Какие рёбра, таковы и Евы

К пленнице за решёткой Леви выбрал идти сам: пускать к ней остальных было непредусмотрительно. Если он был прав хотя бы наполовину, девочка представляла такую же угрозу, как и её сообщник, бросивший её на произвол судьбы. И пусть Кенни не впервой было бросать ребёнка, от случая к случаю легче не становилось. Этого ребёнка он хотя бы оставил позади вынужденно, спасаясь от навязанной армейскими погони, а вот для Леви у него не нашлось причин кроме жестокосердия. Девчонка пряталась в самом углу клетки. Рядом с ней стояли нетронутые миски с едой, алюминиевые чашки с водой. Выглядела она потрёпанной и усталой из-за того, что второй день отказывалась спать, но была цела и невредима. Выуживать информацию из ребёнка никто не собирался — армейские не особо верили, что девятилетняя девочка может что-то знать. Но Леви понимал, насколько обманчиво это впечатление. Он в девять знал такое, что не снилось многим взрослым. И он чувствовал необходимость с ней поговорить. Не столько для пользы армии, сколько ради себя. И, может, немного для неё самой. Она ожидаемо ничего не сказала. Леви взял стул, открыл дверь камеры, сел напротив спрятавшейся в тени девчонки. Говорить он не спешил — чистил яблоко. Лезвие ножа отражало слабое пламя факелов. Яблоко он ел с аппетитом, которого за ним давно не водилось. Ел и предвкушал её рассказ. Он столько всего хотел знать про Кенни Аккермана. Даже если не его нынешнее местоположение и будущие планы, то хотя бы привычки и распорядок дня. Хоть что-то. — Чему он тебя учил? — задал Леви вопрос, когда девчонка, утомлённая его рутиной, подняла глаза и открыла рот. Это точно был не тот вопрос, которого она ждала. Даже не тот, который он изначально хотел задать. Вопрос этот не имел никакого отношения к делу, никак не помог бы дальнейшему расследованию. Но самой девочке — мог бы. Леви взглянул на неё лишь раз, коротко и вскользь, но сразу понял, что этот ребёнок сам себе не поможет. Не в таком состоянии отчаянного одиночества. Он твёрдо решил её разговорить. Не для армейских и даже не для себя, а для того, чтобы у неё был хотя бы шанс выбраться из этой передряги. Судить ребёнка — преступление, и Леви при прочих равных хотел бы избежать какого бы то ни было суда. Он и на допрос-то согласился только для того, чтобы лично передать информацию в полицию и не отдавать им ребёнка. — Эй, отвечай мне, — его голос был подобен ножу в его руке. Девочка не испугалась. — Твоё какое дело? — огрызнулась она, лишь слегка удивлённая странным, неожиданным, совершенно нелогичным вопросом. — Убивать учил? — на лице Леви появилось брезгливое выражение. Застарелая злоба мелькнула в голосе. — Выживать, — сухо возразила пленница. Леви отставил стул. — Тогда будем надеяться, что ты этому научилась и понимаешь, в какой ситуации оказалась. Ты ведь знаешь, что сейчас самое время сделать то, что лучше для тебя? Я знаю, ты была привязана к нему, но Кенни преступник… — Не надо мне рассказывать, какой он плохой, чтобы я сдала его. Он мою маму убил. Леви застыл на расстоянии, так и не приблизившись. Этого он не ожидал: когда он работал с Кенни, Потрошитель был для него спасителем. Человеком, который дал ему шанс на жизнь, забрал из борделя, от тела мёртвой матери, научил читать и обращаться с оружием. Леви верил в него до поры и тогда ещё надеялся, что у него всё-таки остались в этом мире родные люди, что Кенни был его родителем. Теперь он надеялся, что ничего общего с Кенни Аккерманом не имеет. Что же надо было сделать с девочкой, чтобы она пошла за убийцей матери, изначально за тем, кто не спас её от мира, но сделал его более жестоким? — Мне жаль, — совершенно искренне, но с типичным для себя спокойствием сказал Леви. — Ничего. Я всё равно для неё не существовала… — Видимо, что-то промелькнуло в его взгляде, что очень не понравилось девочке: она оскалилась и нашла в себе силы вскочить на ноги. — Эй, рожа кирпичом, не смотри на меня так. Как будто пожалеть собрался. Знаешь куда свою жалость засунь? — грубо и громко выплюнула она. Леви удивился, что у неё, оголодавшей и ослабевшей, хватило на это сил. Её подпитывали злость и наглость. Потакать её слабости и грубости Леви не стал, даже если искренне сочувствовал её судьбе. — Я не собирался тебя жалеть, соплячка. Не ты первая, не ты последняя. Но если ты заговоришь, я смогу забрать тебя отсюда, — честно ответил он. Не было никакого смысла врать ребенку вроде неё: если она провела с Кенни хотя бы полгода, она знала жизнь лучше многих. Слабость, ложь и мягкотелость она чувствовала за версту — такими людьми Кенни учил пользоваться. Девчонка молчала, не особо заинтересованная его предложением. Но варианта лучше у неё бы не нашлось, и Леви был уверен, что рано или поздно она это поймёт, смирится и выслушает его. Он решил, что чем быстрее, тем лучше. — Пойдем, — велел он, разворачиваясь к ней спиной. Леви её не боялся совершенно, пусть для многих девчонка была довольно опасным противником. — С тобой-то? У тебя рожа ублюдская, — хохотнула она и привалилась к стене. Леви развернулся через плечо, взглянул на неё тяжело и внимательно, показывая, что дешёвой провокации его не задеть. Он умел и похуже. В конце концов, её уличное воспитание было тем же, что и он получил в своё время. — Пойдём, — повторил он и распахнул дверь камеры. Он сделал несколько уверенных, широких шагов, прежде чем услышал движение позади себя.

***

Кенни Потрошитель — легенда. Это был официальный ответ из Внутренней Полиции. То ли там действительно никто не верил в его существование, то ли Кенни обзавёлся знакомствами, которые гарантировали ему безопасность. Если бы Леви хоть на секунду мог предположить, что Кенни сам подался в ряды полицейских… Но Криста (так звали юную пленницу, и это Эрвину удалось вытянуть из неё тремя упаковками печенья) ничего толком о нём не знала: она жила самостоятельно, он приходил и уходил, и она не была в курсе его дел, пока они находились порознь. Ни что он делал в свободное время, ни на что жил, ни откуда брал деньги на книги и одежду для неё. Она помогала ему в мелких заказах и непыльной работёнке. Он учил её трюкам и своему мастерству, но часто повторял, что она недостаточно талантлива для его дела. Поэтому ничего важного ей не доверял. Больше Криста ничего не рассказала: ни о своём прошлом, ни о том, как оказалась у Кенни, ни о том, в каких делах помогала ему. Соврать она попыталась только один-единственный раз, когда Леви спросил, заставлял ли Кенни её убивать. Криста подняла на него глаза и сказала: «А то как же». Леви раскусил её ложь. — Если бы надо было, я бы кого угодно убила, — огрызнулась Криста в ответ на его наблюдение и щёлкнула зубами. В это он тоже не особо поверил.

***

— Легенду расследовать невозможно. Так как формально Кенни Потрошителя не существует, сообщников у него тоже нет. Следовательно, никакого суда не будет. Девочка может быть свободна. Надо решить, что с ней делать, — Эрвин отложил бумаги и взглянул на Леви в ожидании чего-то. Может, решения. Даже если бы Леви, подвигнутый подспудным ощущением родства и каким-никаким состраданием к девочке, решил взять над ней опеку, это было невозможно. Его образ жизни, принадлежность к армейским, фактическое отсутствие любой жизни, помимо обязанностей перед начальством, и тот факт, что у него даже своего угла не было, делали его не лучшим кандидатом в опекуны для маленького ребёнка. Не говоря уже о скверном характере и том, что с Кристой все те две недели, что она провела на поруках Легиона, он отчаянно не ладил. А как иначе? Леви понятия не имел, как вести себя с маленькими девочками, за свои девять лет жизни пережившими больше, чем иные за три жизни. И всё-таки, даже учитывая многочисленные «невозможно», бросить ребёнка на произвол судьбы он не мог — это сделало бы его ничем не лучше Кенни, а Леви отчаянно не хотел походить на этого человека, будь он трижды ему биологическим отцом. В глубине души Аккермана жила надежда, что никаких связей с Кенни Потрошителем Кушель не имела, а сын её не был его отпрыском, но Леви находил обстоятельства очень уж подозрительными. И только сильнее ненавидел Кенни в таком случае: одно дело бросить чуждого ребёнка, другое — своего. Он даже с чужим поступать так не собирался и впервые за всё знакомство с Эрвином обратился к нему за одолжением. — Знаешь кого-нибудь в городском приюте? Надо девчонку пристроить, чтобы по улицам не шаталась без дела. Эрвин склонил голову на бок, будто силился рассмотреть в старом знакомом что-то новое. — Тебе её жаль? — не без удивления уточнил он. Эрвин был человеком проницательным, но Леви редко демонстрировал свою человеческую сторону даже в присутствии тех, кому доверял. — Она угроза общественной безопасности, — рационально заметил Аккерман. — И, в таком случае, забота Полиции, а не наша, — отбил Смит. Леви взглянул на него — Эрвин подтрунивал. Он умел найти уязвимое место в каждом и никаких послаблений соратникам не делал. Выиграть в словесной перепалке с ним не было никакой возможности. — Я не хочу, чтобы она стала заботой Полиции, — искренность далась удивительно легко. Эрвин, хоть и не был тем, кто заботился о других, чужих добродетелей никогда не осуждал. Леви надеялся только, что эта секунда сердечной слабости ему не аукнется в будущем. Со Смитом оставаться уверенным было невозможно. Эрвин помолчал ещё несколько секунд, а затем кивнул каким-то своим мыслям. Лицо его сделалось решительным. — Нет, никого не знаю. Но дай мне пару дней, — уверенно сказал он. Леви больше ничего не добавил.

***

У Эрвина был сверхъестественный талант заводить полезные знакомства и вести переговоры, поэтому через три дня Леви притащил Кристу, за руку и силком, в городской приют. Здание приюта выглядело гораздо лучше штаба Легиона, вероятно потому, что приют был благотворительным проектом Культа Стен. Здесь царили строгие порядки, но всё, что Леви слышал об этом месте, было исключительно со знаком плюс. Некоторые местные выпускники даже служили в Полиции: образование, подготовка и связи, полученные здесь, позволяли. Кристе до плюсов не было никакого дела: она брыкалась, отпиралась и сделала всё, чтобы остаться в штабе. Даже спряталась на кухне, но Майк отыскал её за несколько минут. Единственное, что ей действительно удалось в ходе бунта — разбить нос одному рядовому и цапнуть Леви за палец. Он ответил ей подзатыльником и тщательно промыл укус спиртом: Криста явно была ядовитой. В общем, он приложил усилия для этой операции, не только душевные, но и, удивительно, физические. Но брыкание Кристы и поток бранных слов, подцепленных у Кенни, резко оборвались, стоило ей увидеть, куда её ведут. Девочка побелела, оцепенела, и в уголках её глаз собрались крупные слёзы. — Пусти меня, тупоголовый ублюдок! — заголосила она так, словно Леви её на казнь волочил, и в интонации её впервые за всё знакомство он расслышал дрожащие нотки страха. Леви глянул на Кристу одним из своих взглядов, действующих на подчиненных как крепкая затрещина, но девочка не угомонилась. Аккерман развернулся, присел и взял её за плечи, встряхнул, пытаясь привести в чувство. — Слушай, соплячка, ты либо идёшь сама, либо я тебя тащу, — безапелляционность его тона её сопротивление не охладила. Криста постаралась скинуть его руки со своих плеч, но Леви вцепился прочно. Её выражение лица и неподдельный страх в огромных голубых глазах вытолкнули из него слова, которые он не собирался говорить — что-то вроде утешения. — Послушай, это хорошее место. Здесь о тебе позаботятся. Ты не будешь голодной и тебе не придётся сражаться за жизнь на улицах. К тому же, это расположение защищает от внешних угроз, — последнее замечание, вероятно, было недостаточно убедительным: мир за Стенами не мог напугать того, кто его никогда не видел. — Я сдохну здесь, — возразила Криста мрачно. Леви не понял, почему она так уверена, что ей хотят навредить. Впрочем, у детей вроде неё это был инстинкт: весь мир против тебя. Леви прекрасно это понимал — это была ещё одна их схожая черта. — Здесь ты останешься целой, — безапелляционно заключил Аккерман и перекинул девочку через плечо, прижав за ноги, чтобы не пиналась, и больше не слушая возражений. То, что он вообще вёл с ней беседы, Леви скидывал на чувство вины и ответственности. В действиях Кенни он был не виноват и никак к ним не причастен, но отчего-то всё равно именно эти действия связывали их с Кристой. С самой первой встречи он смотрел на неё с пониманием, потому что их «вырастил» один человек. Разница была лишь в том, что для Кристы не всё было потеряно — из жесткого мира её ещё можно было вытащить. И Леви был уверен, что в приюте с этим справятся гораздо лучше, чем в армии, и уж точно эффективнее, чем он сам. Он только жестокости и мог научить.

***

Когда неделю спустя начальство в лице Эрвина вызвало его к себе, Леви не ожидал подвоха. Он думал, разговор будет касаться очередных армейских дел или больших планов Смита. Он подозревал, что скоро Эрвину достанется пост командора. Поэтому подсознательно он был готов встретить в кабинете Ханджи и Майка, которым Эрвин доверял не меньше, чем самому Леви. Но кабинет оказался пуст — никакого массового собрания не предвиделось. Эрвин поглядел на него с трудно определяемым выражением и всунул ему в руки письмо из приюта, где одна из воспитательниц настойчиво просила у главы Легиона, от имени которого Эрвин к ней обратился, забрать девочку. В своей просьбе она ссылалась на дурное поведение и нежелание следовать правилам приюта. Оказалось, что Криста регулярно ввязывалась в драки, не слушалась указаний, сбегала с уроков и подбивала остальных детей на подвиги. Сладить с ней взрослые не могли (после опасных поручений Кенни и тяжелой руки Леви мало что могло представляться ей достаточно внушительным), и за неделю дисциплина в приюте стала хромать. Рисковать благополучием остальных воспитанников Культ не хотел. Леви взбесился. Но, удивительно, не столько из-за отвратительного поведения Кристы, а из-за того, что воспитатели так быстро сдались, предпочли сбыть проблемного ребёнка с рук, а не заниматься перевоспитанием. Они не хотели даже шанса ей дать просто потому, что она не подходила под их представление о «хорошем ребёнке» — они совершенно не понимали, через что она прошла и какой до этого видела жизнь. До Кристы никому не было дела, и он явно ошибся, решив, что в приюте ей будет лучше. Там о ней не могли позаботиться — она бы сама позаботилась о себе лучше. Ещё он немного подумал о себе: они были похожи, он и девочка. Ему никогда не давали шанса, он всё забирал силой, и его дурная, несчастливая судьба должна была хотя бы её помиловать. Эрвин оторвался от своих бумаг: видимо, лязг зубов был слишком очевиден. Леви постарался скрыть собственные гнев и замешательство. Смит был внимателен. — Все ещё собираешься за неё отвечать? — в его ровном голосе проскользнуло что-то вроде удивления. Леви ничего не ответил. Что он мог сказать? Эрвин не ждал от него объяснений, не копался в его голове или душе — Эрвин ждал конкретики, потому что решения Леви осложняли жизнь прежде всего ему. Он был начальником, он отвечал за подчинённых, а Аккерман и так уже исчерпал лимит личных просьб на месяцы вперёд. Какое бы молчаливое понимание ни установилось между ними, прежде всего они со Смитом были армейскими, и к этой формальности Леви сам был привязан. Он бы не стал ожидать от Эрвина особого отношения, демонстрации расположения и фаворитизма. Он бы даже огорчился особому отношению. Если бы Леви решил влезть в историю с девочкой, выпутываться ему пришлось бы самому — он это знал, он был готов к подобному. — Я подумаю, что ещё можно сделать, — изучив хмурое лицо Аккермана, прервал его размышления Смит. Заявление это плохо вязалось со всем, чем Леви привык считать майора, но сам он с удивлением обнаружил, что не испытывает раздражения за это молчаливое понимание. Человеческое, какое-то дружеское отношение со стороны Эрвина не вызвало в Леви того протеста, который он в себе подозревал. И хотя желание Эрвина помочь было полной неожиданностью, Леви не выказал удивления. Он просто кивнул, забрал письмо, развернулся на пятках и покинул кабинет без каких-либо слов, даже благодарности. В глубине души он надеялся, что от Эрвина не укрылась его признательность.

***

— Эдна обещала взять девочку к себе при условии, что она будет вести себя сносно, — поделился с ним Смит несколько дней спустя. — Придётся выделить ей деньги из армейского бюджета на ребёнка, но, думаю, я смогу уговорить… — Вычти из моего жалования, — прервал Леви, не намереваясь поощрять филантропию Эрвина и дальше. С него одолжений на две жизни хватило, даже если он был за них признателен. То, с какой грациозностью Смит решил эту непростую ситуацию, Аккермана восхищало. Эдна была одной из медсестёр в Легионе. Много толку от врачей в разведке не было: редко кто отделывался излечимыми травмами после похода. Поэтому вся работа их сводилась к рутинным осмотрам и уходу за подцепившими простуду. Но каким-то образом медики всё равно были всеобщими любимцами, а Эдна, старшая из медсестёр, пользовалась особенной славой. Среди коллег и военных она обладала схожей с Леви репутацией: грозная, устрашающая, но надёжная и знающая своё дело. То, что из всех возможных вариантов Криста попала именно к Эдне, Леви несказанно радовало. Строгость и мудрость смешались в этой женщине в идеальных пропорциях, и если бы у Эдны были свои дети, они бы точно были образцовыми профессионалами и хорошими людьми. Кроме этого женщина всегда казалась Леви понимающей, и именно понимание сейчас нужно было девочке больше всего. Лучшего воспитателя для Кристы было не найти. Оставалось только объяснить это самой Кристе. Но, к великому удивлению Леви, когда Кристу снова привели в штаб, знакомиться с новым опекуном, она не выказала никаких признаков агрессии. Молча кивнула на сдержанное, но доброжелательное приветствие Эдны, и взглянула исподлобья на Леви, когда женщина отошла к окну, давая им пространство, будто с первого взгляда поняла, что между ним и девочкой есть прочная связь. Криста посмотрела на Леви так, будто ей было стыдно за что-то. И Леви вдруг подумал, что, возможно, у неё были причины не остаться в том приюте. Ни одна достойная не шла ему в голову, но он ничего не знал о девочке кроме той предусмотрительности, которую в ней совершенно точно воспитала жизнь с Кенни. Она бы не стала капризничать — у неё, возможно, были справедливые опасения. — Спасибо, — пробурчала Криста настолько невнятно, что Леви даже не сразу понял, что она к нему обращалась. Он взглянул на неё, тщательно подбирая слова. У него не было ничего стоящего ни в голове, ни на языке. Что человеческое отношение не стоит благодарности, он решил не говорить. — Не доставляй неприятностей, — суховато отозвался он и получил обиженный взгляд неизвестно за что. Криста, видимо, ждала от него чего-то другого. Может, элементарного «пожалуйста». Леви мысленно приготовился к очередному ругательству в свой адрес, но девчонка вывалила на него тяжёлую артиллерию. — Ты будешь приходить? — внезапно осведомилась она. Леви проглотил нецензурщину. Он, конечно, провёл с ней много времени, убил драгоценные часы, гоняя непослушного крысёныша по всему штабу, но до этой секунды не имел ни малейшей догадки, что она к нему привязалась. Всё, что он слышал от неё раньше — изобретательные клички и заковыристые ругательства. Те несколько подлянок, что она ему устроила, он запомнил хорошо: специально пролитый на его брюки чай он отстирывал два дня, а листовки с его корявым портретом и нелестной подписью собственноручно собирал по всему Легиону. — Я не… Леви хотел сказать, что у него нет времени на всякие глупости, что он не собирался продолжать это знакомство, что уже сделал достаточно и что просьба Кристы нелогичная, учитывая, что они не особо ладили. Он собирался, но за спиной Кристы Эдна мотнула головой, и каким-то образом мужчина понял, что она требовала от него согласия. Эдна, наверное, понимала лучше и в отличии от него заботилась ещё и о душевном равновесии ребёнка. Их странные отношения медсестра, должно быть, сочла важным фактором. — Не часто, — ответил он честно, смирившись.

***

Леви навестил девочку в первый же выходной. Не потому, что хотел узнать, как её дела, а потому, что собирался выполнить обещание: явившись раз, он был бы свободен от обязательств следующие пару месяцев. Он ожидал чего угодно, от постоянных наказаний в углу до хитрого побега, но увиденное поразило даже его чёрствую душонку: девочка вписалась. От неё веяло ощущением дома, и в своём простом платье она была неотличима от остальных детей города. Эдна не сказала о ней ни одного дурного слова, и Леви почему-то был уверен: если у женщины и были претензии к Кристе, то не особо серьёзные. Девочка выглядела, как и любой ребёнок должен в её возрасте — счастливой. К тому же, Криста на удивление неплохо ладила с остальными детьми, особенно с мальчишками, хотя дети явно были не того возраста, когда девочки и мальчики дружат. Криста звонко и искренне хохотала, бегая по двору, и золотистые волосы её сверкали на солнце. Леви, допивая неплохой чай, ждал возможности разоблачить её притворство, но ни одного фальшивого жеста, ни одной неестественной интонации в ней не было. Криста больше не была тем ребёнком, который прожил год с Кенни Потрошителем. И пусть Леви знал, что этот опыт целиком никогда из неё не выветрится, у неё было хотя бы подобие шанса на нормальную жизнь. Он ощутил и зависть, и гордость, и удушающее присутствие слёз в глотке. — Ты вернёшься? — спросила Криста, когда он собирался уходить. А возвращаться не собирался, потому что его присутствие здесь было лишним. — Зачем я тебе здесь нужен? — слишком патетически для себя спросил Леви. Даже будучи в курсе бессовестной честности Кристы, едва ли он надеялся услышать достойную причину. Скорее, он планировал, что больше не будет нужды следовать обещанию — Криста сама поймёт, что он здесь некстати, и не станет настаивать. Он не ощущал никакого желания оставаться в жизни ребёнка. Девочка в ответ поджала губы, оглядела двор, раздумывая, и пожала плечами. Леви кивнул в подтверждение и совершенно не обиделся. Пусть это было жестоко, но всё же закономерно: ему едва ли было место в мире ребёнка, даже такого как Криста. Но девочка дёрнула его за рукав, явно не готовая смириться, и Леви понял, что так просто его никто не отпустит, не освободит от обещаний. — К следующему твоему приходу я придумаю ответ. И буду очень тебя ждать, — сказала Криста и, не задержав на нём взгляд, унеслась к новым друзьям. Леви сжал зубы и не выругался просто потому, что Эдна была неподалёку. Нарушать железные правила её дома он не хотел. Это было слишком — это сказанное впопыхах обещание было тем, к чему он оказался не готов. Но это было первым обещанием ему, которое Криста сдержала.

***

Когда Леви пришёл во второй раз, — раньше, чем он планировал, — он подстриг девчонку. Потому, что в первую очередь хотел облегчить жизнь Эдне: с длинными волосами справляться было сложно, у медсестры не было лишнего времени. Но во многом и для того ещё, что без своих длинных волос тощая девятилетняя Криста была неотличима от мальчика. Какого-нибудь милого паренька. Лишнее внимание было ни к чему.