панелька

pyrokinesis — сигаретка без кнопки

Студентом второго курса Федя не одну неделю провел бок о бок с тридцатилетней женщиной и ее девятнадцатилетним мужем; на третьем пожил с двумя начинающими хакерами-сериаломанами и дочерью какого-то местного авторитета; в академическом отпуске рядом поселился наркоман, который по вечерам учился на философии, а после Нового года его увезли в диспансер. Словом, в питерской общаге с протекающей крышей Федя повидал многое. Все мечты сводились к одному: купить собственную квартиру и съехать, или не купить, а снять, можно даже с кем-то; но чтобы снимать её с кем-то, нужно этого человека знать, а друзей в этом городе у Логвинова не было — все время занимала учеба и работа, а о комфортной квартире рядом с универом за его мелкие деньги не было и речи. Поэтому приходилось ютиться в комнатке с болотными обоями и постоянно терпеть и привыкать к меняющимся соседям. Невыносимо, но выбора нет. Четвертый курс начался с какого-то скандала: вахтерша с криками и веником в руке выгоняла из комнаты девчонку-неформалку с проколотым языком. У вахтерши были на это свои причины, и Федя просто закатил глаза, закинул сумку в комнату и упал на диван — так и заснул. Первый день последнего курса его уже заебал. Две недели комната за стенкой пустовала. Розы на стенах грустно глядели на серый пол и разбитую в спешке вазу, бурая кошка вальяжно грелась на подоконнике в лучах уходящего солнца; Федя пил вечно холодный чай на кухне, ел на кухне, даже попробовал поиграть там на гитаре, потому что не было никого, кто мог бы зайти и смутить его на тринадцати квадратных метрах. Это было шестнадцатое сентября, когда, ступив на порог квартиры, Федя резко почувствовал запах никотина и понял — заселили. Улыбка (ее остатки, Федя не улыбался, кажется, целую вечность) тут же спала с лица, и он уже начал представлять типичного пузатого мужчину среднего возраста, наверняка совершенно несимпатичного и с тупыми шутками, как в прихожую вышел парень примерно его возраста. Мысленно Федя закатил глаза. У парня волосы были высветленные, немного с розовым отливом, а на шее красовалась атласная лента наподобие чокера: зрелище антитезное и футуристичное. Мужская версия соседки-неформалки, только вместо короткой юбки с талией до груди джинсы с подворотами; нельзя сказать, что очень безвкусно, но не Федино точно. Парень хихикнул отчего-то, затянулся и протянул руку. Поза его была вальяжна до невозможности, изгиб спины едва держался, а протянутая рука протягивалась, кажется, не для рукопожатия, а для средневекового приветствия рыцаря с дамой — тыльной стороной наверх. Федя окинул ее взглядом и поймал вполне себе мужскую руку, с треснувшими венами и мозолями; и всё-таки пожал. — Федор. — Андрюша, — Федя замер на мгновение, прикидывая процент шутки в высказывании, но в итоге, довольно громко вздохнув, принял его за правду. Андрюша так Андрюша. — Моя комната самая дальняя. Приятного дня. Даже толком не обменявшись дежурными фразами с новым соседом, Федя свернул дальше по коридору, оставляя Андрюшу наедине с догорающей сигаретой. Внутри все как-то сразу настроилось против сожителя. На самом деле, ту же ночь Федя провел один: Андрей куда-то ушел, только стукнуло девять вечера, и не возвращался до десяти утра. Потом заперся в своей комнате с кошкой и долго с кем-то разговаривал по скайпу — Федя не подслушивал, просто проходил мимо его комнаты на кухню. Честно. Жить с парнем твоего возраста намного комфортней, чем с кем-то другим; единственное, что начинаешь строить догадки, где он пропадает и чем занимается, насколько отличается ваша жизнь и насколько вы разные в целом, но выйти поговорить с самого начала Феде представлялось задачей невозможной, поэтому он и выдумывал. Сам себя ругал, потому что это предвзято, но всё-таки выдумывал. Вечером, когда в окно стучала ветка близрастущего абрикоса, к Феде в комнату постучали чем-то глухим и тут же заглянули. Почерк однокурсницы Иры жег глаза, рыжий свет лампы их напрягал, и взгляд получился свинцовым и темным. В дверях стоял сосед в красном кимоно с вышитыми молочными нитками ящерами и изумрудно-зеленой бутылкой в руке; он набрал в лёгкие воздух, улыбнулся и слегка пристукнул бутылкой о бедро. — Эй, отдохни немного. Федя пожал плечами: он бы с радостью, только вот что такое отдых и тем более как отдыхать забыл уже на втором курсе. Ответил просто: «Не хочу». Федя очень часто отвечал не то, что думал. — Да ладно тебе, — Андрей по-доброму цокнул, делая несколько шагов к рабочему столу, — составь мне компанию, а? И тут же легко взял за руку, тяня к себе, как на любом семейном празднике, когда не хочешь танцевать. В одной руке бутылка, в другой — Федино запястье; отказывать было уже как-то неловко, и Федя встал. В полумраке блестнула довольная улыбка. В бутылке оказалось вино: в свете яичной кухни оно заблестело виноградным перламутром и разнесло янтарный аромат. — Не жалко такое на повседневку? Андрей залился смехом, пытаясь откупорить ее штопором. На рукоятке была высечена рукоять меча. — Спроси ещё: не жалко печень? Не-а. Пошарился в поисках бокалов, но не нашел, и в итоге разлил вино по граненым советским стаканам, надувшись. Федю это позабавило, и он весь вечер сидел лыбясь, пряча руки меж зажатых колен; просидели до полуночи, после Андрей сказал, что надо идти, убрал бутылку на подоконник и пожелал спокойной ночи. Федя ушел в свою комнату, оставляя конспекты на утро и сразу ложась в кровать. Несмотря на то, что Андрей оказался намного разговорчивей Феди, прокручивая вечер в памяти снова, о его жизни вспоминалось совсем немногое — не от выпитого алкоголя и усталости, а от практически неозвученной информации. Ему было двадцать три, два года назад окончил физический вуз в родном городе и теперь любит погулять по барам и пожить на съемных квартирах — и все. Не то чтобы этого было совсем мало, но в это же время Федя рассказал про детство, семью, собаку, немного про бывшую девушку, про Питер и жизнь здесь, про универ, тему дипломной и почти всю жизнь коммуналки. Говорил кратко, но в сумме получилось достаточно. Заснул он с единственной мыслью о вине. О вине Андрей говорил много. Вопреки ожиданиям, они не стали друзьями — у Андрея была своя компания, с которой он зависал, а Федя не хотел навязываться, да и универ особо не давал. Перекидывались парой слов в обед, когда Федя возвращался с учебы, а Андрей просыпался; прикрывали пару раз друг друга перед вахтершей; страховали с ключами, но чтобы каждый вечер вместе смотреть «Ходячих мертвецов», такого не было. Мирное существование, нейтралитет, как в биологии — что с соседом, что без, коэффициент полезного действия одинаков. Как-то ночью Федя слышал всхлипы и неровные вздохи. За стеной не было ничего, кроме этих коротких звуков, глушенных, должно быть, в подушку. Ничего: ни бормотания, ни криков, ни чьего-то чужого голоса, даже по телефону. Тишина и прерывающие ее всхлипы. Утром пересеклись на кухне: взгляд сразу зацепился за покрасневшие глаза и мешки под ними. Андрей заварил себе чай вместо привычного кофе и капнул туда пару капель коньяка; кинул мимолётный взгляд на Федю и вышел, закрываясь в своей комнате. Федя решил не мешать. Когда он не вышел к обеду, зашёл сам: был выходной, и он никуда не спешил. Разогрел кастрюлю гречки, сделал салат из помидоров и сыра и осторожно заглянул в комнату с лёгким «хей». Андрей слегка приподнял уголки губ в ответ, топя сигарету в куче других окурков. — Я не голоден. — Составь мне компанию. Снова тусклая улыбка. За окном серные тучи затянули низкое небо и солнце белесым пятном проглядывало сквозь них. Андрей сидел на подоконнике, поэтому Федя подвинул свободный от вещей стул поближе, подавая тарелку на колени. Несколько минут они молчали; сосед поковырял салат и почти ничего не съел. — Я ночью слышал, как ты плакал. Феде показалось, что размыть границы между их мирами было бы правильным. В кои-то веки захотелось помочь и посочувствовать, и пусть это немного неловко, зато легче, чем хоронить в себе все. Человек не кладбище. Андрей дёрнул плечом, выдыхая. — Прости. Не хотел будить, просто там… короче, забей. — Все в порядке, я не спал. Просто подумал, что что-то случилось и тебе нужно будет… не знаю, выговориться. Мне бы от этого стало легче. Андрей кивнул, отворачиваясь. В неловкой тишине сидеть неприятно, она залезает в череп, и там становится липко и противно; Федя подумал уже встать и уйти, повторить то же самое «забей» и больше не соваться в чужую жизнь — но Андрей прокашлялся и снова едва заметно улыбнулся. — Спасибо, что беспокоишься, но забей. Серьезно. Не грузи себя этим. Федя кивнул, забрал свою тарелку и, еще немного постояв рядом, вышел. Больше он не вслушивался в нагую темноту; и в целом такого больше не повторялось. Исключая пары-тройки проведенных вместе вечеров за просмотром предвыборных дебатов, друг с другом они почти не контактировали, существуя в своих параллельных мирах со своими заботами и персонажами; Федя еще как-то поделился маминой лазаньей, а Андрей помог с главой в курсаче и, в общем-то, все. Из всех сожителей он оказался самым комфортным: не напивался в хламину, не скандалил, не залетал без спроса в комнату и так далее — но в то же время только он оказался настолько окутан загадкой, за четыре месяца даже слегка не приоткрыв занавес пьесы. Пропадал на ночь, возвращался под утро; иногда покупал дорогую еду — для Феди дорогим было все, что стоило больше трехсот рублей, — и всегда безвозмездно угощал; догадки о его работе с каждым разом множились и к началу января уже перестали сидеть тихо и не мешать. Феде было банально интересно и самую малость завидно, поэтому он решил спросить напрямую, чтобы не строить дальше теории о наркоторговле и богатых родителях. На часах было около двух дня, и тогда Федя остался дома, чтобы немного поработать с дипломной; Андрей проснулся полчаса назад и курил на кухне, залипая в телефон и гладя кошку, сидящую у него на коленях. В голове пронеслось отважное «сейчас или никогда», и Федя, заварив себе липтон из двух пакетиков, подсел рядом, прикрывая форточку, чтоб не дуло. Андрей поднял брови, выражая приветствие, но в остальном совершенно не дернулся. Вздохнув, Федя приступил к речи. — Слушай, а где ты работаешь? Просто неловко уже, ты угощаешь все время, а я не могу позволить себе такое с этой учебой. Если проект какой-то физический, то я мог бы, не знаю, с… налаживанием коллектива помочь, или там, с внедрением в социум. Если не тайна, конечно. Андрей замер, потом заблокировал телефон и поднял глаза; взгляд был в какой-то степени оценивающий, но в целом такой же равнодушный, и Федя поежился с этой промозглости. Неловкость захлестнула снова, и Логвинов снова почувствовал себя не в своей тарелке, но только отхлебнул чая, решая всё-таки выстоять и выбить в ответ хоть что-то. Видимо, прочитав это намерение, Андрей отвёл глаза. — Эскорт, — будничным тоном ответил он, разглядывая сигарету. За окном снегирь качнул ветку — Федя услышал, как Андрей сглотнул и как зашлось его сердце. Сам, кажется, потерял дар речи, сидя с широко распахнутыми глазами и стаканом в руках: конечно, он ожидал чего-то неординарного от этого цветного чуда, но эскорт в голове всегда связывался с богатыми женатиками и их молодыми любовницами, а не с мальчиками-физиками. Увидел, как Андрею стало не по себе от этой тишины, поэтому решил разбавить ее хоть чем-то. — То есть ты гуляешь с богатыми мужиками за деньги, — он запустил руку в волосы, пытаясь сложить в голове пазл, — типа как проститутка? — Мужской проституции не существует, — Андрей фыркнул, театрально закатывая глаза. Федя замолчал, ожидая, пока сосед выкурит сигарету. — Не как проститутка: она за деньги спит, а я просто гуляю. Ну, знаешь, многим на старости лет хочется именно общения на какие-то темы и чтобы их правильно поняли — мое преимущество в том, что я не осуждаю. Мне ровным счётом все равно на их фантазии и замашки, я подстраиваюсь под игру и успешно дохожу до финиша, получая деньги. Finita la comedia. Федя все ещё не понимал, но согласно кивнул. Видимо, увидев в его глазах неясное сомнение, Андрей пояснил, делая жест сигаретой. — Слушай, кто-то героин сбывает и перепродает: это нереальные деньги и от этого безумно много людей умирает. У нас с этим кем-то доход, наверное, одинаковый, тоже периодичный, но я никого не убиваю и на моей совести ничего не висит. Все. У каждого свои методы. — Да ну, знаешь, что натурой торговать, что героином — одной оперы акты. — Я сейчас не натурой торгую, вообще-то, — Андрей снова цокнул, запуская бычок в пепельницу. Потер переносицу и, избегая Фединого взгляда, устремил глаза в окно. И больше ничего не сказал. Устал. Федя помолчал ещё немного, думая уйти к себе и закрыть тему – но вопросов осталось ещё достаточно, и бросить их так, в свой сырой сундук в углу любимого погребка, не хватило бы места. — Я к тому, что разве нельзя устроиться на нормальную работу? Стабильный доход, нормальный распорядок дня, никакой опасности. Как все люди, живут же. — Ты только что сам ответил на свой вопрос, лол. — Постоянные закатывания глаза хоть и казались Феде забавными, но уже начинали раздражать, — Никакой опасности и все прочее, так безумно скучно, что я скорее сдохну, чем устроюсь офисным планктоном, никогда. — Так ты и от придурка-насильника можешь сдохнуть, когда он напьется и к стене тебя прижмёт.  — А в этом вся концепция! Андрей скривил губы, хлопнул себя по коленям и встал. Это был финальный аккорд, и никаких эпилогов теперь не предусматривалось. — И ещё: в эскорт ни разу не от хорошей жизни идут. Всю следующую ночь Федя провел в раздумьях: эскортница — в его случае эскортник — всегда представлялся существом в искусственном кислотно-розовом мехе, обтягивающих джинсах и подведенных черной подводкой глазах. Нечто развратное, жующее жвачку напополам с сигаретой и постоянно норовящее выкинуть пошлость — ещё непременно стоящее ночь на автостраде, и от этого имеющее хронический насморк. Но Андрей был кардинально другой. Да, были подвороты и покрашенные волосы — но у кого сейчас их не было? Федя сам какое-то время подворачивал и думал осветлиться, но в родном Иркутске смелости не хватило, а в Питере уже как-то не до этого. Андрей шутил и выкидывал разные долбанутости — но это было так органично, не вызывало никаких диссонансов. Жвачку жевал и сигареты курил — сигареты, кстати, курил невероятно живописно, но и это шло в образ. Странно было представить, что такой обычный парень зарабатывает эскортом. Федю почему-то захлестнула грусть. Потом было четырнадцатое февраля: оба сидели дома, листая меню пузатого телевизора, вечером закрутили новую лампочку в прихожей, где она лопнула. Около девяти вечера Андрей куда-то ушел; Федя списался с однокурсниками, салютовал им за «вечно молодых, вечно пьяных» и думал уже лечь спать — вспомнил, что сосед не взял с собой ключ и не сможет открыть дверь, поэтому, цокнув, написал ему об этом. Ответом было короткое «пять сек». Вернулся не так быстро, как написал, и Федя уже думал слегка поругаться, но в грудь ему ткнулись изумрудная бутылка с золотой каемкой и два винных бокала, а ещё блестящая улыбка и красный от мороза нос. Когда разлили уже по новым бокалам, Андрей с несколько секунд внимательно смотрел Феде в глаза, как-то задумчиво и печально; потом выдохнул, встал, оперев колено о табуретку, и поднял бокал на уровне лица. — Я тосты произносить не умею, поэтому просто за соседство. И за тебя. — Вечно молодой, вечно пьяный, — кивнул Федя. На самом деле, ему было тоскливо от этого. Осушили бокалы, налили по новой. — Вечно одинокий, короче. Хала-холостяк, — Андрей улыбнулся, прикрывая глаза; Федя прыснул. — Мой сосед слушает Крида и Федука. — Ага, а часть ЛСП намеренно перематываю, — оба залились хохотом. Быть честным, Федя так и не понял, когда Андрюша-недонеформал начал ему нравиться. Незаметно для самого себя он с каждым днём находил новую эстетику в вечно крашенных волосах, розовом халате в четыре утра, редких монологах о постмодерне и метабоге, закатывании глаз, руках, любопытстве, во всех оксюморонах и гротесках — в какой-то момент пришлось признать, что встреча каждый раз ожидается с зудом под пальцами, а разлука с ревнивой обидой. Не то чтобы его сильно удивило влечение к парню — понылся пару дней сам себе в личные, удалил и принялся думать, что делать. Если будет интересно посмотреть на дилетанта: ищите Федю Логвинова, единственная девушка которого сама предложила встречаться и сама организовала первый поцелуй. Он как-то и не задумывался, что надо будет что-то инициировать и придумывать — цветы, свидания, подарки были, просто находясь в отношениях это было делать гораздо легче. Сейчас же вопрос, как сказать о своей симпатии, стоял довольно остро, поэтому Федя в отчаяньи начал намеренно брать в магазине дешевую алкашку, мол, напьюсь, на смелую голову скажу — но все равно боялся. Когда Андрей в шортах и свитшоте жевал на кухне бутерброды с икрой и залипал в телефон, у Феди во рту все пересыхало; когда они встречались взглядами, кружилась голова — казалось, что сосед давно уже обо всем догадался и тихо посмеивается с этой детской влюбленности, а ещё рассказывает об этом пятидесятилетним друзьям. Федя спешил заварить себе дешёвый зелёный чай, капнуть туда пустырника и выскочить в свою комнату. Ближе к лету можно было с головой зарыться в диплом: беспокойства не убавилось, зато переключилось на другое. Тема диплома Феде была известна достаточно хорошо, но главная морока заключалась в оформлении, и он до самой ночи ждал ответов от куратора. Дверь в комнату перестал закрывать, слишком душно — но где-то на фоне ходил Андрей, иногда с чего-то хихикая и мурлыкая с кошкой, отчего легче тоже не становилось. Как-то раз он бесшумно зашёл в комнату и встал аккурат за Федей, молча наблюдая за тем, как он пишет. Нервировало, но сказать что-либо совершенно не хотелось — не до этого, когда печатанный сутки документ полностью слетел. Андрей провел рукой по спине, погулял четыре шага от одной стены к другой, поправил на полке фотографию и сдул пыль с книжки; что-то бормотнул насчёт стоящей в углу гитары и присел на подоконник. — Я завязал с выездами, — сказал он, выглядывая в окно, — по крайней мере, пока. Каникулы. Федя смог выдавить только невзрачное «М-м-м». Ему показалось, что это звучит как-то безразлично и соседа может задеть, но когда он бегло посмотрел в его сторону, тот так же сидел, глядя в окно и болтая ногой. Почти у самых его волос играли рисовые соцветия, солнце немного обошло стороной и легло на деревянный подоконник; тут же он специально подвинул ладонь в солнечную скважину, разглядывая фаланги. Федя разглядывал тоже. — Тебе помочь? — вопрос прилетел внезапно, лопая пузырь розовых очков. Федя почувствовал себя беспомощно из-за того, что отвлекся и из-за того, что его заметили. Он потянулся, оглянулся, избегая взгляда, и мотнул головой — на большее не хватило, осталось только уткнуться глазами в документ и молчать. Вскоре Андрей вышел. Через несколько дней Федя проходил мимо гостиной и заметил, что сосед перебирает какую-то коробку; стоя в дверях, заметил, что это старые фотографии, и каждую из них Андрей рассматривает с каким-то особым трепетом. — Можно? — спросил Федя и, получив лёгкий кивок в ответ, прошел в зал. Сесть рядом, чтобы бедра прочно соприкасались тканями джинс, легко. Федя вдохнул поглубже, метнул короткий взгляд на карточки в чужих руках, снова отвёл; посидели молча. Федя подметил, что Андрей смотрит на него не отрываясь, вглядываясь во что-то — но не хмурясь. Подметил, как кусает губы, тут же отвернулся, краснея. Позиция благоприятна, локация очищена. Старт. Поцелуй, наверное, отвратительный: просто развернулся, запустил руку в его солнечные волосы и провел дрожащими губами, останавливаясь, пока Андрей не перехватил инициативу и не зацепил нижнюю — снова повело, снова в голову ударило цинком и пришлось рукой нашарить чужое колено, чтобы не упасть совсем. Андрей участливо положил свои пальцы на Федины щеки, легонько проходясь по ним, потом переложил на шею — несмотря на то, что ситуацию сейчас полностью держал он, это не чувствовалось неправильно; понимая все перепады настроения, Андрей менялся и поддавался — и Федя был ему за это чертовски благодарен. Напоследок он кончиком носа провел по щеке, что-то прошептал и улыбнулся. Это был момент, когда Федя мог любоваться им: как растрепалась яркая челка, в скулах засела улыбка и блестят опущенные глаза — внутри цвело полное чувство удовлетворения и любви, нежно-розовое и банально-девичье, но такое родное. Они сидели молча, разглядывая радужки друг друга, не отстраняясь, все так же опустив руки на шею и колено. Молча. — Да ну, Федь, — протянул Андрей через время, в чем-то сильно разочаровываясь. Его ладонь все ещё лежала на Фединой шее и методично гуляла по ней туда-сюда, — Я же говорил, что не шлюха какая-то, а ты меня так целуешь. Это неправильно. Федя тут же спохватился, пальцами цепляясь за колено и едва наклоняясь. — Я не считаю тебя шлюхой, честно. Ты мне просто нравишься, и меня к тебе… тянет. Это не из-за эскорта, это просто… ну, ты мне нравишься, все, без каких-то умыслов и намеков. На мгновение Андрей завис, будто соображая что-то: приоткрыл рот, забегал глазами, остановил руку. От осознания того, что он признался, Феде стало жутко — и одновременно легко; потом возникло жужжащее желание извиниться и уйти, но в горле встал ком, и ничего выдавить не получилось. — Неправильно, — единственное, что прошептал Андрей. Всю следующую неделю они не пересекались: Андрея снова не было дома. В голове и где-то между ребрами было пусто, холодно и липко, задувал холодный ветер и скрипели сорванные створки; Федя не думал много об этом, с концами уходя в работу над последними штрихами, но когда документ закрывался, непонятный стыд и неловкость приходили на чай. Чай, кстати, снова стал безвкусным. Пустая кухня уже не радовала. На весах стояли две равные истины, обыкновенно принимаемые в таких случаях: извиниться или молчать, делать вид, что ничего не произошло. Федя так и не решил, к чему склоняться. В июне он закончил диплом. Это была вторая неделя месяца, и впереди простиралось долгое душное лето, как всегда вяжуще-скучное и одинокое. Федя чувствовал себя странно из-за этого — он, привыкший к одиночеству и меняющимся соседям, теперь думал об Андрее. Не то чтобы привязался; не то чтобы скучал — было неловко обговаривать это в голове, да и подходящих слов не находилось, и каждая беседа с самим собой опять заканчивалась на непонятном скрипящем аккорде. На следующий день после защиты диплома на телефон пришел звонок. Федя тянул пакетиковый Липтон, отдающий лимонной горечью; через треснувший экран разглядел пиксели букв. Принял вызов, отвечая отчего-то сиплым голосом. — Поднимись на крышу, тут открыто. Я все потом расскажу. Вызов завершён. Федя сбросил осмиевый вздох, повел плечами и, накинув на них серую куртку, вышел на лестничную клетку. Каменный сквозняк лизал голые ступни, хватая мышцы изнутри; Федя морщился, сжимая плечи, и перескакивал с одной каменной ступени на следующий этап, и подземелье не кончалось. Свет показался совсем ненадолго, скрипнув по холодной стене с монотонными объявлениями о сдаче квартиры в аренду, но тут же спрятался за деревянную спину ставней. Дракон наверху поджидал али принцесса? Площадка чиркнула по глазам ртутным гравием; потом взгляд поцеловало небо, прянично-розовое, лилово-белое и лёгкое. На фоне любвеобильного неба не сразу заметилась фигура — та самая, с худыми плечами и вечно цветными волосами, — и Федя затаил дыхание, не имея нужных инструкций. Внутри вдруг ничего больше не осталось, безыдейность залила пустые клетки, оседая в них смоляной пленкой. Было все равно, что будет дальше; банальное перегорание. Андрей почувствовал присутствие и обернулся, взглядом сполз вниз-наверх и улыбнулся, подзывая кивком. Федя сел рядом. Бедра прочно соприкасались тканями джинс. Он обернулся: Андрей смотрел на белый шар солнца, и солнце в ответ обнимало его щеки. Федя заметил, что они впали ещё больше, и лёгкая щетина проступила свежей травой. Но он был все ещё такой же магнетический, как в тот раз… как всегда — поправил сам себя. — Что произошло, пока меня не было? — Диплом защитил. — За это надо выпить! Федя оглянулся в поисках бутылки, но не нашел ее; повернувшись обратно, он увидел, что Андрей смотрит на него. Он сидел, поджав губы и приподняв плечи — слегка улыбался, потому что солнечные лучи успели отпечататься в углах рта. Федя качнул головой, намекая на вопрос, и, получив ответ, выполнил инструкцию с точностью до мелочей. — Ну целуй меня, целуй; хоть до дрожи, хоть до боли… На этот раз растеряться было сложнее: то ли сказался опыт, то ли пустота внутри сделала более уверенным — но теперь обоим было легче, потому что все стало на свои места. Андрей улыбался, мешаясь и хихикая, и Федя не мог не рассмеяться в итоге. Июль скользнул по лицам обоих на шеи, положив голову Андрея Феде на плечо. Тишина теперь не казалась пустой и наполненной звоном водочных стопок; она звучала как танцы ветра с лепестками рассыпанных на асфальт роз. Тишина была сладкой и мягкой, как сливочный крем. — А ты не боишься? — Андрей поерзал, будто ему было неудобно. Федя растерялся. — М? Он прочистил горло, все ещё ерзая; показалось, что ему неудобно не сидеть, а спрашивать такое. — Я же шлюха панельная. Подцепишь ещё гепатит, СПИД, сифилис. Или рак. — Рак не передается через поцелуи, — Федя едва удержался от смеха. Беспокойство звучало смешно; беспокойство было абсурдно, потому что Федя свой выбор давно сделал и отступать перед эфирным страхом он не собирался, — И гепатит, кажется, тоже. Слова успокоили Андрея: он улыбнулся, сам понимая, какую глупость сказал, и носом уткнулся в шею, щекоча кожу. Федя поморщил нос, расплываясь в улыбке — думать не хотелось, да и вряд ли он бы собрал эмоции во что-то дельное. Закат проронил на асфальт ярко-желтый луч, скрываясь за огненными облаками. Глаза мозолило кровавое солнце и заразившиеся клубки ваты. — Если в небе красный закат, то, бесспорно, значит перерезал небу кто-нибудь горло. Андрей поднял голову, пытаясь внимательней вглядеться в небо — чтобы найти того, кто совершил преступление. Федя засмотрелся на эту картину, рисуя себе Ассоль и Грея на Алых парусах. — Ты теперь всегда будешь кого-то цитировать? — Это не цитаты. Это мое. Он улыбнулся. В золотых лучах, играющих на хрусталике, нельзя было не сорвать сладкий и медленный, как уходящее солнце, поцелуй. — Теперь правильно.