в бездну, за тобой

Холодный свет лампы режет глаза. Парень жмурится, к раковине подходит, шаркая ногами, и включает холодную воду, потому что горячая спросонья не помогает, подставляет под ледяную струю ладони — все еще дико зудящие из-за недавней драки. Крису больно. Не только физически. Сон как всегда — на секунду задремал, а прошли уже несколько часов. Парень еле-еле разлепляет заспанные глаза, снова покрасневшие, и встречается со своим отражением в зеркале, как всегда заебанным, где поверхность отдает взглядом черных, как ночное небо без звезд, зрачков. Пустых, словно дыра. В уголке опухших губ красуется запекшаяся кровь, над проколотой бровью расцветает синяк, с которым резко контрастирует бледная кожа. Крис как никогда похож — нет, не на мертвого — на мертвечину. Обычную мертвечину. И это кажется правильным. Вода в раковине становится слегка красноватой от сплюнутой вперемешку со слюной крови. Зубы целы, пострадала только кожа. Все на месте. Парень смеется обреченно и с презрением — звук этой безысходности разлетается по всей ванной комнате, отлетая от кафеля и создавая иллюзию, будто множество чужих голосов смеются над Крисом. Такие короткие моменты дают почувствовать себя живым. Сейчас он — настоящий. Заебавшийся так, что хочется вновь попытаться вскрыть вены или отравиться таблетками; умытый в дерьме прошлых ночей с порочными знакомствами; избитый местными гопниками, которые пожалели о содеянном тут же, стоило звонко хрустнуть хрящу носа. Костяшки до сих пор болят. И похуй, что он весь в крови — чужой и собственной — похуй, что в рожу ему дали пару раз за этот вечер. Все равно такой, как надо. Уставший взгляд смотрит в отражении исподлобья, долго, как будто несколько часов, на губах зависает немой вопрос: Заслужил? — Заслужил.

øøø

Очередной клуб встречает резкими битами, от которых и без того уже разъебанные мозги плывут, едким запахом сигарет и дешевым пойлом. Крис скидывает с головы капюшон и ерошит грязные волосы ладонью, которые в царящем мраке улицы кажутся черными, никак не высветленными, и пытается закурить — насколько это возможно в уже нетрезвом состоянии. Расфокусированный взгляд пару раз оглядывает серую толпу в неновых одеяниях. Тела горячие, тела влажные и возбужденные. Здесь все равно — кто ты, сколько тебе лет, и кем себя считаешь. Тут все трутся друг об друга, повышая градус. Меньше лишних мыслей и забот, больше порочности и кайфа. Ступая в самую середину танцпола, в глазах застывает туман, а может, всего лишь сигаретный дым. И то, и то — не исключено. От грязных басов по коже проходят вибрации, громкие звуки заполняют тело. Кажется, Крис вновь попал в самый ад, потому что от огней прожекторов дым становится красным, почти что алым, и люди вокруг — краснолицые черти, обстреливающие его оценивающими взглядами. Сам Крис далеко не ангел. Падший, возможно. Один его побитый вид об этом так и кричит. Тело двигается в бестактном ритме, как будто одинокая лодка блуждает по штормящему морю. Толпа — это волны, чернящие и дикие. Выбивают из него всю дурь, оставляя в голове абсолютную пустоту. В руке стакан какого-то пойла, от которого глотка в огне, как и все тело, вскоре. Пожар внутри, но тушить его не хочется, да и не кому больше. Очищающий огонь — катарсис, не иначе. От этого разбитые губы расплываются в безумной улыбке и свежие ранки болят, немного. Крис безумец. Настоящий, съехавший с катушек, безумец. И это круто. Потому что в такие ночи забываешь о совести. Творишь все, что в пустую твою голову взбредет. Упоение свободой туманит разум не хуже дешевой травки, и с этим чувством блондин расставаться не намерен. Хочется большего — губы вновь у стакана. Несколько глотков обжигающей жидкости, и голова уже заходится, как карусель. Реальность медленно смазывается, и так даже лучше. Еще лучше, когда он чувствует, как сзади кто-то пританцовывает и вжимается в его спину — плотно так, опаливает горячим дыханием затылок, лаская мягкими губами шею, руками блуждая по широкой груди. Крис ухмыляется. Долго искать не пришлось. Разворачивается он резко надеясь что в полумраке клуба не сильно будет заметно его побитое ебало. Хотя, какая, нахер, разница? Секса не было давно и хочется безумно. Девушка на вид глуповатая, возможно, из-за количества выпитого алкоголя. Крису похуй, на самом деле. Похуй, кто как выглядит — главное, чтобы хорошо было. Главное — ее пухлые губы и затуманенные похотью глаза. По ней видно — все равно с кем, и где. Крис только за. Помутнение рассудка у обоих, а выпитая обжигающая жидкость, как масло в дикий огонь. Сдерживаться нет смысла, под градусом уже никто не скован глупыми призраками прошлого. Крис грубо вталкивает незнакомку в свободную кабинку и входит следом, заперев скрипучую дверцу, исписанную сверху донизу матерными надписями. Девушка хихикает совсем пьяно и призывно проводит языком, но верхней губе, после чего блондин нетерпеливо вжимает податливое тело ближе к себе, пальцами крепко вцепившись в тонкую талию, и вгрызается в манящие губы. Без капли приторной фальши, нежности. Словно жажда трехдневная, а тело девушки — спасательная жидкость. Но эту жажду не утолить. Эта жажда глубоко внутри и больше напоминает пустую ячейку, которою Крис из ночи в ночи заливает литрами алкоголя и душит чужими стонами. Девушка уже скользит пальцами под толстовку, оглаживая подтянутый торс, каждый выделяющийся кубик пресса, поднимаясь выше, к груди. Юркий язык ведет по солоноватой, чуть влажной шее, когда острые зубки ставят на ней едкий след — ебучую метку. Как знак об очередном покоренном теле. Таких следов у Криса полно. Больше, чем можно было признаться без отвращения и брезгливости в чужих глазах собеседника. Ее ладонь уже массирует вставший член через ткань рваных черных джинс, а на губах, разрисованных красной помадой, скользит победная усмешка. Нашла чем гордиться. Крис мысленно закатывает глаза, но продолжает с пьяным упоением наблюдать сверху вниз за тем, как девушка этими наглыми губами жадно тянется к твердой плоти, скрытой под бельем. Она заглатывает, вырывая из Криса хриплые стоны. Язык работает, как надо, умело, словно машина, выполняющая запрограммированное задание. Развязные стоны и пошлые причмокивания заполняют тесную кабинку. На фоне приглушенно играет музыка — песни глупые, тупые. Крис их ненавидит. Он крепко сжимает темные пряди в кулаке и толкается вперед, вгоняя член в самую глотку. Девушка, в прочем, не кашляет совсем — принимает, словно ей к такому не привыкать. Поняв это, блондин дергает ее на себя и учащает толчки, желая быстрее закончить дело. Ощущая подступающий оргазм, Крис вынимает член и рывком поднимает девушку на ноги, грубо развернув и вжав грудью в стенку кабинки. Юбка ее легко задирается, и блондин спешно раскатывает по члену презерватив, смазывая его об мокрую промежность незнакомки, а та призывно виляет оттопыренной задницей, и сразу же получает свое. От писклявого громкого стона на секунду закладывает уши, а в следующую — Крис вцепляется пальцами в бедра и в бешеном темпе начинает вбиваться в податливое тело, ища скорейшей разрядки. Девушка театрально корчится в агониях и просит еще и еще. Настоящая блядь, коих тут полно, но телу все равно. Оно упивается чужим жаром и содрогается в не менее утрированных агониях. Так противен привкус вишневых сигарет и спирта на чужих губах, но что-то внутри не позволяет Крису оставить оттраханную девушку просто так, какой бы блядью в его глазах она бы не была. Он сам не лучше, будем честны. Он хуже. Не успев он выйти из туалета, удовлетворив животную потребность, как тут же захотелось сбежать от этого всего. От себя самого. Звук рваных шагов эхом разносится по пустой улице.

øøø

Кровь. Своя, чужая, все смешалось. На сухом асфальте, в свете единственного тусклого фонаря, поблескивают алые капли. В такие закоулки света много не поступает. Крис натягивает на голову капюшон и сплевывает густую кровавую слюну, стирает ее с подбородка сбитыми костяшками, оставляя позади отхаркивающего каким-то дерьмом бухого в стельку незнакомца. Ночью в большом городе полно таких — возможностей найти похожих на себя и наказать, потому что на собственном теле скоро не окажется живого места. Каждый новый удар по чужому телу отдается болью по собственному, освобождая от вины, скопившейся внутри за долгое время. Крис нападает на другого незнакомца и пиздит его тоже. Совсем неумело забинтованные костяшки снова оголяются под жесткими ударами. По широкой улице разносятся маты и болезненное шипение чужих уст. Если раньше Крис нарывался, чтобы был повод, то теперь банально похуй — за что, кого, и где пиздить. Главное — это произойдет. И это, возможно, саморазрушение чистой воды. Деструктивный способ справиться с пустотой внутри, и нет никого, кто мог бы его остановить. Больше нет. А Крис упрямо продолжает никого не слышать. Какая, к черту, разница? — Сука ебучая! — в голосе собственном столько горечи, яда и боли, что уши закладывает. Поделом ему. Поделом им всем. Жаль только, что в рожу снова получил; до завтра подлатать не получится. Картина сама вырисовывается гнилыми красками перед глазами — прохожие долго засматриваются на изрисованное синяками лицо, думают, наверняка, как он вообще осмелился явиться на работу, на люди, в таком виде. Но смотря в глаза вопрос этот никогда не зададут, а будут лишь шептаться за его сутулой спиной, пугливо поджав хвосты, уверенные, что Крис сказанные в его сторону едкие оскорбления не услышит. Каждый новый день — испытание на стойкость среди фальшивых змей. Постарайся, чтобы не отравили. Людям же жизненно необходимо кого-то обсуждать и строить ложные предположения. У самих же жизнь скучная, бессмысленная, так они пробуют найти его, копаясь в чужом грязном белье. Крис сам виноват. Задал себе такой образ, хоть и играет самого себя. Вроде бы. Руки в карманах медленно сжимаются в кулаки. Крис отхаркивает и ступает дальше — во мрак, в котором его силуэт растворяется. В зубах уже тлеет сигарета, и она — единственный источник света. Заебало все. Хочется домой.

øøø

Чемоданы упакованы, билеты куплены — опять в прошлое, опять воспоминания не дают сомкнуть глаза ночью, но похуй. Главное — чтобы не здесь. Большие бетонные джунгли душат своей безразличностью, серой анонимностью. Каждая душа одновременно скрыта за семью печатями и оголена со всех сторон, стоит по центру, для всеобщего обозрения и осуждения. Тебе лишь остается оправдывать чужие ожидания до конца дней. Тут же все по другому. Тут достигаешь нирваны. Теплые ветра с морским душком путаются в блондинистых волосах, закрадываются под растянутую толстовку и пробегают по бледной коже, которая тут же покрывается мурашками. Как же Крис скучал по этому. Даже забывает немного все то, что съедало его с поездки из большого города. Он впитывает силу морского бриза, ресницами цепляет каждый поток ветра, губами ловит солоноватый привкус морской воды, словно в последний раз. Словно он не приехал буквально только что — в родную деревню. Встречный ветер приветливо треплет волосы, глаза прикрываются блаженно, и парень поднимает голову, позволяя ему обласкать лицо — отмыть всю грязь и порочность большого города. Криса всегда тянуло к воде, к морю. С самого переезда в мегаполис что-то внутри не давало покоя; и если доктора именовали это тревогой, то по мнению самого парня этим чем-то являлась душа, привыкшая к близости бескрайних простор воды. Возможно, только возможно. С плеч будто упал груз — здесь тебе никто ничего не запрещает, никто не осуждает, не плюется ядом, не окидывает презрительным взглядом. Здесь ты все еще сам по себе, как и в каждом уголке этого мира, но гнили в людях меньше. Вместо нее — природа. Чистая и невинная, нетронутая, полная противоположность заляпанным кровью и похотью джунглям. Сейчас бы для пущей театральности руки бы раскинуть, да втянуть глубже воздух, закричав что-нибудь вроде: — «Свобода!». Крис улыбается, нелепо, будто разучился. Также нелепо он вваливается в обшарпанный домик у моря, где его встречает стоящий в дверном проеме, ведущем в гостиную, парень — рыжие волосы отросли до плеч, взгляд чуть заспанный, или заебанный, тут не разобрать. — В большом городе не учат хорошим манерам? — хмыкает он, зыркая проницательным взглядом больших ореховых глаз. Крис хмыкает, а может, смеется, в кои то веки по-настоящему, и тянется ладонью к его волосам, ероша их, путаясь пальцами в мягких прядях. — Да ладно тебе, Сонь. У Криса в жизни правил нет. — Давно не виделись, бро. У Джисона все по полочкам. Проблем у младшего по горло и в его собственной жизни, а тут еще и непутевый друг на шею свалился. Ему крисовы вечные разборки действуют на нервы — в этом Крис уверен, даже спрашивать не стоит. Совсем уж испортил этот большой город их Кристофера: Универ бросил на предпоследнем курсе, поняв, что эта бумажка ему много не даст. В драки ввязывается часто слишком и курит всякую дурь. Крису почти стыдно, если бы Джисон сам не пригласил бы его домой с распростертыми объятиями, несмотря на то, что в маленькой гостиной стопка книг и тетради с недописанными конспектами загораживают вид из окна. Иначе никак — Джисон всегда был одним из лучших в детском садике, в школе, а теперь — на факультете. Он не может подорвать свою репутацию и скатиться вниз, лучшие результаты от него уже как само собой разумеется. Крис трет шею и поясняет за пропахшую сигаретами одежду. Джисон смотрит неодобрительно и все норовит прочитать лекцию про то, как должно и не должно быть, но молчит. Джисон понимает. Понимает, как не понимал никто в том большом, сука, городе. — Да не напрягаешь ты меня, не загоняйся. — с вселенской усталостью тараторит Сон, взглянув на друга, когда тот снова извиняться начинает. В гостиной привычно стоит старый потертый диван, на котором ночевать пиздецки неудобно, но Крису не привыкать — он уже привык. Блондин спешно распаковывает маленький черный чемодан, доставая только нужное. — У тебя что — все черное? — Ну не розовое же. В тесной кухне места почти нет, зато можно в кои то веки с кем-то поговорить по душам. С кем-то, кто не совсем понимает, но хотя бы пытается. В углу тихонько жужжит мини холодильник, из-за приоткрытого окна доносится смех детей, ворчание стариков, и лай собак — все это затихает на фоне волнующегося морского прибоя.