковой во рту не было, но есть отчего-то совсем не хочется. Особенно после наставительного тона Ибрагима - "господину нужно хорошо покушать, чтобы набраться сил и справиться с недугом". Все переменилось в одночасье - роскошный дворец, где все добры и приветливы, превратился в огромную клетку со стаей лисиц. Шехзаде не понимает может ли верить он хоть кому-то - у каждого здесь есть свои причины. Он чувствует себя мухой, угодившей в липкую паучью западню, и чем рьянее он барахтается, тем сильнее запутывается. Но почему именно сейчас? Из-за того, что отцу нездоровится? В чем смысл покушаться на жизнь того, кто даже и не думал претендовать на престол? Есть ли выгода в моей смерти хоть кому-то? Ясмин хмурится и думает, что пусть султан и сделал его санджакбеем, но в наследники его никогда не прочил, отдав ему на откуп одну из крупнейших провинций. Внезапно его пробирает дрожь, и он содрогается от страшной догадки. Отец крепок здоровьем и будет править еще долгие годы, но сыновьям, что сидят в в маленьких санджаках никогда не доказать ему свое превосходство над любимцем-Динисламом. Да и эти годы лучше прожить во главе богатой Кютахьи, нежели на отшибе империи... Как же теперь быть бедному Ясмину? Куда бежать и у кого просить помощи? Кому верить и где искать защиты? Шехзаде подгибает ноги, обняв колени, и пытается сжаться, как можно сильнее. Братьев не страшит гнев Аллаха, который он обрушит на голову всякого, кто посмеет поднять руку на семью. А, может, это и есть кара Всевышнего за... му-же-ло-жест-во. Нет, всесильный создатель не разменивается на интриги, он бы просто ниспослал гром на его голову. Страшно. Ясмин дрожит, несмотря на духоту. Люди против него, бог против него. Есть ли для него место хоть где-то на этой земле? - Ал... - сказать больше принц, забывшийся было беспокойным тревожным сном, не успевает. Алладин в дымке предзакатного марева выглядит сущим видением - обманчивым призраком, что пришел искушать сладкими и лживыми речами. Шехзаде хочет его прогнать, но вместо этого слушает слова, подтверждающие его собственные мысли. В голове роятся вопросы - зачем он ему это говорит? в чем его выгода? стоит ли принимать сказанное им за правду? Задать хотя бы один из них Ясмин не успевает - раб выскальзывает из комнаты, оставив влажный отпечаток на пальце. Доверять такому человеку опасно, но он напоминает змею, а не поганого лиса. Пригрей на груди змею, и она обязательно укусит, говорили Ясмину в детстве. Но ведь гадюка может превратить в аджарха - вот бы быть драконьим сокровищем, тогда никто не посмел бы даже замыслить недоброе. Шехзаде подносит кончил пальца ко рту и осторожно трогает его языком. Если это и яд, то вкуса у него нет. На следующий день он по-прежнему не желает покидать комнаты, но посылает Баязида за едой, рассудив, что незапланированный обед отравить сложнее, чем тот, о котором знает каждая собака в Кютахье. Обмакнув лепешку в липкое золото меда, Ясмин облизывает пальцы и вспыхивает, вспомнив об обещании Алладина наведаться вечером. Что, если он расскажет не те сказки, а вновь попытается овладеть им? Нужно бы удалить его из дворца, а еще лучше - из города, да только тогда позор принца может раскрыться. Отправить его домой в обмен на молчание? - Баязид, пригласи ко мне вечером Гёлистан, - чуть нахмурившись приказывает он и подает знак к концу трапезы. Может, Алладин и думает, что я не достоин зваться мужчиной, но я докажу, что он ошибается. Светловолосая Гёлистан когда-то звалась Гедре и была дочерью фермера в деревушке близ Балтийского моря. Истории она всегда рассказывает скучнее некуда - как пасти скот, да ткать пряжу, иногда поет незамысловатые песенки, слышанные ею от пастушка, или пересказывает сказки из собственного детства. Ясмину эти легенды нравились, но их было немного, и запас быстро иссяк, как и его интерес к Гёлистан. Впрочем, любой другой мужчина не обратил бы на ее глупость никакого внимания - до того она была хороша. Молочная кожа и коса, что золотые нити, высокий лоб и почти прозрачный взгляд под пушистыми светлыми ресницами. Зачем с такой говорить? Лишь любоваться. Сегодня не разговаривает с ней и шехзаде, лаская упругое тело, а затем вторгаясь в него, он слушает ее голос и любуется изгибами девичьего тела. Стонал ли я так же в тот раз? Принцу почти досадно, что ее взор такой бледный, а не синий, как утренние звезды, и по лицу ее не рассыпаны поцелуи веснушек. *** Неспокойная ночь, сколь длинной она бы ни была, все-таки заимела свой конец. Солнечные лучи лизнули укрытое их следами лицо, все-таки солнце здесь не знало пощады и красные пятна, которые все так же обжигали открытую кожу, не сходили с тела мужчины. Он встретился с посланником первого хозяина рано утром, в месте, где все встречаются с Аллахом, преподнося ему в дар молитвы. Со вчерашнего дня, он служит двоим хозяевам, молится двоим богам, в глупой надежде, что хотя бы один из них окажется милосердным. Может, глупый раб слишком самонадеян? Пытаться усидеть на двух стульях одновременно - не самый лучший план, тем не менее, это единственный план, который у него есть. Рассказывая первому хозяину о втором, как он боится, да так, что потерял аппетит, Алладин сам горит от страха, тем не менее, не выказывая его. Встреча проходит быстро и Ал отправляется учиться. Он овладел разговорным языком, но читать толком так и не научился. Письмена до сих пор кажутся ему несколько непонятными, но да в библиотеке любознательного Шехзаде находятся и книги на родном языке. Алан отвлекается, теряясь в лабиринте полок и мыслей. Милый невинный Шехзаде, кажется, он сводил мужчину с ума. Отправляясь в путешествие к османам, покорившим весь мир, он никак не ожидал, что здесь его покорит один единственный турок, да такой, не похожий на всех остальных. Светлый, как утреннее солнце, тихий, как ночная заря. Мужчина плыл с мыслью о невиданной красоты женщинах, способных приворожить одним только взглядом, а оказался в подчинении мужчины, которому и смотреть не надо - одни только мысли о нем уже заставляют Ала дрожать в нетерпении. Какие же легенды будет рассказывать он Шехзаде вечером? Голова пуста, и наполняться мыслями не желает. Впрочем, день сплывает куда быстрее, нежели ночь, и время близится к вечеру. Мужчина собирает книги, а сам собирается с мыслями и пробирается к покоям юного принца. Впрочем, у входа его останавливает Баязид, сообщая, что Шехзаде беспокоить не стоит. Подобное кажется Алладину подозрительным, он хмурится, тем не менее, далеко от покоев не отходит, прячась за углом и наблюдая. И это приносит пользу, впрочем, больше ничего хорошего, помимо пользы. Из покоев принца выходит девушка, полностью спрятанная за длинной тканью. И осознание того, что она вряд ли рассказывала принцу легенды, ударяет мужчину прямиком по макушке, так, что этот удар после разносится цепью по всему телу. Вот как, мой принц, а я ведь действительно собирался просто рассказать вам парочку легенд. Пригласить к себе наложницу именно тогда, когда к нему в гости должен был наведаться Ал - это больше похоже на плевок в лицо, проигнорировать подобную провокацию значит не уважать себя. Алан горит праведным гневом, кажется, оным он может обогреть Ад и сжечь парочку грешников. Именно этого вы добивались, принц? Наказания. Сжимая в руках книги, Ал быстрыми и краткими шагами, лавируя в коридорах, словно змей, добирается до кухни. Он давно заприметил, что смотрители оставляют свою пугающую всех рабов игрушку в комнате с припасами, видимо, чтобы не отходить далеко. Попасть туда оказывается нелегко, впрочем, в этот раз, терпения Алану не занимать, и стоило янычарам пойти на очередной обход, как он быстро юркает в комнату, своровав оттуда нужную вещь, и вновь скрывается в темных коридорах, пряча игрушку под толщей накидки. В коридоре его таки ловят грозные мужчины, от которых он так ловко все это время прятался. Демонстрируя оным книги, он говорит, что посмел зачитаться и как раз идет отдыхать в свои покои. На первый раз, его прощают. Прощать же юного принца он не собирался. Баязид ушел, дворец погрузился в ночную дрему. Алан тихо и без стука пробрался в комнату к Шехзаде. - Ждали меня, мой принц? - шепчет мужчина, все еще сжимая в руках книги. Шехзаде, похоже, как раз готовился забыться в сладком сне, и, кажется, уже совсем не ждал гостей, сонно потирая глаза. - Я ведь обещал вам рассказать парочку легенд. Пусть я и никчемный раб, но нарушать данное мной слово не желаю, - все еще пылая яростью, он подкидывал в это пламя дрова нетерпения, пусть лицо мужчины выражало добродушие. Когда-то, путешествующий монах, увидев такую улыбку Алана, сказал, что он дитя Сатаны. Отцу это тогда не понравилось, и монах отправился на встречу с самим Сатаной, ведь куда еще мог отправиться человек, называющий правителя именем самого страшного грешника? Впрочем, Шехзаде этой истории не слышал, а потому подозревать, что в ту же минуту, с милой улыбкой на лице, его руки свяжут у него над головой, не мог. Пояс с накидки Алладина туго стягивал запястья принца, а сам юноша смотрел на своего раба с неизменным страхом. - Знаете, мой принц, когда-то в моей стране было полно безбожников. Все они верили во множество богов - богов реки, грома, земли, повелителей зверей и всего, что нас окружает. Таких людей называют язычниками, - он говорит, сжимая руками тонкую ткань ночного одеяния принца, заставляя ту трещать под напором, а после, оглаживая грудь юноши. - Вам не стоит бояться, Шехзаде, я всего лишь расскажу вам о старых богах, - улыбаясь, он наклоняется, покусывая мягкую кожу принца, медленно спускаясь к его животу и к тонкой линии волос, которая виднеется из под штанов и исчезает в районе пупка. - Они дарили своим богам молитвы, как вы дарите их Аллаху, каждому богу - отдельно, - резко стягивая с мужчины тонкую ткань, покрывающую его ноги и скрывающую самые интимные места, он после нависает над ним. Книги покоятся на полу, как и позаимствованная у смотрителя вещица. - Как думаете, Шехзаде, я тоже язычник - раз служу нескольким богам? Нескольким хозяевам, - обхватывая пальцами плоть мужчины, Алан начинает ласково водить ими, чуть сжимая. - Вы мой дорогой хозяин, а я ваш раб, - он бормочет, а после резко разворачивает того на живот, заставляя подогнуть колени и наставить ягодицы. - Вы мой Бог, но.. Ах, нечестно, если я желаю присвоить Бога одному себе, да? Ведь вы должны дарить свою милость всем своим подчиненным, - бормочет, пока рука оглаживает чужие ягодицы, сминая, заставляя кровь прилить к коже. - Но мне так хочется, чтобы мой хозяин принадлежал мне одному, а не дарил свое внимание и остальным рабам, - привставая, он сжимает свободной рукой кнут, который все это время покоился на стопке книг. - Поэтому я наивно понадеялся, что небольшое подношение привлечет внимание моего Бога, - заставляя скрученную кожу распрямиться, он встает и выпрямляется перед принцем, а после тихо говорит, - расслабьтесь, мой принц, - прежде чем замахнуться и заставить кожу на спине юноши засиять алым оттенком. Он знал, что удары нужно наносить уверенно, в каждом движении не может быть и доли сомнения и неуверенности, а пылающий в груди гнев не позволял мужчине сомневаться в собственных действиях. Впрочем, после пяти ударов, эта самая ярость сходила на нет, оставляя по себе только некую неудовлетворенность, которая собралась комком ниже пояса. Шумно выдыхая, Алан наклоняется над принцем, отставляя кнут в сторону и покрывая красные следы поцелуями. Вылизывая тонкую кожу, он вновь скользит рукой к плоти юноши, сжимая ту пальцами. - Язычников придают смерти, видимо, и мне вскоре придет конец, - он бормочет, а после садится на кровать, играясь с телом юноши, словно малое дите - с игрушкой. Он усаживает его к себе на колени, грудью прижимаясь к чужой спине, опаляя жаром следы извращенной веры, а руками начиная водить вдоль плоти принца, сжимая. - Но, как и все язычники, я буду свято верить, что боги спасут меня, - он шепчет на ухо юноши, задевая языком мочку, а руками продолжая играться с чужой плотью, пока собственное возбуждение упирается между чужих бедер. Боги накажут всех, а в аду для него заготовлен личный котел. Впрочем, ничто не помешает ему насладиться запретным плодом перед этим. Кажется, эта ночь будет еще длиннее предыдущей. *** - ...мой принц, - застигнутый врасплох змеиным шипением, шехзаде не сразу понимает, что происходит. Не в силах уловить в тихом шепоте хоть крупицу смысла, липкий от своего страха, он не успевает и пикнуть, прежде, чем оказывается связан. Наконец, в бледной фигуре он угадывает знакомый силуэт и улавливает знакомые мягкие нотки чужеземного говора. - Алладин... - едва слышно выдыхает Ясмин, не смея проронить ни звука. Он оцепенел. Мышцы налились свинцом, а язык прилип к нёбу, словно от слишком густого меда. Шехзаде отчаянно желает освободиться, но почему-то не позволяет себе даже спросить, что же задумал раб или позвать на помощь. Где-то в глубине души ему кажется, что он заслужил такого обращения. Он, никчемный и недостойный, осыпанный незаслуженной милостью, слабый и жалкий, должен смиренно принять наказание и благодарить за него. Ясмин не сопротивляется, когда Алладин переворачивает его на живот и с послушанием мула подставляет ему свои ягодицы, зная, что сейчас произойдет. Ожидание удара кажется таким томительным, что в сознании юного правителя меж звоном хлыста и вспышкой боли проходит целая вечность. Страх расползается по нутру, сдавливая горло цепкими холодными лапками. Ясмин почти желает, чтобы кнут скорее вгрызся в его кожу, и дрожит не то от ужаса, не то от нетерпения. Мучительная агония пробирает до костей. Низ живота наливается колючей истомой, и шехзаде содрогается от отвращения к самому себе, просяще выгибаясь под свистящими щелчками. Ему до одури больно, его рвет на части от этой пытки, сознание меркнет, но даже так бедный юноша не может спрятаться от жестокой плети нага. О, наверняка, сам Шайтан послал этого белого змея из недр Ада, не дожидаясь смерти грешника, чтобы тот мучил его, заставляя падать все ниже и ниже. Для Ясмина уже нет пути к Аллаху. Кто возлежит с мужчиной, да еще и с прислужником нечистого, имеет ли право на прощение? Замаравший уста грязными стонами, разомкнет ли губы ради молитвы, не замарав ее? Звенит. Звенит злой хлыст, даруя падшей душе столь желанное наказание, и слезы благодарности выступают на глазах. Нет. Не иблисово отродье, не наг пришел к нему в ночи, а один из аз-забания, что стерегут Преисподнюю, навестил его по приказу хозяина своего - архангела Малика. Алладин отбрасывает орудие наказания и, сев на кровать, усаживает на колени шехзаде. Спину нестерпимо щипает, но Ясмин все еще молчит, так и не проронив ни единого звука. Рука раба тянется к его мужскому естеству, и эти ласки пугают куда сильнее, чем удары несколькими минутами ранее. Шехзаде боится. Но кто он такой, чтобы не подчиняться мрачному жнецу, созданному Всевышним? Угодно ли богу наблюдать его позор? Испытание ли это или промысел Творца? Что же делать ему, ничтожной песчинке, убаюканной светом и так легко занесенной порывом ветра в самое сердце тьмы? Может ли он, низкий и нерешительный, противиться чужой воле, когда вера, всегда служившая ему надежной защитой, так легко рухнула? - Боги не спасают, - внезапно даже для самого себя говорит он, облизав побелевшие пересохшие губы. - Боги дают тебе выбор, а затем наказывают, если ты выбрал не тот путь, что они тебе прочили. Горе юному принцу за его любопытство! Вот уж, и правда, женский грех, недостойный мужчины довел его до унижения. Жгучий стыд опаляет смуглые щеки багрянцем, пока тонкие пальцы так нежно и так настойчиво касаются плоти. Шехзаде закусывает губу, стараясь подавить стоны. Тело горит, и Ясмину кажется, что он уже попал в Геенну, и прислужники дьявола надели на него кипящую смоль. Рот наполняется противной сладостью, словно от чуть подгнившего плода. Кожа плавится под прикосновениями, но упрямо жаждет их. - Алладин, нгх... Прекрати, молю, - в бреду шепчет Ясмин, уверенный, что сейчас умрет от неги. Время замирает и взрывается искрами. Обжигающими и ослепительно красивыми. Шехзаде истекает семенем и позором, покорно слизывая и то, и другое с чужих пальцев. Вязко и кисло. - Ты хочешь быть моим хозяином, верно? - непривычные буквы щекочут язык и звучат вовсе не так красиво и плавно, как из уст Алладина. Шайтан - одно из имен Иблиса, дьявол аз-забания - ангелы ада, наказывают грешников Малик - архангел, главный страж Ада, повелевает аз-забания про одежду из смоли - это непрямая цитата из Корана