.

вампир!АУ

Охранник деликатно стучит, заходит, но не представляет гостя - не сотрясая излишне воздух. Он дожидается кивка и уходит, закрывая за Джимом Гордоном дверь. Ему можно. Конечно, ему можно. Джим не выглядит ни смущенно, ни неловко, ни настороженно - словно имеет право быть здесь, словно нет ничего, что делало бы его появление неудобным. Освальд встает, хотя ему приходится опереться о стол, перенося вес тела, и в первый миг стены плывут перед его глазами - не уважением, волнением, и в его движениях куда осторожнее радость и куда больше страха. В комнате полумрак, мягко горит настольная лампа и потрескивают поленья камина. Щедро натоплено, и Освальд тянется к теплу больше обычного, на нем нет ни пиджака, ни жилета - оставляя меньше ткани между теплом и кожей. Он не ждал его - приметой, которую можно было бы принять за обратную, и вычурный шелковый платок закрывает шею до самого подбородка. Джим не здоровается - никогда не здоровается, опуская формальности между ними, и Освальд прочищает горло, слишком хорошо воспитанный, чтобы их игнорировать - но горло сухо, и он молчит. Хозяйским движением Джим подкидывает пару дров в камин, и Освальд думает - интересно, разве такие, как он, не должны бояться огня? Он достал из архивов Готэма всё, что могло бы рассказать больше, но пока не знает ответа - как, оказывается, не знает многого о своем городе. Он не знает, есть ли хоть что-то, чего боится Джим. - Говорят, тебя не видно несколько дней. - Приболел, - отвечает Освальд, пожимая плечами. Голос его сипл, глаза влажные, и держаться на ногах ему сложнее обычного - но куда проще, чем несколько дней назад. Джим знает, чем он болеет. Чует - через ткань, через разделяющее их расстояние комнаты, чувствует - и чувство это зудом отзывается в нёбе. В руках его бутылка вина - красного, какое пьет Освальд, и в его комнате всегда найдется штопор и пара бокалов. - Говорят, помогает, - говорит Джим. Освальд кивает, усилием подавляя вежливое "спасибо", и Джим не ждет его разрешения - сам открывает бутылку и щедро наполняет бокал. Один, хотя его нельзя назвать трезвенником, протягивает его Освальду, и сейчас он даже рад расстоянию вытянутой руки между ними. - Пей, - говорит Джим, приказом, который не тянет ослушаться. Освальд берет бокал осторожно, стараясь не коснуться его пальцев, и отпивает долгий глоток. Не ощущая вкуса - самой незначительной деталью, пьяня и без того мутную голову, и под взглядом Джима еще слабее держат ноги. Ему не следует пить. - Это извинение? - Нет, - отвечает Джим. Алкоголь расслабляет и так усталое тело, Освальд окидывает взглядом комнату - и Джим замечает его взгляд. То, что могло бы быть точностью детектива - теперь не кажется обычной наблюдательностью внимательного человека; теперь многое кажется иным - его жесты, его взгляды и то, как щерит он в раздражении губы. Джим кивает на диван у камина чуть раньше, чем Освальд успевает о нем подумать - предугадывая его мысли, и - вопреки - чувство беззащитности дает такая забота. Он знает. - Садись. Освальд еще не закончил работу, на столе разложены бумаги и раскрытые книги - но не решается с ним спорить, не сейчас, еще морщащийся при поворотах головы. Тело слишком хорошо помнит его руки и его зубы, и Освальд доходит до дивана и садится, благодарный хотя бы тому, что Джим не пытается помочь. Он отдергивается, когда Джим опускается рядом - первой реакцией, не успев остановить движение; но Джим не удивляется, не смущается и не становится осторожнее - упуская момент для удивления; тот момент, в который можно было представить, что ничего не было между ними. Вместо этого Джим притягивает его к себе за руку, усаживая между разведенных колен - спиной к груди, излишне близко; абсурдно, как никогда не стоило бы им быть. Менее близко, чем они уже были. Вино наклоняется в бокале от движения, почти выплескиваясь, темное в свете камина. - Тебе нужно расслабиться. - Мне? - спрашивает со смешком Освальд, но смешок выходит сиплым, еще не зажившим горлом. - Нам, - признает Джим на удивление просто, не отрицая. Освальд отпивает еще один долгий глоток, надеясь вкусом вина перебить его близость - но вкуса нет, и каждая мышца спины напряжена так сильно, как только может слабое сейчас тело; ожидая, готовое к боли - как сжимался бы он перед ударом. Удара нет, нет укуса, Джим садится удобнее - и гладит его по рукам. Движением, так похожим на объятие, словно это самое естественное движение между ними - легко и сухо, и он делал большее. Большее, чем стоило бы помнить. Освальд повторяет - тихо, не ожидая всерьез ответа. - Это извинение? Джим отвечает - всегда умевший наплевать на ожидания, и голос его становится ниже и мягче, таким, от которого мурашки бегут по позвонкам и встают дыбом волосы на затылке. - Да. Может быть. Освальд залпом допивает вино, и Джим перехватывает его бокал, отставляя в сторону - хотя мог бы подлить вина или оставить в руках, подобием оружия для самозащиты. Как если бы можно было защититься. Как если бы можно было повернуть время вспять, стереть то, что уже произошло - но нельзя, и Джим вздыхает и стягивает с его шеи темный платок. Под дорогой тонкой тканью шею закрывают бинты, свежие, уже сухие - и их Джим стягивает тоже, не торопясь и не спрашивая разрешения. Освальд не разрешил бы ему - хотел бы не разрешить, но он не видит его губ, его глаз, и не двигается, замирая. На его шее нет ничего, похожего на аккуратные отметины укусов - на его шее рваные звериные раны, спускающиеся вниз по горлу - алеющие едва зажившими корками, чернеющие синяками. Джим рассматривает их внимательно, бесстрастно, и Освальд неприкрытой, раненой кожей ощущает его взгляд. Жесткий, платок падает на ковер у камина, и Джим оттягивает край его рубашки, следуя за следами. Следы спускаются на плечи, укусами, ссадинами, идут ниже - может, оставаясь на ребрах, но он не расстегивает пуговиц. Может, он держал его сильнее, чем стоило. Может, он переборщил. Губы Джима замирают на задней стороне шеи, под линией роста волос, раскрываясь - и Освальд чувствует его клыки. Хваткой достаточно мягкой, чтобы не распороть кожу, и достаточно крепкой, чтобы крошить позвонки. Освальд не двигается. Он дышит осторожно, стараясь не порезаться, и не пытается ни вырваться, ни уболтать его, ни обхитрить. Он думает, что не знает ничего о силе его укусов, и думает - интересно, хватит ли их силы, чтобы сломать позвоночник? Не интересно. - Мне страшно, Джим. - Не только. Я знаю всё, что ты чувствуешь. Стыд заливает щеки, жжет кончики ушей и заставляет быстрее биться сердце - сердце, которому опасно биться так, и Освальд думает - интересно, все ли такие как он умеют быть горячими. У всех ли из них теплые руки, вопреки детским сказкам, жаркие слова и холодная голова. - Я просто хотел спасти тебя. - Ты врешь, - отвечает Джим, и нет ничего, что могло бы убедить его в обратном. Ни у одного из них нет доказательств. Джим ведет ладонью по его плечам, стягивая рубашку еще ниже - с силой, раскрывая ключицы; следует венам под тканью - на внутренней стороне руки, до манжетов, под которыми бьется пульс - и когда он подносит кисть к своим губам, движение его самое бережное и самое неотвратимое. Он вбирает в рот пальцы, и Освальд костяшками чувствует острую кромку его клыков. Он отстранено думает о том, что должен бояться - пытаться вырваться, позвать охрану, но в ужасе только кожа, и мышцы слабы и расслабленны, потерявшие слишком много крови и разомлевшие от его тепла. Джим выпускает его влажные пальцы и прикусывает - осторожно, самую кромку уха, как сделал бы человек. Не разрывая кожу - легким наказанием за легкую провинность. Освальд упускает момент, когда его руки расстегивают ширинку брюк. Упускает момент, когда в белье оказываются его ладони. - Джим, - Освальд перехватывает его, но движением мягким, не способным остановить. Слабостью рук или просто слабостью - пальцы его не сжимаются на запястье. - Да? Не нужно такое извинение, но Освальд не договаривает, и они уже - ближе, уже интимнее всего, что может произойти ниже пояса, словно в этом нет ничего неестественного, неловкого, невозможного, но - есть, и ласки его руки отзываются болью и возбуждением. В комнате слишком жарко, камин слишком близко, еще ближе тело, и рука его плавит, как плавит металл. Ему нельзя двигать ей, если Освальд хочет дышать. - Джим, тебе не кажется, что это слишком? - Кажется. Еще как кажется. Но если я сделаю так еще раз, - его губы проходятся по второй, еще не тронутой, стороне шеи, и дыхание отзывается болью на коже. - Для тебя это закончится еще хуже. - Выходит, ты сублимируешь? - Освальд хочет быть ироничным, отстраненным - хотел бы, но он звучит жалко, и голос срывается, выдавая. - Вроде того, - выдыхает Джим, опускает руку ниже и пропихивает в него пальцы. Сразу два, не растягивая, не церемонясь, не торопясь, не глубоко - и больно, но куда менее больно, чем то, чего боится его тело. Ослабшее, оно не может сопротивляться как следует, и мышцы сжимаются - первым рефлексом - чтобы тут же расслабиться, сдаваясь. Джим не двигает пальцами. Не ласкает, растягивая, не целует, не гладит - ничего, что превращало бы это в секс; секретом заменяя секрет, как если бы было что-то, способное скрыть следы укусов на его шее. - Хорошо? - спрашивает он тихо, и - ударом, в его голосе много мягкости, много робости и совсем нет злости. - Хорошо, - выдыхает Освальд и откидывает голову на его плечо. Он отстранено думает - интересно, доживет ли он до рассвета, и еще думает - интересно, все ли такие как он пахнут виски. Пальцы давят, иногда двигаясь - больше вторя движением тела, чем лаской, и он чувствует губы, скользящие по нетронутой коже -  но тело обессиленно, расслабленно, не способно сопротивляться, и Освальд закрывает глаза, сдаваясь. Боли нет, нет укуса, нет крика - и Джим медленно, смакуя, проходится языком по корке свежих ран на левой стороне шеи. Кожа содрогается, в ужасе, Освальд всхлипывает, не пытаясь отстраниться, и самой плотью, под коркой, укусами - чувствует близость его клыков. - Тихо, - говорит Джим, и одного его голоса бы хватило. - Не заставляй меня волноваться. Голос его обволакивает, забираясь под кожу; мурашками бежит по спине, нервной истомой разливаясь в кончиках пальцев. Словно это чарует не меньше вкуса крови, словно это вдруг важно - или всегда таким было. - Я... Джим, я... - Я знаю, - обрывает его Джим, ровно, не повышая голоса, не оставляя сомнений - он не может не знать. - Это какая-то магия? - всё же спрашивает Освальд, и слышит короткий, мягкий смешок. - Нет. Это ты. Он зря это говорит - и его слова отзываются восторженной дрожью между ребер. Предательской, обманчивой - дрожь эта прокатывается изнутри, жаром - до самых его пальцев. - Глубже, - просит Освальд, и жмурится, но Джим не смеется. Он делает - глубже, плавно погружая пальцы, и Освальд шумно втягивает носом воздух. Особым чутьем - он легко находит то самое место, и мог бы быстро довести его до криков, безумия, мог бы - но не делает этого, просто прижимаясь внутри. Его выдохи звучат рыком у самого уха - тихими, низкими раскатами, и Освальду кажется - сейчас это повторится. Кожа на шее спазмом сжимается в ужасе, но - только кожа, воспоминанием, агонией того, что должно быть разумным, правильным, честным - только она. Освальд согласен потерпеть. Джим убирает руку так же внезапно, как начал это - в одно плавное движение, и пересаживает его, вставая с дивана. У него темные, голодные глаза, и Освальд следит за ним непонимающе - и без того лишенным кислорода разумом, не поспевая. Рубашка его скомкана, стянутая с плеча, расстегнуты брюки - и по шее стекает совсем тонкая, не ощутимая струйка крови. Он не чувствует боли, не просит остаться и не просит уйти - ничего из этого, и в те долгие, долгие секунды ему кажется - Джим действительно уйдет, не прощаясь. Огонь в камине ложится на его лицо подвижными, желтыми отблесками, не трогая взгляда, и Освальд вытягивается, облизывает губы - и не знает, о чем бы хотел попросить больше. Джим всё же наклоняется, собирая кровь с его шеи, и растирает ее между пальцев. - Выздоравливай, - он говорит.