Тысяча и одна

Было ли для дьявола спасением - низвержение в Ад? Был ли спасителем тот архангел, Михаэль, что победил его? Существуют ли воины, которые сражаются лишь для того, чтобы их победили? Когда твоя совесть настолько запятнана, что иного не остается, кроме как жаждать своей смерти от чужих рук? Жаждать своего спасения. Алладин всегда сражался, чтобы сражаться. Он из тех глупцов, кто наслаждался процессом, а не результатом, впрочем, на пару с нетерпением иногда это играло с ним в плохую шутку. Сладкие губы, вымазанные грехом, шепчут на чужом для них языке. Шепчут слова, которые не должен шептать правитель. Они говорят то, чего он совсем не хотел слышать. И это… раздражает. - Ох, мой дорогой Шехзаде, - впиваясь ногтями в чужие бедра, оставляя на тонкой коже еще парочку красных следов, только уже от ногтей, он ловит чужой подбородок, заставляя мужчину изворачиваться ужом и смотреть на него своими светлыми глазами, полными желанным отчаянием, - именно я - смиренный раб Шехзаде, а не наоборот, - едва не касаясь своими губами чужих, останавливаясь в каких-то жалких миллиметрах, он ловит прерывистое дыхание юного принца. Тело в его руках дрожит, он полностью раскрыт перед ним, дорогой Шахзаде, один из возможных правителей этой страны, раскрыт перед ним в невероятно развратной позе, уже только за которую можно сгореть в аду, жаждущий продолжения, дрожащий от страха, порожденного желанием. - Вы неправильно истолковали мои действия? - усмехаясь, Алладин укладывает юношу на постель, обжигая израненную кожу холодом шелка, а сам нависает сверху, пока рука скользит по чужим ягодицам. - Мне не нужен раб, - и без того еле скрываемая ярость вновь вырывается наружу, заставляя принца выгибаться сильнее от грубых движений пальцев, и от ногтей, царапающих тело, словно в попытках удержать его на месте, словно он - лев, который поглощает свою жертву, вцепившись в ту когтями. - Я более чем доволен своим положением, а вы, мой Шехзаде? - вновь усмешка, присущая дьяволу, и очередной толчок, и боль, как сложное блюдо, приготовленная с толикой удовольствия. Наклоняясь ближе, он продолжает шептать: - Разве Вам не нравится быть моим хозяином? - слизывая капли пота и слюны с подбородка принца, Ал приподнимает его за бедра, проникая в нежное тело. - Ведь только я могу удовлетворить те желания Шехзаде, о которых он и подумать боялся, - скользя языком между чужих губ, он, казалось, ворует вместе с выдохом и душу юноши, тут же нетерпеливо двигая бедрами. Комната медленно наполняется развратными звуками, тяжелым дыханием и запахом распаленных тел. - Обязанность раба - удовлетворять желания своего Хозяина. Он еще часто произносил это. Каждый раз, наведываясь в покои Шехзаде. Каждый раз, оставляя на невинном теле следы своей похоти. Каждый раз, используя хлыст и расплавленный воск. Каждый раз, заставляя слизывать сладкий сок и умолять, умолять, умолять. Каждый раз, когда его принц, его Бог падал на колени, со слезами в душе, но ни в коем случае не на глазах, слизывая с его ног усталость, он повторял это, как мантру. Зачем ему раб, если у него есть Шехзаде, который намного более гордый, которого можно сломать и отремонтировать, замазывая следы сладким медом? Алладин увлекся и, кажется, успел породить в своей голове новую религию. Он знал, что не сможет быть язычником долго, не сможет подчиняться двоим богам, поэтому выбрал для себя одного единственного, того, кого будет оберегать и преподносить ему дары и жертвы. Именно так он думал, точнее, судорожно соображал, стоя над окровавленным телом, которое всего несколько секунд назад проткнул кинжалом. "Ох, ну что же, какая религия обойдется без жертвоприношения.." Криво усмехаясь, все еще пытаясь придумать, что делать с подобным положением дел, Алладин поворачивается на шорох, доносящийся из кровати. Два больших карих глаза смотрят на него с непониманием и толикой ужаса. - Пожалуйста, мой принц, только не шумите, - Алан подносит покрытый кровью палец к губам, а после подбирается ближе к телу, осматривая его. "Они уже начали действовать? А я так надеялся подольше поиграть с Шехзаде", - полный разочарования, он уже успел мысленно расстроиться. - Шехзаде, вы узнаете этого мужчину? Или, может, его одеяние? - понимая, что осмотр неудавшегося убийцы не принес никакой пользы, Ал стянул с себя окровавленную одежду и вытер об неё же руки, а после подобрался поближе к принцу. - Сегодня счастливая ночь, мой принц, убийца не ожидал, что в комнате будет кто-то еще… и нападения со спины тоже. Но в следующий раз может так не повезти, будьте очень осторожны, - ласково обвивая тело принца руками, прижимая к своей груди, Алан выглядит максимально уверенным в собственных действиях. Они уже списали его со счетов, прежний хозяин уже перестал с ним видеться и сбор информации о юном принце уже не был нужен. Тысяча глаз, всегда окружающих его Шехзаде, сейчас словно впали в дрему, и Алан откровенно не знал, чего ожидать. Ну что же, убийца - меньшее из зол, и сейчас их действия можно предвидеть. - Мой Шехзаде... - он шепчет, совсем не как дьявол, пусть и его предложение - это путешествие прямиком по реке Стикс вместе с самим Хароном, - готовы ли вы довериться мне? - он шепчет, настолько тихо, что кажется, сам перестает себя слышать, оглушенный биением чужого сердца. Будет ли это спасение Шехзаде или же самого Алана? Ведь он не меньше самого принца нуждается в ком-то, кто уничтожит его тело, во имя спасения души. *** Алладин пожирает его душу, тело - само его существо. Время тянется в томительно-сладкой агонии. Ясмину кажется, что он застрял где-то на границе между адом и раем, и это... волшебно. Есть ли что-то приятнее этих больных укусов, что обжигают кожу багровыми следами греха? Есть ли что-то мучительнее этих нежных прикосновений губ и колючей неги, застрявшей внизу живота? Слова чужого языка врезаются в память, оседают горечью на губах, вымывают страх. Нет, Шехзаде больше не боится - его не пугает ни возможная кара, ни собственная низость. Хитрый змей загипнотизировал его и привязал к себе хвостом в семь колец, теперь принц лишь желает быть отравленным его ядом. Всегда ли я был таким испорченным? - спрашивает себя Ясмин, засыпая в руках раба, и сонно отмахивается от этой мысли. - Потом. Ночь падения и сладкого греха повторяется. А потом снова и снова. Каждый раз Шехзаде скрывает слезы злости и приказывает прекратить, зная, что Алладин не послушает его и отчаянно желая этой непокорности. Стоит темноте ступить в Кютахью и рассыпать по небосклону звонкие звезды, и тот, чья жизнь ничего стоит, становится господином для того, кому все поклоняются. Их связывает боль. Ясмин всегда чувствовал себя игрушкой в чужих руках - фальшивый наследник без права на трон, слабый правитель, прячущийся за ширмой набожности, но Алладин первый, кто попытался его сломать, а затем чинил почти с таким же упоением. Чувствует ли этот раб себя богом или считает ли богом Шехзаде? Недаром в детстве принцу говорили, что демонам не нужно ни золото, ни серебро - им подавай твою душа. Ясмин отдает сердце Нагу, и тот за это служит ему верой и правдой. Могло ли быть иначе? Ведь их встреча была предсказана много лет назад, змей отметил его падучей. Наместник больше не зовет к себе наложниц, он сам подобно женщине стелится перед нечистым и двигает бедрами, выпрашивая наслаждения. Аллах не подарил ему радости и лишь сыпал испытаниями, так не прожить ли ему остаток короткой жизни в меду греха? Ведь, когда Алладин не приходит, сердце ноет так, что и обжигающая смола не кажется большим наказанием за эти встречи. Однажды он отпустит его домой - в змеиное царство, как и обещал, но до того Наг по кусочкам съест его душу. Может, без нее Шехзаде будет не страшно остаться одному. Пока еще душа у Ясмина есть, и она тоскует. Сколько же дней он не видел лазурной сини в глазах своего демона? Два, пять, неделю? Жирный южный воздух ни капли не убаюкивает, лишь распаляет мигрень, из сада доносится масляный аромат цветения - до того приторный, что зубы сводит. Принц утыкается в шелк простыни и принюхивается - он еще может уловить терпкий запах чужого тела. Услышав шорох, Ясмин замирает. Неужели, пришел? Серебряный таз с водой падает с оглушительным грохотом, и Шехзаде вскакивает, всматриваясь в темноту. Пару секунд он видит чудовище, беспорядочно двигающее своими четырьмя руками, уверившись, что оно пришло за ним, но еще через мгновение раздается глухой звук - словно мешок на пол упал, и бледная луна выхватывает из мрака знакомый силуэт. - Алладин? - несмело подает Ясмин голос. Раб зажигает лампадку, и принц, наконец-то, понимает - его пытались убить. В ужасе он пятится на кровати, пока не упирается в подушки и прижимает ладонь ко рту в немом ужасе. Кто это? Зачем ему нужна смерь болезного наследника? Шехзаде не убивают кинжалами - их травят или душат, для чего нужно проливать священную кровь султана? Это предупреждение или неслыханная дерзость? Вопросы роятся в голове, но на них нет ни одного ответа. Алладин прижимает его к себе, но от него пахнет смертью. Той самой, что чуть не подобралась к Ясмину. Он вздрагивает и обмякает. Сознание меркнет, и все происходит, как в тумане. Кажется, он пытается, что то сказать, дать знак, но тело не слушается его. Ужас. Первородный животный ужас охватывает принца, и он тонет в нем, но некому вытащить его из этой пучины. Он захлебнется, прямо сейчас захлебнется, и... - Шехзаде! Шехзаде! - придворный лекарь трогает его лоб, Ясмин не отвечает. Снова падучая... Его заставляют выпить какой-то отвар и оставляют порошок в конверте. - Что произошло? Убийцу опознали? - принц хмурится. - Завтра, Шехзаде, все завтра. Аллах, да будет милость его безграничная, спас вас, но ваше тело слабо, вам нужно отдохнуть. Охрану во дворце, особенно около ваших покоев усилили - даже мышь не проскочит. А теперь отдохните. - Алладин. Пусть он останется. - Но вам нужно поспать, Шехзаде... - Аллах вложил мое спасение в руки Алладина, мне будет спокойнее, если ночь он проведет в моих покоях. Постелите ему на полу, - Ясмин устало прикрывает глаза рукой. Когда входит раб, Шехзаде дремлет, но моментально распахивает глаза от шороха и резко садится на постели. - Кто это был? - как можно спокойнее спрашивает он, дождавшись, пока чужестранец сядет на край кровати. - Что ты узнал, Алладин? Спас ли ты меня, чтобы сожрать самому или потому что ценишь мою жизнь? - Ясмин щурится и старается дышать ровно - он мужчина, ему не страшно. "С ним не страшно?" *** Люди нуждаются в богах. Эту простую истину не сложно понять, стоит только проследить за событиями, разворачивающимися в мире. И если бы это банальное желание верить, что тебя спасет кто-то, помимо тебя самого, не было таким разрушающим, то вера не была бы столь страшным явлением. Но ведь людям не достаточно верить, им нужно заставить других верить. Насадить свои чувства и желания чужому сродни вкусить неимоверной сладости - это практически несравнимое ощущение. И Алану довелось испытать его. Отрекшись от двоебожия, возверовав в бога единого, он посмел позабыть, что люди отреченного бога решат отомстить. Словно в глупой повести. Ему не избежать мести людей. Всю жизнь ему предстоит провести в страхе смерти, пытаясь спасти своего истинного бога. Ведь именно так поступают вернослужащие. Ведь не только люди нуждаются в боге, богу тоже нужны люди, ведь без верующих он уже не будет богом, только забытым подобием, тенью прошлого. Алану не хочется, чтобы его Шехзаде стал просто тенью, ведь нужно быть сумасшедшим, чтобы играться с тенью. Измазанный кровью, он прижимает дрожащее тело к себе, но совсем ненадолго, спустя минуту его бога касается проклятье, оно резко охватывает все тело и Алан еще несколько секунд завороженно смотрит, только после, ударенный мыслью о смерти, отрывается и бежит в покои придворного лекаря. Шехзаде не убил наемник, но все еще может убить собственный организм. Алан думал, что тела богов намного крепче. Впрочем, дух их крепче самой лучшей стали, обработанной мастером кузнецом, это определенно так. Присаживаясь на край кровати, Алладин проводит теплой рукой по волосам Шехзаде, а после притягивает того за затылок к себе, касаясь губ мягким поцелуем. - Позвольте мне съесть Вас, мой принц, - он усмехается, с хищным интересом в глазах смотря на Шехзаде, - В брюхе змея тепло, - перебирая взлохмаченные волосы, он принялся расчесывать их, еле уловимо касаясь каждой прядки, словно пытается сложить волосинку к волосинке, как книги на полке, в алфавитном порядке. - Ваш отец при смерти, говорят, змей добрался и до его покоев, возможно, отравил его пищу. Смею предполагать, что змей прячется за маской придворного лекаря, впрочем, это не более, чем мои домыслы, - превращая мягкие волосы в замысловатый узор, Алан продолжает тихо говорить, - но да Шехзаде не о чем волноваться, в его личные владения пробрался лишь один змей, и Вы, мой дорогой Ив, не устояли пред искушением изведать запретный плод, поэтому змей на вашей стороне, - закончив с косичкой, он скользнул пальцами вдоль шеи юного принца, наклоняясь ближе, как истинна гадь, обволакивая свою жертву, но совсем не пытаясь удушить её ради наживы, скорее – ради обоюдного удовольствия. Успокаивающе поглаживая спину Шехзаде, легко сжимая напряжённые мышцы, он говорит: - Даже если Ваш брат переживет отца и не попадётся на уловки хитрых богов, это не будет гарантией того, что после он не пожелает убить Шехзаде - просто ради собственной безопасности. Впрочем, Вы сами об этом знаете, - хмыкая, он касается губами плеча юноши. - Готовы ли Вы сбежать вместе со своим грехом, мой принц? - спасти своего бога - дело чести вернослужащего, спасти его от посягательств приспешников других богов, от уродства реального мира. Интересно, а боги знали, какой прогнивший мир оберегают? Или же они сами его таким и создали, и сейчас просто наслаждаются этим? Нет, его бог слишком невинен для подобного. Его Шехзаде - то небольшое светлое пятно в темной бездне, та надежда, которая заставляет двигаться вперед. - Грегори, мой оруженосец и дорогой друг, он сильный и владеет знаниями и навыками, не хуже знатного покровителя морей. Мне не по силам было смириться с его смертью, поэтому я продолжал искать. И нашел. Он служит одному влиятельному господину, если раздобудем корабль и парочку наемников, он сможет увести нас отсюда, - проведя пальцами вдоль спины, нажимая на выпирающие косточки позвоночника, второй рукой он скользнул под тонкую ткань, касаясь мягкой кожи без единых преград. - Цветы Луара, я покажу их вам, - продолжая нашептывать, словно колыбельную, он рукой касается разгорячённой плоти, чуть сжимая, - верите ли вы мне, Ясмин? - впервые обращаясь к своему богу по имени, не смотря на все запреты, он не боялся грехопадения. Ведь люди становятся до безумия бесстрашными, когда речь заходит о боге. Водя шершавой ладонью по плоти принца, касаясь головки ногтями, зубами вцепляясь в мочку уха, он отчаянно желал, чтобы его вера не была односторонней, он был одним из тех глупых грешников, что требовали от своих богов взаимности. - Отдыхайте, мой принц, - укрывая юношу покрывалом, после непривычно ласкового издевательства, он прилег рядом. Кинжал, спрятанный под одеждой, создавал иллюзию безопасности, а все остальное - нет. Возможно, он может доверять Грегори, если местные не окутали его разум туманом. Но больше никому, никто не должен догадаться о их планах, нужно ослепить тысячи глаз, заткнуть тысячи ушей, и только потом бежать. А потом убить всех, кто помогал, чтобы не разболтали. В конце концов, он не персик из султанского сада украсть пытается. Самое ужасное чувство, которое можно испытывать в этой ситуации - истинное наслаждение. Ожидание, лезвие острого клинка у шеи, страх смерти, чувство удовлетворения от победы над глупцами. Отродье Сатаны возверовало в Бога. Смешно. *** Можно ли приручить Нага? Ясмин прижимается к Алладину. Наг больше не страшит его, день ото дня в юном шехзаде отчего-то крепнет уверенность, что эта змея не укусит его. Давным давно он слышал легенды об иноземных аджарха, что стерегут свои сокровище пуще жизни. Сейчас ему чудится, что он и сам стал таким сокровищем для своего раба. Ласки его мучительны, но Ясмин не в силах отказаться от них. Ему удивительно спокойно с этим демоном, что создал ад для него одного и низвергает его в пучину всякий раз, стоит им остаться наедине. Возможно ли испытывать такие чувства к мужчине? Тянуться к нему, словно роза к солнцу? Впрочем, так было предрешено еще много лет назад, уверен шехзаде, и всевидящий Аллах об этом знал. Так стоит ли противиться его воле? Не мужчину он любит, но своего личного шайтана. Нечистый силен в искушении, и слабому ли санджакбею сражаться с ним? Грех сладок, грех радостен и приятен, так что толку держаться за чистоту? И Ясмин готов следовать за Нагом в его царство, лишь бы тот не переставал поить его своим ядом. Он доверчиво жмется к Алладину, проваливаясь в вязкий неспокойный сон. Шехзаде распахивает глаза, стоит первым холодным лучам позолотить макушки минаретов. В комнате пусто, и даже постель не хранит уже тепло чужого присутствия. Ясмин ежится и резко встает, чтобы умыться из серебрянного таза, а затем зовет слугу и одевается. После завтрака он собирает совет. На стол перед ним кладут кинжал с резной рукояткой из кости, лениво поблескивает рубиновая россыпь на ножнах, витиеватый узор складывается в звериный оскал. - Именно им вас пытались убить, шехзаде. Не узнаете ли вы его? - учтиво интересуется один из советников. О, Ясмин прекрасно знает, кому принадлежит этот кинжал. Он помнит, как Динислам часами мог любоваться на него - еще бы, подарок отца - сиятельного султана. - Боюсь, что нет. - Вы уверены? - чуть щурится Хайдар-эфенди, и твердо кивнув, Ясмин думает, что вот визирь себя и выдал. - Прошу прощения, шехзаде, но мне кажется я видел похожий у вашего единоутробного брата. - Вы что же, обвиняете моего брата в попытке убить меня, Хайдар-эфенди? - неожиданная жесткость скользит в голосе юнца. - Нет, что вы! Просто... - Это не тот кинжал. Я помню его в мельчайших деталях, уважаемый визирь. И я уверен, что это оружие не принадлежит шехзаде Динисламу. После совета он спешит в свои покои и просит не беспокоить его, сославшись на слабость. Учитывая недавний приступ молодого наместника и пережитое покушение, подозрений приказ ни у кого не вызывает. Алладин уже ждет его. - Кинжал, которым меня пытались убить - он моего брата. Но какой глупец отправит убийцу с вещью столь явно указывающей на него? Хайдар-эфенди рассчитывал, что я умру, а он сможет обвинить в этом Динислама. Он сговорился с кем-то из наших братьев. Он знает, что я догадался, - частит Ясмин, комкая шелковую простынь. - Мы должны уехать, как можно скорее. Спустя пять ночей он в одежде слуги выскальзывает из своих покоев вслед за Алладином, чтобы никогда в них более не вернуться. Перед тем, как взойти на корабль, он передает поверенному два письма - одно для отца, второе для брата, считая своим долгом предупредить их. Море лижет борт огромного судна, шипит, и Ясмин безотчетно хватается за руку бывшего раба. Путешествие далось Ясмину нелегко - его пугали стоны ветра и гнев водной глади. Два раза у него даже случался приступ, но всякий раз очнувшись, он находил покой в объятиях Алана. Так на самом деле звали его раба. Не смотря на то, что теперь он был свободен, а Ясмин больше не имел права носить титул шехзаде, Алан продолжал заботиться о нем, как о хозяине. Через много недель их корабль причалил к побережью Франкии, только начинающей оправляться от гнета войны длинною в сто лет. И пусть таверны и постоялые дворы были и вполовину не так удобны, как трапезная и привычные покои, Ясмин был рад такой доле. Он с мог часами любоваться на диковинное сиреневое буйство на лугах Прованса, с живым интересом разглядывать происходившее на узких мощеных камнем улочках и все дивился, до чего же все вокруг белокожие - словно нелюбимые дети солнца. К исходу лета они сумели добраться до Парижа, найти нужных людей и добиться аудиенции местного султана. Короля, все время поправлял его Алан. К вящему удивлению франкийского повелителя, османский мальчишка, так складно говоривший на языке этих земель и утверждавший, что он принц, и правда оказался таковым. Его дед, Эмильен Дювуа, узнал в нем черты пропавшей в плавании дочери Эжени, а еще позднее Валиде Гюрай, мать новоиспеченного султана Османской империи Динислама Первого, в ответ на его послание, написала ему письмо с просьбой позаботиться об ее отроке и единоутробном брате султана. С тех пор минуло семь лет, Ясмин давно зовется графом Эженом Дювуа - ему в наследство достались имя матери, а также земли и титул деда, имевшего лишь троих дочерей. Он, как и прежде, слывет набожным человеком - переход в другую веру дался ему легко. Ясмин принял крещение с чистым сердцем, зная, что нет никакой разницы, каким именем называть Владыку - он един для всех. Впрочем, помнил он и о том, что у бога милости не найдется ни для Ясмина, ни для Эжена. Просить ее он может лишь у Алана. - Вы сегодня долго, - граф откладывает книгу и велит подавать горячее, - Хорошо погуляли? Ответить Алан не успевает, торопыжка Ноэль слишком уж жаждет поделиться впечатлениями: когда рядом нет его строгой гувернантки, он превращается в сущего сорванца без намека на манеры. Наверное, ему не хватает матери, что привила бы их, но графиня Дювуа умерла от родильной горячки, а жениться во второй раз Ясмин не стал - Алан и Луизу-то еле терпел. От двух лет брака Ясмину достались четыре глубоких рубца на спине - по два за каждую ночь, проведенную с супругой. Еще одну женщину Алан бы "своему принцу" точно не простил. А вот его сына он принял как своего. - Тише, тише, Ноэль, не торопись. Сначала поешь, а потом расскажешь, хорошо? - Но, папа', - сопит мальчик, отправляя в рот кусок ароматной дичи. Когда замок тонет в бархате ночи, и графство засыпает, Ясмин улавливает мягкое движение открывшейся потайной двери меж его и Алана комнатами. - Алладин, - шепчет он, вздрагивая от звука развернувшегося кнута. - Вы ждали меня, мой принц? Он приручил Нага. *** Заповеди, которых велел придерживаться Господь, этот небольшой список, свод правил, нерушимых, за которыми следует Рай, или же Ад, в случае игнорирования: кажется, Алан нарушил их все. Бог велит не создавать себе новых Богов, и верить только в него. Но Алан, предал Господа, и нашел себе нового бога. Предал нового бога, и создал свой культ - придумал своего Бога. Он заставил своего бога отречься от самого себя, и, кажется, навсегда. Он всегда будет перебежчиком, но сейчас его все устраивает. Перебежчиков никто не любит, но у его бога нет выбора. Он не оставил ему этот выбор. Бог велит не сотворить себе кумира, но ведь Бог - уже кумир. Самый величественный из всех. В один день ты любишь барда, в другой художника, а в третий восхищаешься священником. Мы создаем себе святых, не имея представления о внешности бога. Но святые не нужны, когда сам бог с тобой. Он никому не позволит восхищаться его богом. Не создаст кумира для остальных. И убьет любого, кто посмеет позариться на его личного бога. Бог велит не произносить его имя напрасно, но почему же нельзя взывать к богу своему? В чем же грех, разве слуги его могут отвлекать бога от чего-то важного своими словами? Алан не считал, что нашептывать имя своего бога, пока хрупкое тело дрожит в руках, слизывать с чужих губ ответную мольбу - это неправильно. Этот закон он нарушал чаще всего, и совсем не чувствовал сожаления. Бог велел трудиться шесть дней, а седьмой посвящать ему. Ясмин, его добрый божок, кажется, он требовал от Ала ежесекундного внимания - в незнакомом месте, с чужими правилами, не свойственным восточным людям поведением, он чувствовал себя растерянным, но мужался и старался не выказывать этого. Но стоило Алану исчезнуть из поля зрения, как тут же принимался его искать. Не забывай посвящать своему богу седьмой день. Алан готов посвятить ему все дни своей жизни. Бог велел почитать мать свою и отца своего. Но Алан ослушался этого правила очень давно, впрочем, в надежде, что это не вернётся к нему бумерангом. У него никогда не было детей, но его божество наконец-то заняло достойное место в мире людей, на своей второй родине, а глупые люди требуют подчинения глупым правилам.. У Алана никогда не было детей, но у его божества таковой появился. И Ал принял его как своего, в надежде, что он вырастет куда благочестивей, нежели его названный отец. И не кончит, как классический сын божий - он просто не позволит этому случиться. Бог велел не убивать, не прелюбодействовать, не воровать и не произносить ложного свидетельства на ближнего своего. Алан мог только громко рассмеяться в ответ на все эти правила. Ради своего божества он убивал, воровал и лгал, а одной из причин было желание прелюбодействовать с тем же божеством. Когда Ясмин пожелал отправить письмо своим родственникам, как тяжело было убедить его не делать этого.. А после непослушания, найти гонца и убить, чтобы весть о сбежавшем сыне вдруг не попала куда не надо. Когда старый граф, тосковавший по своей дочери, принял своего «внука» - была ли это правда? Алан не собирался проверять истории бедной женщины, которая попала в плен к османам, а потому действовал на опережение, убедив сначала его подданных, а после и старика, что вот он - истинный наследник, что было не так сложно, учитывая, как граф грезил о наследнике, и как тосковал по любимой дочери. Впрочем, завершающим этапом было письмо, якобы присланное самим султаном. Нет, конечно же, море оно пересекало, правда в мешке купца, и печать у него была очень схожей, в подлинности письма сложно усомниться, учитывая, что Ясмину Алан не позволил долго вчитываться, а придворные были слишком далеки от восточной культуры, чтобы задаваться вопросами. Возможно, его Шехзаде и правда был графом, а возможно, это всего лишь сказки его матери, грезившей в детстве о хорошей жизни, проверять Алан это не стал, он просто сделал своего принца настоящим наследником и наслаждался всеобщим благоговением. Бог велел не убивать, не воровать, не обманывать и не прелюбодействовать. И Алан прислушивался к этим законам почти год, пока его принца не отдали в руки графини.. Последний закон. Бог велел не желать всего, что принадлежит ближнему твоему. Алан не замечал в себе зависти, так как истинно считал принца своим. Законная супруга, впрочем, считала иначе. Два человека, нарушавшие последнюю заповедь, сосуществовали вместе на протяжении двух лет. И пусть Ясмин упорно доказывал, что ему в этом мире интересен только его бывший раб, боясь разозлить Алана еще больше, существование в одном замке двух змей все придворные переносили с ужасом. Пожалуй, страшнее всего грех, это обман и убийство из-за зависти, впрочем, Алан был готов и на это. Он никому не позволит отобрать у него Бога, никому не позволит уничтожить его веру, и никому не позволит запятнать его бога. На самом деле, он не убивал. По крайней мере, в этом случае. Держа на руках дитя, наблюдая за измученной женщиной, он просто не вмешивался, как впрочем, запретил вмешиваться и остальным. Мысленно благословив женщину, подарившую миру нечто прекрасное, он просто захлопнул дверь, позволив той отправиться в иной мир. Бог требовал от этого мира всего лишь соблюдения десяти заповедей, мир же считал, что это слишком строгие уставы, поэтому, словно непослушное дитя, все время нарушал их. Алан поступил иначе, просто выбрав себе иного бога, который требовал от него исключительно одного - отчаянной и бесконечной любви. Ясмин, Эжен, был всем для Алана, и он готов был нарушить все законы, чтобы уберечь того от окружающей грязи. Впрочем, теперь ему нужно разделять эту любовь на двоих. - Ноэль, хватит прятаться, опять явишься ко двору весь ободранный кустарниками роз, - вздыхая, он выглядывает среди высоких кустов маленькую фигуру. - Мой принц, вам следует уделять больше времени воспитанию своего сына, - невесомым движением руки, он проводит по светлым волосам и наклоняется к чужому уху, нашёптывая. - Строптивостью он определенно в Вас удался, - усмехаясь, он касается веревки на шее мужчины, спрятанной за манжетом. Та овивает все тело принца, сжимая и натирая самые чувствительные места. Но да его принц не был бы его принцем, если бы стойко не выносил это наказание уже третий час к роду. Его принц, его бог установил одну единственную заповедь - любить его до конца жизни. И её Алан не ослушается никогда.