Какие рёбра, таковы и Евы

Хистория, когда её спрашивают после, не может нормально сформулировать, что случилось в пещере. Она помнит только Эрена, прикованного к скале, словно какое-то мифическое чудище, сильные руки Микасы, спасшие её от удара, и исчезнувших во всей этой заварушке капитанов. Оба Аккермана, как по чьей-то невидимой команде, вдруг испарились, когда раздувшееся тело Рода Райсса крушило стены пещеры. Хистория всю жизнь жила с яростью и обидой, всю жизнь искала шанса для себя, но в тот момент, прежде чем отвергнуть план того, кто звал себя её отцом, прежде чем стункуть Кенни Аккермана прикладом чужого ружья, прежде чем выбрать сторону, она замешкалась. Остолбенела, не в силах решить, какой путь будет верным: тот, к которому она шла всю жизнь, в котором поклялась себе на могиле Эдны, или тот, который казался легче, который готовили для неё другие, все предыдущие поколения. Ей хотелось подсказки и спасения, ей хотелось, чтобы кто-то решил за неё. И ей снова помогли, только на этот раз собственная ярость. Она обернулась к Кенни, забравшему шприц с сывороткой, и перед глазами снова встала та ночь, когда он убил её мать и отпустил её саму только лишь для того, чтобы потом найти вновь. Все его стремления, все его поступки точно так же вели его к этому моменту, и Хистория не могла позволить себе одного: дать ему насладиться этой победой. Всё, что она делала раньше, было вопреки: она выживала, вопреки собственной никчёмности, она пыталась простить этот мир и дать ему шанс, вопреки тому, что в нём жили такие как Род и Кенни, и она научилась любить, вопреки тому, что вся её жизнь началась с чистой ненависти. Вся её жизнь до этого была вопреки Кенни Аккерману. — Да пошёл ты, Потрошитель, — рявкнула Хистория, дёрнув за цепь так, что у Эрена хрустнуло плечо. А теперь она почти ничего из этого не помнит: ни его взгляда из-под шляпы, ни ухмылки, ни злых, встревоженных серых глаз. Самое яркое её воспоминание теперь — показанный Родом кусочек правды в тот момент, когда она лишила его головы. Прикоснувшись к этому гигантскому монстру, Хистория увидела пусть и малую, но часть наследия Райссов. Существенную его часть. Вот её она помнит. Всё остальное — лишь мстительная злоба, которая не отступает даже тогда, когда Леви, поймав её среди военных в лагере, говорит, что Кенни мёртв. Не один он. «Всё мертво», — думает Хистория и чуть не просит его держаться от неё подальше.

***

Перед фальшивой коронацией, показной церемонией (коронация на эшафоте, построенном для главного революционера — как символично) у Хистории нервы ни к чёрту. Она смотрит на Леви, ища успокоения и поддержки, и это всего лишь сила привычки. Они мало разговаривают, предпочитая игнорировать друг друга второй день, отслужив помин по прошлому. Впрочем, игнорируют они, по мнению Хистории, сопутствующие проблемы: её своевольность, её одиночное решение и грядущие перемены. К тому же, Леви всё ещё злится за тот поцелуй — как пить дать. А она не намерена больше к этому возвращаться. Новая роль защищает её от проблем хотя бы внешних. От внутренних Хистория защищает себя сама. Но волнение заставляет её на мгновение вернуться в то время и состояние, когда было страшно что-то делать без его одобрения, когда всё зависело от того, насколько он будет доволен. Как было легко ориентироваться на его расположение, на чёткие команды, как было увлекательно угадывать пожелания, догадываться по вечно холодному тону! Это было, если подумать, неплохое детство. Но реальный мир куда сложнее. И взрослую жизнь Хистории предстоит жить одной, без помощи Леви. Вообще без Леви, если у неё хватит решимости оставаться на выбранном пути. За секунду до коронации, пока ещё корона не легла на голову, пока она ещё не Её Королевское Величество, Хистория всё же спрашивает, пытаясь смахнуть эту тень с его лица: — Ты волнуешься? — она нервно теребит свой прозрачный рукав и поглядывает из-под ресниц, словно это Аккерману предстоит утомительная и ответственная церемония. — Ты никогда не волнуешься. Мне волноваться? Леви, скажи что-нибудь, ты меня до усрачки пугаешь. Леви хмурится, отцепляет её нервные пальцы от рукава. — Это ткань стоит больше, чем недельный бюджет Легиона. Если хочешь соответствовать ей, тебе придётся научиться манерам. Королевы так не выражаются. — Ой, да к чёрту! — возвращение к привычным пикировкам её расслабляет. — Как будто ты что-то знаешь о королевах. Я не уверена, что этот идиотский план сработает. Кто вообще захочет видеть меня на троне, ну серьёзно? Леви оглядывает её, и взгляд этот похож на тот, которым он наградил её в день её первого визита в сельскую школу. Хистория упрямилась, не хотела идти (её прошлые взаимодействия с детьми редко бывали удачными), пряталась во дворе — по ушам ей Леви и Эдна надавали в необыкновенном унисоне. Этот же строгий, но без злости взгляд у Аккермана и теперь. — Ты вписываешься везде, где бы ни оказалась, люди хотят сражаться за тебя. Это твой талант. — Это то же самое, что тогда сказала ей Имир: ты умеешь вести за собой людей. — Это не значит, что я одобряю ваше с Эрвином внезапное единодушие, но если понадобится, ты справишься. Словосочетание «ваше с Эрвином единодушие» теперь даже не вызывает у Хистории отвращения. Ей кажется, что Эрвина она теперь понимает гораздо лучше. Даже если он всё ещё невозможный мудак, готовый принести любую жертву, её это больше не тревожит. Она всегда сражалась лишь ради того, чтобы конкретный человек не пострадал от его планов. Но Леви больше не её забота, — ему на смену пришла вся Элдия, — а, значит, опасаться Эрвина нет смысла. Он с ней на одной стороне. Голову с тяжёлой короной не опустишь — Хистория спускается по лестнице, смотря прямо перед собой, поверх всех голов, пока взгляд её не цепляется за серое, пасмурное, смутно знакомое. Леви, как и все прочие, кланяется ей, но смотрит на неё как-то по-другому. И она, пока он преклоняет колени перед монархом, не чувствует между ними никакой связи. Будто всё то, что связывало их все эти годы, рухнуло. Будто они совсем другие люди, совсем чужие. Леви, должно быть, видит то, чем Хистория пытается быть. Они оба чувствуют, как сгорает всё наносное: примеревшая королевскую одежду, Хистория больше не та, кем была до этого. Не солдат Легиона, не приютская девчонка, не воспитанница всех Аккерманов сразу. Она Райсс, и эта фамилия ей идёт, как ничего до этого. Эта фамилия определяет её принадлежность. Поэтому её бранная речь, подцепленая от Леви, звучит теперь с такой натяжкой, поэтому солдатская грубость и стремительность сидит на ней так неубедительно — из-под слоя, нанесённого прежней жизнью, проглядывает Хистория. Не та девчонка, которую воспитала армия, а та, кем она стала сама. Всё неподходящее и диссонирующее осыпается с неё как шелуха. И Хистория чувствует себя самой собой: свободной от прежних связей, правил, убеждений и ужасно одинокой. Неудивительно, что Леви смотрит на неё так по-новому — он ей не верит. Он её не знает.

***

В их формальном общении нет никаких подтекстов, ни одного намёка на прошлое. Леви не говорит ей «вы» через силу — он адресует ей это «вы», будто она и правда монарх. Хистория никому не препятствует, даже бывшим сослуживцам; ей комфортно, даже когда Эрвин Смит говорит ей это «вы». В конце концов, она действительно на своём месте, она правда королева, и в этом «вы» нет ничего фальшивого, ничего искусственного. Оно теряется лишь однажды. Не в отстроенном здании приюта, не в одну из встреч со 104-м, не пока королева с капитаном убеждают Совет выделить средства на социальную помощь бедным семьям и детям без родителей. Оно теряется посреди гостиной во дворце, когда они остаются втроём: капитан, командор и королева. — Так мы вернём Шиганшину? — не сдерживая надежду в голосе, уточняет Хистория. Только что рассказанный план не до конца ещё улёгся в голове. — И узнаем правду? — Мы вернём Шиганшину и узнаем правду, а вы, Ваше Величество, наградите нас медальками, — отзывается Леви, привалившийся к стене. Хистория сжимает кулаки. Все её попытки не смотреть на него проваливаются с треском. — Я тоже иду, — упрямо вставляет она. — Куда? Кто вас пустит? Вас не для того на трон сажали, чтобы вы так бездарно сдохли, — Хистория уже и забыла эту грубость, этот приказной тон. — Это военная операция, а не прогулочка в саду с вашими подпевалами. К её свите Леви настроен недобро, особенно к придворным дамам. Будто они до него домогаются на досуге. Леви так не любит визиты во дворец, что, может, действительно домогаются. Но ей ещё не хватало у всякой солдатни мнения о своём окружении спрашивать. Он просто пытается её задеть, называя слабой, он просто пытается заставить её почувствовать себя ничкёмной — чтобы сдалась и не лезла. Он просто пытается защитить. Хистории некогда разбираться с его отцовскими комплексами. Вместо этого она обращается к самому здравомыслящему представителю Легиона. — Эрвин? Смит скользит взглядом от неё к Леви, затем обратно, словно тянет время, тщательно подбирает слова. «Лис», — думает Хистория без привычного раздражения. О, она теперь часто так делает. — Нам нужны опытные бойцы, это факт, — Эрвин прочищает горло, отказываясь смотреть в сторону Аккермана, который разве что оружие не достаёт. «Не заставляйте меня ломать ноги вам обоим», — читается в его взгляде. — Но рисковать вашим благополучием Легион не станет, Ваше Величество. — Да пошли вы! — в сердцах восклицает Хистория, не зная, как ещё с ними общаться. Без протекции Смита Совет её не отпустит. Её слова здесь недостаточно. Пока что недостаточно. — Уже, — отзывается Леви, отлипнув от стены и направившись к двери. — Но если ты задумала что-то выкинуть, подумай ещё раз. Мой вариант домашнего ареста тебе не понравится. Это «ты», невольно проскользнувшее в разговоре, полно угрозы. Потому такое весомое. Хистория убеждает себя, что лишь только из-за этого сердце падает в желудок. А не потому вовсе, что это «ты» звучит так знакомо. Она ждёт, когда за Леви закроется дверь, а затем оборачивается к Эрвину. — Я хочу знать правду об этом мире. Не меньше тебя. Не позволяй ему лишать меня этого, — она не требует по-королевски, а просит. Потому что у Смита только просить: он лучше них всех, он хуже них всех — он страшнее и опаснее даже Леви, и Хистория никогда не чувствует себя равной ему. Даже несмотря на то, что она королева. Командор трёт лицо в бессильном смирении, и если он способен испытывать стыд и вину, то теперь Райсс видит именно их. «Прости меня, девочка», — говорит Эрвин. Хистория давно уже не злится. — Прости, Хистория, но он прав: твоя роль слишком ценна. Если мы провалимся… — То у меня не останется весомой поддержки, — протестует королева. Кто она без Легиона? Её власть — это Совет, но разведка — её защита. Без них у неё нет союзников. — Пиксис тебя поддержит, у Доука тоже не будет вариантов, потому что за тебя народ. Ты останешься законной королевой и сможешь продолжить то, что мы начали, — у Эрвина всё просчитано. Тут как хочешь вейся, как угодно спорь — только смириться остаётся. — Если мы провалимся, рано или поздно люди снова отправятся возвращать Шиганшину. Надежда будет жить. Им просто нужен лидер. Ты сможешь. В конце концов, человечество теперь и твоя ответственность. Хистория смотрит на него долго, и голубые глаза командора отражаются в её собственных. Они с ним так похожи, что это страшно. Страшно, потому что ей ещё есть, куда расти, есть, куда черстветь. Он сидит перед ней, и он то, чем она однажды станет. Хистория прощает его за это, потому что надеется однажды и себя точно так же простить. Она присаживается на софу справа от него, берёт за единственную руку, сжимает холодные пальцы. Эрвин вымученно улыбается, и его крепкий фасад трещит по швам. — Я ненавижу тебя, — признаётся Хистория. Впервые вслух. — Я знаю, — впервые вслух отвечает он. — Это неправда. — Я знаю. Они молчат. Рука её смотрится совсем крошечной по сравнению с его широкой ладонью, длинными пальцами — такими только истину цеплять. — Эрвин, ты ведь не утянешь его за собой? — Смит отрывает взгляд от их рук, смотрит ей в лицо. Должно быть, выражение у неё настолько скорбное, настолько страдальческое, что он пробует шутить. — Завидую Леви: если бы обо мне так пеклись, я бы тоже из любого пекла выбирался, — и улыбается, даже не стараясь придать этой улыбке весёлости. — Эрвин… — Если у меня будет выбор между выполненной миссией и жизнью одного солдата, я выберу миссию. Но если у меня будет выбор между моей жизнью и его… Я обещаю тебе, Хистория, что в этом случае я верну его тебе. Я тоже не хочу его смерти, знаешь ведь? Она кивает — этим словам она верит полностью. Смиту нет смысла врать ей теперь, она больше не его пешка. Она его союзница. Может, главная. И если он прав в своих выкладках, то преемница — тоже. И хотя слова его правдивы, в них кроется самое существенное различие между ними: Эрвин просто не хочет его смерти, а Хистория сделает всё, чтобы её не допустить. — Эрвин… возвращайтесь.

***

Хистория даже рада, что её последний разговор с Эрвином Смитом вышел таким откровенным. Наверное, именно эту откровенность она будет вспоминать с теплотой. Но не то, что он оставил после себя. На Леви больно смотреть. Поэтому Хистория лишний раз старается не пересекаться с ним взглядом: то, что ей рассказали о произошедшем в Шиганшине, даже её оставляет с дырой в груди. А её там не было, ей не пришлось делать выбор — ей даже не пришлось никого терять и быть за это ответственной. Слабо, но она может представить, что чувствует Леви, даже если стоит на похоронах со своим обычным выражением лица. Только уголок губ дёргается, когда Заккли берёт слово и несёт какую-то стандартную чушь про долг, солдата и ответственность за мир. Это странно, жестоко, неудобно, но им всем, включая её саму, немного нет дела до смертей всех этих людей, вернувших Марию: глаза застит правда, и всё то, что они узнают о мире, все те открытия, которые ждут в подвале Гриши Йегера, никак не вяжутся с ощущением конца. Распланированная церемония для победителей никак не вяжется с той мировой скорбью, которая вмещается в небольшую фигуру Аккермана и отзеркаливает в Армине. Леви горюет по-обычному скупо внешне, но он настолько разбит, что не контролирует даже своё тело. Хистория обнимает его после похорон, хотя даже слова ему не сказала после возвращения, и он грубо хватает её за плечи, пряча лицо на груди; аккуратно подрезанные ногти его врезаются в её кожу, и он сжимает не такое уж крепкое тело её с опасной силой. Надавит сильнее — сломает. И то, что он этого не чувствует, не понимает, красноречиво свидетельствует о степени его невменяемости. Но Хистория не смеет сказать «Леви, мне больно», потому что ему гораздо больнее, потому что эта её боль притупляет ту, которую она чувствует глубоко внутри. Они стоят над свежей могилой командора, вцепившись друг в друга, и только Хистория хоронит друга. Леви хоронит цель, смысл жизни, все прошедшие десять лет. И Хистории бы стоило. Ведь всё, что она имеет сейчас, она задумала только из-за Леви — она всегда хотела его спасти. Но смерть Эрвина решила наоборот, и теперь ей не убедить Леви закончить эту войну. Она мечтала, что однажды отдаст ему приказ сдать снаряжение, что уволит из армии, что заставит жить в прекрасном новом мире без бремени ответственности, без звания Сильнейшего, без призраков за плечами — что однажды избавит его от этой судьбы. Она думала даже, что смерть Эрвина поможет ей принести Леви избавление. Но она ошиблась. Теперь всё, что она делала до этого, утрачивает смысл, обесценивается. Теперь её приказ ничего не решит: Леви уже следует другому. И будет следовать ему, пока голова Зика Йегера не окажется на лезвии его привода. Если она отнимет у него оружие, он полезет на Звероподобного с голыми руками, ведь выполнить последний приказ Смита для него важнее, чем жить. Сдержать обещание для него важнее, чем получить шанс. Она зря стала королевой. Ради этого единственного приказа, который уже не отдаст. Всё это было напрасно. И выбора у Хистории всего два: сдаться или найти новую цель, найти ещё причину, сделать так, чтобы весь её путь не был впустую. Если она больше не может жить ради того, для чего жила до этого, стоит жить ради чего-то ещё. Стоит быть королевой ради чего-то ещё. Стоит сделать то, что пророчил ей Эрвин — стоит стать той, кого он в ней видел. Стоит прекратить оправдывать свою судьбу с помощью Леви, определять себя его существованием — стоит, в конце концов, стать собой. И делать, что должна, не ради кого-то одного, а просто потому, что это верно. Просто потому, что это всегда была её судьба — быть королевой. Хистория выбирает второе. Касается губами лба Леви и, убирая от него руки, отодвигаясь на безопасное расстояние, говорит: — Сочувствую вашей утрате, капитан. Командор Смит был хорошим человеком и прекрасным командиром. Эта обезличенная ложь, — они оба знают, что это именно она, — стоит ей не меньше бессонных ночей, чем письмо Имир. Но Леви она стоит больше — Леви она стоит последнего родного человека. Хистория могла бы ему кинжал под рёбра всадить, и это было бы менее болезненно, менее предательски. Она не знает, каким чудом он не рассыпается прямо там, над свежей ещё могилой. Он глядит на неё, и потерянность, замешательство в его взгляде сменяются тем холодом, который Хистория не видела с тех пор, как сбежала из приюта в детстве. Но больнее всего видеть разочарование на его спокойном лице, будто он сожалеет, что она унаследовала от него то, что он больше всего в себе ненавидит — равнодушие. Но Хистория рада, что он смотрит на неё так: эта боль ничто по сравнению с разочарованием, которое могло бы быть, если бы она решила повременить с жестокостью. «Всё правильно», — думает королева и могилу Эрвина Смита видит в этот день первый и последний раз.

***

Удивительно, но стоит только Хистории так решить, стоит только набраться сил, как их с Леви пути снова пересекаются. У неё будто не выходит уговорить судьбу отвязать их друг от друга. Как бы она ни старалась, у этой злодейки свои планы. И планы эти Хистория видела, когда голова Рода слетела с плеч, когда Эрен коснулся её руки — их она и пытается избежать. С тем же упрямством, с которым раньше к ним шла. Она теперь готова на всё, чтобы Леви держался от неё подальше. Теперь у неё есть безупречное знание о себе самой, и с ним не поспорить. Теперь у неё есть вина перед ним, с которой спорить тоже сложно после всего, что она узнала от Основателя, что увидела в чужих воспоминаний и чужой голове. Ей хочется, чтобы Леви Аккерман держался от неё подальше, потому что она не хочет быть виноватой в его судьбе. Она вся не должна иметь к нему никакого отношения — с самого начала не должна была, а теперь приходится рушить связи, чтобы убедить кого-то, что нет нужды в чужих секретах. «Вот, смотри, он не имеет ко мне никакого отношения. Я не такая, как мои предки. Заканчивай с привязанностями», — говорит Хистория. А кому — не знает. Видимо, кому-то, с кем никак не получается договориться, кому-то, кто сильнее и кто знает лучше. Кому-то, кто заставляет их с Леви всё время натыкаться друг на друга, физически или мыслями. И что бы она ни сделала теперь, всё бесполезно. Потому что всё меняется. Меняется вовсе не так, как задумывала Хистория, не так, как она желала (во всяком случае, не то желание она за собой признаёт). Эта дистанция между ними почему-то не обрастает холодом и отчуждённостью, но будто придаёт вес её фигуре, её королевскому мнению. Леви словно бы более уважителен с ней, словно слушает её решения, словно не спорит больше. И все эти ритуалы, поклоны, обращения по титулу, кажется Хистории, доставляют ему если не удовольствие, то удовлетворение. Ему будто бы принципиально, что она теперь другая, и он хочет подчеркнуть, что она не та Криста, которую он знал. Хистория догадывается почему, даже если ей тяжело это признавать: она узнаёт тот взгляд, которым Леви иногда на неё смотрит. На неё так уже смотрели, она и сама так смотрела однажды. На него. Он больше не видит маленькую девочку, которую растил для чего-то лучшего, а вырастил — для себя. Он видит то же самое, что она однажды разглядела в нём; зрачки его расширяются, стоит ей оказаться в поле его зрения, и молчит он по-особенному многозначительно. Так же, как однажды молчала и она. И она хочет, чтобы эта догадка ничем в ней не откликалась, чтобы позволяла оставаться всё такой же нацеленной на будущее, всё такой же равнодушной, всё той же, кто решила быть королевой из-за долга перед народом, а не ради благополучия одного человека. Хистория хочет оставаться сильной, но этот взгляд мешает даже дышать. В нём всё то, что она никогда не сможет просто перешагнуть: наряду со всеми её самыми сокровенными желаниями, самыми смелыми мечтами в нём ещё бесконечный стыд и вина за то, о чём Леви даже не подозревает, а она знает с той уверенностью, будто сделала это сама, а не подсмотрела за кем-то из предков. Как ему сказать, что его паршивая судьба — её вина; что его сила, из-за которой он похоронил всех, кого любил, а сам до сих пор жив — её вина; что само его существование — её вина? Как сказать и не разрушить всё то человеческое, что в нём ещё оставила эта война? И как сказать ему, что всё, что их связывает, вероятно, такое же искусственное, как и те знания о мире, что были у них до Шиганшины: что встретиться им было суждено с самого начала; что у него никогда не было выбора; что то, что, как ему кажется, он к ней испытывает, такое же поддельное, как и её корона. Как сказать, и не убить всё человеческое в себе? Хистория не знает. А даже если бы и подобрала слова, даже если бы получила самый удивительный, самый невероятный, самый неожиданный ответ из возможных, всё равно не смогла бы решить, что делать с этим теперь. Теперь, когда у неё другой путь. Теперь, когда всё решено. Теперь, когда она в любом случае не сможет спасти Леви. Потому что теперь Хистория знает кое-что ещё: она будет той, кто однажды отдаст ему приказ умереть. Как это делал Эрвин, она не понимает.