В мире красок нет.

~

«В окружающем нас мире красок нет. Цвет — это лишь иллюзия, созданная мозгом, в физической реальности не существующая. Посмотрите вокруг себя. Вас с самого рождения окружает иллюзия, «дополнительная реальность», которая, будучи хорошим приспособлением, настолько привычна, что, подобно воздуху, для нас абсолютно незаметна.  Например, радугу человек показывает как бы только себе: ее существование связано с особенностями человеческого зрения и зависит от конических фоторецепторов в ваших глазах — для других живых существ, не имеющих подобных конусов-колбочек, радуга вообще не существует. Таким образом, вы не просто смотрите на радугу — вы создаёте её.» Миранчук перечитывает текст снова и снова, с каждым разом надеясь, что сейчас он закроет глаза, после откроет и вправду увидит ту самую радугу, о которой пишут везде, о которой говорят влюбленные, о которой говорят счастливые, а не такие, как он, ходячие одиночки, каким-то волшебным образом все ещё не потерявшие глупую надежду когда-нибудь, наконец, прозреть. С самого детства Антону казалось, что его соулмейт — это никто иной, как собственный старший брат-близнец. Он же любил его всей душой, каждой клеточкой тянулся навстречу, будто подсолнух к такому необходимому, солнцу. Ходил всегда за Лёшей хвостиком, потакал ему, был рядом, когда это было необходимо братику. Думал, что просто не пришло ещё время ему увидеть мир во всех его цветах, что необходимо подождать ещё немного и они обязательно будут счастливы. Вместе и навсегда. Как известно, взрослеем мы лишь тогда, когда сталкиваемся с тяжёлой и, порой жестокой реальностью. Когда розовые очки спадают с переносицы, из ушей вылетают фильтрующие пробки и все мечты рушатся, так и не успев исполниться. Так было и у Антона. Миранчук не успел понять, когда всё пошло не по плану. Может, когда его брат начал чаще улыбаться, краснеть и пропадать где-то часами, а то и вечерами, днями? Или же когда он стал проводить всё меньше и меньше времени в их общей квартире, проводить время в принципе с ним? Раньше они могли часами играть в приставку, беситься, независимо от того, что возраст, вообще-то, просит их быть ответственнее. Всё делали вместе, всё делили всегда на двоих: одежду, обувь, еду, без разницы совершенно. Вот только в один момент всё почему-то резко поменялось, будто по лёгкому щелчку пальцев. И тогда Миранчук понял, что всё не будет так, как хотелось ему. Он не пойдёт дальше по жизни рука об руку со своим любимым братом. Его просто забрали у него. Нагло, без спроса, слишком эгоистично. А тот и ушёл-то совершенно добровольно, не колеблясь с решением, казалось, не секунды. — И… И как долго ты будешь врать мне, Лёш? — Начинать этот диалог было трудно и очень больно, от чего неприятно даже саднило в груди. Не хочет. Не хочет его отпускать. — Ты о чём, братик? — Делая вид, что вовсе ничего не понимает, спрашивает у него растерянный Алексей. — Ты же… Ты же видишь, Лёш, — он кусает нижнюю губу, кажется, ещё чуть-чуть и вовсе прокусит. — Ты нашёл его, да? Ты с ним счастлив, Лёш? — Голос дрожит, а виноватый, потерянный взгляд сверлит дырку в полу. Тело прошибает дрожь и, кажется, младший чувствует, что внутри будто рушится весь его мир, который он так старательно, бережно возводил, вкладывая в каждый кирпичик всю любовь, всю полноту своих чувств. — Тош, я… — виноватый тон и заметные нотки грусти, проскальзывающие в голосе старшего выдавали его совсем. — Я не хотел рассказывать тебе, чтобы не расстраивать… Я же вижу, как это всё… Как это всё важно для тебя, как я важен для тебя, — старается подобрать как можно более аккуратные слова для своего брата, чтобы не покалечить это хрупкое создание ещё больше. — Просто скажи мне… Ты счастлив с ним, Лёш? — Он поднимает красные, влажные глаза на старшего, смотрит на него и кусает нервно подрагивающую нижнюю губу. Говорит очень тихо, практически еле слышно, хрипло, потому что эмоции уже на пределе. — Да… Я… Я очень люблю его, Тош, как и тебя… Договорить ему не дают. В следующую секунду младший Миранчук цепляет своими тонкими пальцами ворот лёшиной рубашки, притягивает его к себе и судорожно целует, сильно сожмурив глаза. Чувствует, как по щекам бегут обжигающие нежную кожу слезы, чувствует, как больно-приятно горят губы и сердце заходится в бешеном ритме в груди, желая высвободиться наружу. Оно требует ещё, ещё и ещё, от чего Антон, как не старается, долго не может оттащить себя от таких любимых и сладких губ собственного братика, что он сминает с таким трепетом, с такой нежностью и любовью, на которую только был способен. Не его. Не его. Не его. Стыдливо краснеет, отстраняется от своего брата и убегает в комнату, закрывая за собой дверь. Его всего колотит, ему плохо, ему больно, ему невыносимо. Падает тяжело на свою кровать и поджимает к груди ноги, устраиваясь в защитной позе эмбриона. Моргает длинными пушистыми ресницами, хватает в руки подушку, прижимая после её крепко-крепко. От жалости к самому себе хочется выть диким зверем, лезть на стенку от безысходности и разъедающей изнутри боли, что то и дело вызывает очередные судорожные всхлипы и горячие слезы. У Лёши радуга. Светлая, яркая, разноцветная. А у Антона ничего. Чёрно-белая скука, боль, нагнетающая всё больше и больше. Время идёт, но нихрена оно не лечит, калечит только. Раны хоть и затягиваются потихоньку, но всё равно болят и не отпускают, то и дело периодически, так неприятно напоминая о себе. Миранчук пытался не думать об этом, старался подружиться с любимым своего брата, абстрагироваться от всей этой ситуации и, в общем-то, отпустить Лёшу, потому что знает, что тот его не спасёт. Он не увидит с ним тех ярких красок, о которых мечтал. Не почувствует тепло, которое исходит от старшего, проникая в каждую его венку под кожей, так приятно растекаясь и согревая изнутри. Со Смоловым они быстро нашли общий язык. Как бы Антону не хотелось отдавать никому своего любимого близнеца, он прекрасно понимал, что лучшей кандидатуры, чём Фёдор, не будет никогда. Он соулмейт его брата, тот самый парень, который, в отличии от него самого, действительно может и сделает Алексея счастливым. По-настоящему, а не подарит ему жалкую пародию, бессмысленную иллюзию. Антон запутался. В своих чувствах, своих мыслях, целях в жизни. До того, как он понял, что ему не суждено быть рядом со старшим братом, его жизнь была полностью распланирована чуть ли не на каждый чёртов час. Он искренне верил и надеялся, что всё будет так, как он думает, как хочется, как желает этого сердце, а сейчас… Сейчас Миранчук растерян и, признаться, даже напуган. Никогда он не чувствовал себя настолько одиноким в моменты глубоких и нудных размышлений. Раньше всегда был рядом брат, раньше всегда была вера и капля уверенности в завтрашнем дне, а сейчас он как будто делает шаг в бездну, в неизвестность. Он не представляет совершенно, как жить с этим дальше. В одинокой квартире находиться совершенно невыносимо. Стены будто движутся, давят, а воздух такой тяжёлый, что невозможно сделать и нормального вдоха. В голове творится полный беспорядок. Антон решает, что ему следует развлечься. Сбежать из этого места куда подальше и не возвращаться, пока чувства не улягутся внутри, пока он не отпустит мысленно, пока не пройдёт эта боль. Неделю, две, а может и месяц. Он не знает, а думать об этом всё труднее. Пальцы обхватывают корпус серенького смартфона. Миранчук будто на автомате хочет набрать номер брата, но только сегодня, наверное, всё против него и телефон оказывается разряженным. Может, оно и к лучшему? Антон тяжело выдыхает, ставит мобильник на зарядку и бросает взгляд на старенький плеер, которым не пользовался уже очень давно. Он неуверенно берет его в руки, сдувает тоненький слой пыли и включает, от чего в уголках губ проскальзывает еле заметная улыбка, когда экран загорается. Лучше сбегать из собственной тюрьмы с музыкой, чем с мыслями, что будут загонять за решётку даже за пределами собственной квартиры. Он выходит на улицу, тут же делая достаточно глубокий вдох вечернего московского воздуха и прикрывая глаза. Ноги сами несут его вдоль улицы и Антон лишь подчиняется, внимательно вслушиваясь в текст песни, что громко звучала в наушниках. Миранчук натягивает на голову капюшон худи, поправляя при этом свои непослушные волосы. Он суёт в карманы холодные ладони, немного ёжится от холодного ветра, что так и норовит проникнуть под одежду. Жалеет сейчас, что не захватил с собой куртку потеплее, а не лёгкую ветровку. Но с другой стороны, думает, что и так тоже неплохо, терпимо по крайней мере. Домой возвращаться он точно не спешит, да и не собирается. Там пусто, темно и гораздо холоднее, чем на улице. Музыка в наушниках глушит собственные мысли на время и внешние всевозможные звуки. Это именно то, что нужно — спасаться в бесконечной толпе людей, среди которых ни один человек тебя не знает и не обращает совершенно никакого внимания, озабоченный своими личными вопросами и делами. Ты вроде как и не один, вот только внутреннее одиночество так или иначе всё ещё неприятно гложет. Миранчук не находит никакого другого выхода, кроме как зайти по дороге в незнакомое ему кафе, чтобы хоть немного согреться. Всё таки перспектива простудиться перед важной сессией его не восхищает явно. Он толкает от себя тяжёлую дверь и проходит внутрь заведения, тут же расслабляясь от достаточно приятной и комфортной атмосферы. Ищет взглядом свободное место и, найдя самое лучшее и уютное для себя в самом углу, движется уверенно в его сторону. Миранчук снимает с плеч ветровку и вешает её на свободный стул, как бы занимая себе место заранее. Стягивает капюшон с головы и приглаживает непослушные кудри пальцами. Вот только попытки что-то исправить остаются совершенно бессмысленными, от чего Антон быстро бросает и плюёт на это дело, возвращается к стойке, чтобы сделать заказ. Он выдавливает на лице улыбку, когда девушка протягивает ему чашку с ароматным зелёным чаем и булочку с корицей. В животе от вида еды всё неприятно сжимается и Антон даже сейчас не может толком вспомнить, когда в последний раз он ел что-то нормальное, да и в принципе ел. Кусок в горло не лез, а сейчас он решил позволить себе такую маленькую слабость, чтобы окончательно не испортить себе желудок и не заработать ненужных последствий. Миранчук подходит к столику, что занимал, оставив на стуле куртку, и тут же встаёт в ступор, крайне недовольный картиной, что разворачивается сейчас перед ним. Какой-то незнакомый парень в наглую перекинул его вещи на стул у рядом стоящего столика и сам сел на место Антона. Который, в свою очередь, не мог оставить всё так, отпустить ситуацию и просто сесть рядом, потому что поведение незнакомца жутко возмущало и бесило. Кто он такой, что позволяет делать, что ему угодно? — Эй, вообще-то я раньше тут сел, — произносит сквозь зубы парень, пытаясь привлечь к себе внимание. — Эй, я всегда тут сижу и мне всё равно, — в той же манере отвечают Антону, даже не удостоив его и мимолётным взглядом, что злит лишь ещё больше. — Хочешь по плохому? Будет! — Бурчит младший, ставит свой поднос на столик возле ноутбука незнакомца, кидает вещи на стул напротив и усаживается на него. — Я не уйду с этого места! — Господи, да пожалуйста, — прыскает и смеётся старший, не отрываясь от своего ноутбука, что-то быстро печатая своими тонкими и длинными пальцами. Антон рычит недовольно и лишь сейчас принимается смотреть на наглого типа с неким вызовом и дерзостью, не пытаясь при этом скрыть как-либо свою заинтересованность и недовольство. Пускай знает, что его присутствие раздражает, пускай сам уходит, если его что-то не устраивает. Миранчук разглядывает беспорядочные кудри незнакомца, спускается плавно ниже взглядом к бровям и большим глазам с пушистыми, длинными ресницами, к носу, ровному разрезу чуть пухловатых губ, ямочке на подбородке и небольшой щетине. — Я не экспонат, — ухмылка, от чего уголок губ ползёт выше. — А я это итак знаю, не обольщайся, — ядовито произносит Миранчук, отпивая из чашки и пристально наблюдая за парнем напротив. Он давится этим злосчастным чаем, когда незнакомец поднимает на него свои глаза, устремляя взгляд в точности на него. Чёрт возьми! Они тёмные. Они не чёрные. Карие. В один миг, будто по щелчку двух пальцев, всё вокруг озаряется, ослепляет до боли и рези в глазах. Миранчук шипит, трёт их тыльной стороной ладони, и замечает, что на внутренней стороне век отчётливо отпечатались глаза парня напротив, что обрели цвет, что отличались от любых других именно этим. Такое вообще возможно? Неужели, он нашёл его? Антон открывает глаза и жмурит их с непривычки. Сразу смотреть на мир по-другому гораздо труднее, чем он ожидал. Одно дело слышать названия цветов, но совсем другое — видеть их, различать, чувствовать это огромное множество, разнообразную палитру, что требует внимания. Куда не посмотри, всё имеет свой индивидуальный цвет. И он просто прекрасен. Миранчук не может поверить в то, что это всё реально. Он с безумием, страхом смотрит на кудрявого, а его белоснежная и кривоватая улыбка затмевает просто всё вокруг, не давая шанса смотреть куда-либо ещё, в сторону. — Ну здравствуй, товарищ соулмейт…