Какие рёбра, таковы и Евы

Леви с самого начала не нравился пастор Ник. Мутный тип с удивительно крепким для фанатика хребтом — что может быть хуже? Аккерман не ждал от него ничего доброго, был готов к любой подлости, с желанием Ханджи приобщить пастора к Легиону был не согласен, но кто ж его спросил? Всё, что оставалось Леви — смотреть в оба и быть готовым. И он был. Но всё равно ощутил, как земля ушла из-под ног, когда Ник назвал имя Кристы. «Девочки, которая хранит тайну Стен, сама того не зная». Леви, сознательно предпочитавший не реагировать на некоторые связанные с Кристой мелочи, тем не менее всегда был уверен, что неведения в Ленц отродясь не водилось. Она для этого через слишком многое прошла — все иллюзии должен был развеять Кенни, все заблуждения — его тяжёлая рука. Поэтому, как только пастор Ник припомнил имя Криста Ленц, Леви сделалось физически тошно: если девчонка и оберегала какую-то там тайну, свою, чужую или самого мироздания, делала она это по собственному выбору. Как и всё прочее в своей жизни. От этой неожиданности было неприятно. Леви ощутил себя как нечто среднее между обманутым родителем, чья дочь путалась с разного рода негодяями за деньги, братом, который вдруг понял, что его обожаемая сестра давно уже выросла из-под опеки, и очень озадаченным супругом, чья жена вдруг сбежала с любовником, прихватив напоследок все сбережения. Это было странное чувство. Но его привязка к девчонке с самого начала была не совсем здоровой, поэтому Леви предпочёл не разбирать это поганое ощущение на составляющее. Компонентов было достаточно, чтобы расшатать чьи угодно нервы, а Леви терять самообладание в такой паршивой ситуации никак было нельзя. К тому же, подтверждение словам пастора только предстояло получить, и если вдруг Криста действительно охраняла какой-то секрет… Впрочем, эту мысль он ничем оправдать не мог. Только собственной близорукостью. Что для самого Аккермана, привыкшего оставаться настороже, было совершенно непростительно. Если девчонка сознательно ввела его и весь Легион в заблуждение, если она угрожала теперь срыву их миссии, если само её существование, как и существование Стен, было не на руку человечеству, разобраться с этим предстояло не Культу, не королю и даже не Смиту. А тому, кто всё начал — ему. Леви опёрся на не до конца зажившую ногу, стиснул зубы. Ханджи глядела на него так же непонимающе, потеряно — видимо, не он один пропустил важное мимо носа. Но у Ханджи было оправдание: она была блаженной. К тому же, не она девчонку растила. У здравомыслящего Леви такой роскоши не было. И теперь всё, что он мог, пнуть троих торопящихся новобранцев, чтобы они связались с Кристой. Он бы сам пошёл, но с его травмой только бы всех задержал. Поэтому всё, что Аккерману осталось — схватить пастора за шкирку, отвести в город и постараться вытрясти из него хоть крупицу информации. И ждать, ждать бесконечно, пока на Стену не прибудет Смит, пока не раскачается Пиксис, пока взмыленный, совершенно неадекватный боец гарнизона не вернётся с донесением настолько абсурдным, что даже Леви было бы впору расхохотаться. Трое титанов, мать его! Ещё трое: долбанутая девка Имир, скользкий Браун и этот верзила Хубер. Включая Йегера, четверо на один набор, и все по душу Легиона. Потому что Криста, разумеется. Или кем она там теперь была? Кем бы ни была, Леви совершенно искренне винил девчонку во всём этом абсурде и не сомневался: не будь её там, они бы так не подобрались. У этой соплячки был талант влипать по самые бёдра. Он должен был знать, как только увидел Брауна, должен был поверить интуиции, но Криста смотрела так укоряюще, что Леви усомнился. Смотрела, как будто хотела сказать «ты ведь так его не жалуешь только из-за меня?» Будь она неладна! Ему следовало знать лучше. И не глядеть сквозь пальцы, только потому что он «знал» Кристу Ленц. Ночная атака, смерть двоих лейтенантов, похищение Йегера, паника по поводу прорванной стены, Ханджи в отключке. Эрвин тоже не делал его жизнь проще: когда командор возвратился без руки, остальные беды и загадка имени Кристы ушли на второй план. Беспорядки в городе, падение Розы, новости из Рагако — для проблем пальцев двух рук не хватило бы. Больше всего Леви бесило, что всё это происходило без него: ситуация ускользала из-под контроля, а он ничего не мог с этим поделать. Быть рядом с Эрвином, когда он ему бы пригодился, не получилось, вернуть пацана без жертв не вышло, добыть хоть какую-то информацию от троицы Титанов — тем более. После того, как Криста, совсем слетев с катушек, устроила ему испытание на умение остаться вменяемым во всём этом хаосе (когда она на него набросилась со своим глупым детским поцелуем совершенно не ко времени, Леви запоздало стало стыдно от того, что он ничего с этим не сделал, пустил на самотёк, позволил её идиотскому увлечению расти вместе с ней), Леви пришлось взять всё в свои руки. Потому что Эрвин был не в состоянии, а у Ханджи в кой это веке случилась физическая травма её и без того больной головы. Он попытался убить двух зайцев одним выстрелом: решить проблему с безопасностью и взять неуправляемую девчонку под контроль. Присмотреть за Эреном, держать Кристу поближе к себе — единственное, что пришло ему в голову. Видят небеса, он больше не хотел никаких отрядов, не хотел прямых подчинённых, но собрал себе новую семёрку из кучки зелёных юнцов и девчонки, о которой, видимо, совсем ничего не знал. На его беду, с отрядом, спрятавшимся в горах, у него было время познакомиться поближе. В отдельно взятом случае Кристы Ленц — заново.

***

Всё двигалось слишком быстро, а со смертью пастора Ника начало вращаться так, что даже у привыкшего к стремительности Леви кружилась голова. — Его убила Военная Полиция, ведь так? — спросила Хистория прежде, чем Ханджи удалось закончить рассказ. Эта новая версия соплячки была удивительно проницательна, явно знала больше, чем показывала, и отказывалась говорить со всеми, включая и самого Аккермана. Леви предложил стукнуть её разок, чтобы вразумить, — о, какую ответственность за этот немыслимый прокол он ощущал! — но Эрвин не позволил. Сказал, что Хистория должна быть им союзницей. Всё то негодование, оскорблённое доверие, разрушенная связь — всё кипело в Леви, он малодушно хотел отомстить. Он всегда мстил обидчикам, и Кристе спускать ничего не собирался. Напротив: он знал её, и потому, что сам вырастил, требовал от неё больше. Но не мог получить даже правды. — В этой смерти виновата я, — сказала Зои. — Нет, я, — торговалась Хистория. — Какая, к чертям, разница, кто виноват? — вклинился Леви и не взглянул на девчонку. Ему было мерзко. — Важно только то, что пастор не раскололся и его убийца не знает, что мы следим за семьёй Райсс, — сказал он так, будто лично не следил за «семьёй Райсс» предыдущие годы. — Кто знает, кто там следующий помрёт, пока мы пытаемся докопаться до правды. Хистория дёрнулась на своём стуле, — он специально усадил её напротив, чтобы обзор был лучше, — стыдливо поморщилась, и Аккерман мысленно поблагодарил пастора за такую своевременную смерть. Его циничная манипуляция стоила того: после он впервые услышал правду о той, кого «хорошо» знал последние семь лет. — А потом меня забрал Кенни, — в завершении своего банально-грустного рассказа сказала Хистория специально для него, потому что кроме Ханджи, пожалуй, больше никто в комнате про Кенни не знал. Леви потребовал деталей, и отряд взглянул на него так, будто это он был самым жестоким человеком в комнате. Это не им приходилось делить крышу с той, кого Леви с каждой секундой хотелось задушить всё больше. Никакой информации, помимо официальной истории, ему Хистория предоставлять не собиралась. Даже извиняться не собиралась, не то что объясняться. Леви всегда уважал чужое право на личное пространство, но, видимо, его псевдо-родительское чувство к девчонке было слишком сильно, он слишком долго её опекал, чтобы уважительно и бесстрастно относиться к её выбору, чтобы признать за ней те же права, что и за остальными. Криста, может, поменяла имя и биографию, но для него была всё той же соплячкой, которую он совершенно искренне пытался уберечь от ошибок и глупых выборов, за которую поручился перед Эдной, к которой единственной, не считая боевых товарищей, проникся доверием, насколько может взрослый человек доверять ребёнку. Криста не считала всё это достаточным основанием, чтобы объясниться с ним, а Леви в свою очередь не собирался потакать её капризам. Легиону нужна была информация, и Аккерман собирался её получить, даже если бы пришлось привязать Кристу к стулу и пытать. Леви предполагал, что ему хватит решимости, но у него был приказ от Эрвина «быть помягче», поэтому вместо решительных действий его срывало на «безадресную ругань» и бесконечные нотации Йегеру. Как будто он когда-то читал кому-то морали. Убить хотелось всех. И никого. Но Леви был в каком-то смысле благодарен девчонке за такое вероломство. Всё то, о чём он забыл за время, проведённое в Легионе, всё то, что игнорировал последние семь лет, все правила Кенни, все законы внешнего мира, вернулось к нему необыкновенно остро. Он отчётливо вспомнил, что жизнь в Стенах — помойка, жизнь за Стенами — ад. Он вспомнил, насколько ему не хотелось жить во всём этом. Вспомнил, почему хотел всё это поменять, за что сражался до появления Эрвина, до его целей. Всё то, что однажды хотел изменить. Стоило ли всегда полагаться лишь на одного Смита? В своей вере в этого человека Леви не сомневался — Эрвин был рождён для великих дел и великим стал. Но у них всегда был разный подход, у них всегда были разные цели. Эрвин хотел знать правду, Леви нужна была свобода. И то, что их пути однажды пересеклись, было таким же великим благом, как и трагедией. Ради Смита и его целей привыкший ни от кого не зависеть Леви стал удобным, идеально заточенным инструментом. Но Аккерман слишком долго существовал своей головой и жил своей волей, чтобы стать просто марионеткой в великом плане Эрвина. Партнёрами они не были, а если и становились на короткие моменты, то совершенно точно не равнозначными. И пусть Аккерман никогда не стремился командовать парадом, пусть он был лишь инструментом, но инструментом, у которого были собственная воля, сила и желание. Он наконец-то вспомнил об этом. Он так долго был привязан к чужой войне, так всепоглощающе предан оптимистическим мечтам Эрвина, что, кажется, утратил способность сомневаться в Смите, а вместе с этим — и себя немного. Того Леви Аккермана, который хотел выбраться из Подземного Города ради чего-то большего. И этим большим не была война. Уж точно не она. Задирая голову к небесам у той ямы, которую они с Изабель отыскали, Леви мечтал о жизни. Он думал о мире, свободе и будущем. Может, если глупость Кристы заставила его вспомнить эту простую истину, для чего-то она всё-таки была нужна.

***

Леви недоставало важной информации. Ему казалось, он заслужил знать всё: не сухие факты, не пересказ биографии, а то, что Хистория была намерена делать со всплывшей правдой. Не то, кем она себя считала, а то, кем она была. Он хотел знать, чтобы окончательно откреститься от этой навязанной связи. Будто считал, что если они добудут информацию про Райссов и Стены, то девчонка сама собой исчезнет из его жизни, что ответственность за неё спадёт с его плеч. — Если ты знаешь, что-то ещё — говори, — Леви тряхнул её за воротник для пущего эффекта. Эрвин только что раскрыл им глаза: Райссы не были обычными дворянами, они являлись тайными правителями Стен. То, как скуксилась Хистория, не оставило ему сомнений — она подозревала. Видимо, она не доверяла ему достаточно, чтобы поделиться этой информацией. Или хоть какой-нибудь информацией: она просто легкомысленно позволила ему заблуждаться. Приравняла ко всем прочим, хотя Аккерман привык считать себя кем-то особенным — она сама его приучила так считать. Леви сделалось так противно, так зло, что он применил к ней физическую силу. Хистория осела на пол, но на него не взглянула. — Это опасно для всех. И для тебя тоже, — упрямо повторила она в шестой, что ли, раз. — Да ты шутишь, соплячка! — последний раз он так злился на того Титана, который убил Изабель и Фарлана. Титана он порубил, а в случае Хистории сдержался еле-еле. Но был на самой грани срыва. — Я никогда не подвергну тебя опасности, — мелодраматично выплюнула Хистория и глянула так, что у него в голове стрельнуло. Зацепилась за услужливо протянутую Эрвином руку и поднялась. — Сперва я знала только, что моё имя Хистория Райсс, и что мне нельзя приближаться к Культу Стен. Поэтому я сбежала из того приюта, в который вы пытались меня засунуть. Потом я стала пытаться узнать, кто такие Райссы и что они скрывают. У меня были подозрения, но не было ни доказательств, ни уверенности, что они тайные правители Стен. Иначе бы я давно уже… — Что? — Леви сделал шаг, Хистория отступила, столкнувшись со стеной. — Ничего. «Действовала, воспользовалась бы этим», — было написано на её лице. Леви не понимал, как, зачем и ради кого, он не знал того, о чём никогда не спрашивал. А теперь на важные вопросы его Хистория не хотела отвечать. Она вообще не хотела с ним разговаривать. То, что удалось вытянуть из неё хотя бы это признание, было заслугой Смита. — Ты понимаешь, что для нас значит эта информация? — спросил Эрвин, и девчонка взглянула на него как-то обиженно. Наверное, её оскорбляла невысокая оценка её умственных способностей. С точки зрения Леви, она была редкостной дурой. — Она значит, что я могу стать правителем этой страны. — Хистория… — почти что улыбнулся Смит, но Леви вмешался прежде, чем эта его почти улыбка обернулась бедой. Вмешался просто на инстинктах — не отвык ещё от этой проклятой опеки. — Ты же понимаешь, что это значит добровольно запереть себя в четырёх стенах? — прозвучало так, как будто он действительно всё ещё беспокоился о её благополучии, о её свободе, о её будущем. Леви перефразировал. — Эта роль не для маленьких глупеньких девочек. На провокацию Хистория не среагировала, наглядно демонстрируя, что она давно уже не была ни маленькой, ни глупенькой. Хотя выражение на её лице читалось довольно однозначно: «Ну и мудак же ты, Аккерман». — Это не роль. Это моя судьба. Какой бы дерьмовой ни была. Я должна. Я хочу. Я так решила, — в упрямстве Хистория не уступала Кристе. Только бесила куда сильнее. — И что же ты намерена делать с титулом, Хистория? — Смит опустился на стул, словно вёл очень важные переговоры, а не беседовал с соплячкой, которую он однажды разговорил при помощи упаковки печенья. Эрвин в таких вопросах всегда адаптировался куда быстрее Леви. К этой Хистории привыкнуть ему тоже не составило труда. Впрочем, он всегда видел в ней что-то своё, чего Леви никогда рассмотреть не мог. Эрвин не ценил людскую жизнь беспрекословно, а потому смотрел на вещи здраво, цинично, трезво. — Всё, что потребуется, — отозвалась та и скопировала его жесты и позу. — Эрвин, сделай меня королевой. Леви придумал считалку, потому что не мог решить, кого из двоих собирался убить первым.

***

— Эрвин, этот план… — Леви отложил бумаги, несколько озадаченно взглянул на командора. Всё это было слишком сложно: люди, по сравнению с тупыми гигантами, были слишком сложными. Леви не было разницы против кого сражаться, если имелись приказы и цели, в конце концов, его не смущала роль убийцы-психопата, но материи вдруг стали тоньше, а мораль — более спорной. Они больше не сражались против абстрактного врага — они боролись с себе подобными. С теми, кого ещё недавно защищали. С человечеством. Пусть ничего человеческого в этих власть имущих мешках дерьма и не было. Этой мыслью Леви оправдывался в те редкие моменты, когда нуждался в оправданиях. — Кри… Хистория будет упрямиться. План подвергал опасности всех из 104-го, особенно Эрена, а Аккерману казалось, что Хистория не согласится подвергать Эрена опасности. — Она сама его предложила. Ошибаться у него вошло в привычку. — Я совсем не понимаю эту девку, — признался Леви, который больше не звал её «соплячка». Он вообще старался избавиться от всего личного. — А я, кажется, понимаю слишком хорошо, — хмыкнул Эрвин так, будто его только что озарило. Леви давно уловил сходство, но решил не комментировать. — Если ты беспокоишься, мы его немного модифицируем. Эрвин так давно не признавал в Леви человеческого, что Аккерман даже немного удивился — он успел забыть, что у Смита талант видеть любого насквозь. — Оставляй, как есть, — уверенно отозвался Леви, готовый рискнуть Хисторией. Кажется, Смит ему не поверил.

***

— Ого, оба щенка здесь. Как это вы до сих пор не сдохли? Хотя, в тебе, парень, я не сомневался, а вот на девчонку бы точно не поставил. Леви дёрнулся вперёд просто потому, что разум застлала пелена чистого безумия. Кенни, живой, ухмыляющийся, привилегированный до костей и обвешанный опасным оружием до зубов, был перед ним. Стоял на крыше соседнего дома, глазел на них, как ни в чём не бывало. И хотя это был их план, привести полицейских прямо к разведке, разыграть сопротивление, чтобы затем через них отследить Райсса, выудить из него всю информацию, появление этого Аккермана никто не предвидел. Леви и подавно оказался не готов к такому развитию событий. Но в себя его привёл свист и отчаянный выдох Хистории по левую руку — нож, воткнувшийся в крышу у самого сапога Потрошителя, заставил того немного переоценить позицию. Кенни хмыкнул и перевёл взгляд с Леви на неё. У Хистории дёрнулись плечи. Леви думал, что и от страха, и от прошлого, и от необходимости быть жертвой она отучилась, но за всё это, всколыхнувшееся в ней, девчонку не винил. — Славный трюк, девочка, — улыбнулся Кенни. — В цирк иди. То, что старик испытывал к девочке по имени Криста, отчётливо читалось на его лице: толика любопытства и океан пренебрежения. Леви знал, что таким взглядом его бывший наставник смотрит на 99 процентов людей. Криста для него не была особенной — он бросил её потому, что она не была особенной. Та польза, которую он когда-то извлекал из её существования, сделалась неощутимой, и её жизнь перестала иметь значение. Просто потому, что однажды Кенни Аккерман так решил. Он решил, что заберёт девочку, чью мать убил у неё на глазах, к себе, а затем решил, что он бросит сообщницу, которую воспитал, чтобы сбежать от разведки. Леви было тошно от этого человека. И та параллель, что проскочила в его голове, только усилила тошноту: он сам однажды решил, что поможет девчонке, в которой узнал себя, он сам решил, что не будет иметь с ней ничего общего, как только она перестала быть удобной, знакомой и привычной. — Ладно, в другой раз семейные посиделки устроим. Эй, разведчики, девчонку и пацана отдайте, и можете валить на все четыре стороны. Леви стрельнул глазами в сторону Эрена — в том, что пацан окажется замешан во всём этом, они со Смитом не сомневались. Они пока что не знали, зачем Йегер понадобился Роду, но точно так же, как заранее собранная Хисторией информация помогла им определить план действий, мозаика должна была сложиться, если бы всё пришло в движение. Правду они могли выяснить, только убедив Райсса в собственном бессилии, потому Легион с самого начала планировал проиграть. Этот проигрыш должен был служить отвлечением и в итоге привести не только к истине, но и к военному перевороту. Эрвин в столице должен был вскрыть оболочку мира для всей страны. А дальше дело было бы за Хисторией, которая не возражала сесть на трон. Даже настаивала, что там ей самое место. Чёрт знает, почему. План был неплохой, и, судя по собранной информации, вполне бы мог стать удачным. Но тогда в этом примерном плане не было Кенни Потрошителя, его появление ни Эрвин, ни Хистория, ни сам Леви не учли. Его не существовало для них уже долгие годы, он был легендой, и как любая легенда, он со временем забылся. Теперь же его предложение было слишком щедрым: как будто кто-то бы позволил им уйти. Они прекрасно знали, на что шли, когда готовили этот план. Точнее, им казалось, что знали — если что-то в этом мире могло удивить Леви, то внезапное появление Кенни Аккермана точно было этой вещью. План усложнялся на глазах. И Леви не до конца знал, что с этим делать. Решил пока что подыгрывать старому раскладу, изображать неведение. — Сдать кому? На кого ты работаешь, Кенни? — Ты, щенок, дерзкий как обычно. Не видишь, вы не в том положении, чтобы вопросы задавать? — И то верно, — Леви согласно кивнул и потянулся к лезвию. — Даже не думай, парень, — рявкнул Кенни и наставил на них оружие. Расклад был хуже некуда, а варианты таяли на глазах. — Я знаю твои приёмчики, большинство из них мои, и девочка недалёко ушла. Слыхал, вы ребята наученные, опасные. Не дёргайтесь. — Да, научились, — выплюнула Хистория, нырнула перед Леви, прекрасно понимая, что в неё стрелять полицейские не будут, — не тот приказ, — и тут же дала сигнал. Разведка ждала: пока Леви с Хисторией и Эреном светились на крыше, им удалось устроить полицейским хотя бы подобие засады. Они не медлили: Микаса вырубила двоих за полтора движения, Саша избавилась ещё от парочки метким выстрелом, Жан замешкался. Это дало Леви целую секунду, чтобы подумать, прикинуть и оценить шансы. Он столкнул двоих новобранцев с крыши в удобно припаркованную повозку, вырубил Йегера, чтобы не вздумал возмущаться и устраивать сцен, и натянул на Хисторию капюшон накидки. — Бери вожжи, — велел он. — Леви, ты что творишь? Это не по плану! — крикнула девушка, но приказ выполнила по инерции. — По плану. Просто по другому. Хистория подняла на него взгляд, негодующий и вопросительный, словно была уверена, что её план был лучшим и единственно верным, словно всё ещё верила, что он передумает. А ещё так, словно сомневалась в правдивости его слов: считала, что он стал бы рисковать миссией, чтобы спасти ей жизнь. Леви в этот раз не был уверен, чем было продиктовано его решение. К счастью, ему не пришлось копать так глубоко — Эрвин уже подумал о любом оправдании за него. Кажется, Смит впервые на его памяти изобрёл для него запасной план, усомнившись, что подчиненный выполнит приказ без накладок. Сказал: «Хочешь, придумаем что-то более безопасное?» Более безопасное по Эрвину означало и менее эффективное, а Леви хотел, чтобы все быстрее закончилось. И ещё он верил до последнего, что Эрвин окажется не прав со всеми своими предосторожностями. Но теперь был благодарен командору за предусмотрительное разрешение действовать по ситуации. Что именно это была за ситуация, Леви не знал. Страшный кошмар из его детства сбылся в реальности, заявился с тем отрядом полицейских, который разыскивал Хисторию и Эрена. Из-за Кенни всё оказалось куда сложнее и чуть более личным. Леви не мог с уверенность сказать, что чувствовала Хистория по этому поводу, но у него самого немного снесло крышу. Снова повстречавшись с ним лицом к лицу, вспомнив весь свой прошлый опыт, почувствовав исходящую от него опасность каждой клеточкой своего существа, Леви передумал: мгновенно забыл, что последний месяц был готов испепелить девчонку взглядом, решил, что лучше сорвёт эту операцию, чем отдаст Эрена и Хисторию этому психопату. Особенно Хисторию. Опять. Эрвин бы понял — на такой случай у них была припасена стратегия, чуть более сложная, чуть более долгая, но тоже рабочая. Впрочем, когда сражение перестало быть блефом, оказалось, что вытащить новобранцев из передряги не так уж и просто: милостью Кенни и его солдат реализовывать пришлось всё же старую стратегию. Повозку с Хисторией и Эреном подчинённые Кенни угнали на раз-два, и сил разведки не хватило, чтобы им помешать. Леви, мысленно приказав себе не дёргаться, прокусил губу, чтобы остаться вменяемым, и остановил Микасу только какой-то магией, хотя сам чуть не рванул вслед за угнанной повозкой, по инерции. Он до сих пор не мог считать девчонку взрослой, никак не мог поверить, что она знает, что делает. Что она будет в безопасности. Он дал чёртово обещание умирающей женщине — он сделал слишком много, чтобы не считать, что это обещание стало его частью, даже когда уже почти убедил себя, что ничего больше Кристе не должен. — Стой, Аккерман! — рявкнул Леви и схватил Микасу поперёк туловища. — Мы их найдём. И Микаса ему поверила, видимо прочитав в глазах ту же решимость, что жила в ней. — Как? — По хлебным крошкам. Всё, кроме мыслей Леви, было под контролем.

***

То, как обернулось дело, напрягало Леви, но сути не меняло: до Райсса они добрались, как и планировали. Нужно было только решить проблему Кенни — ту проблему, которую Леви носил в себе с тех пор, как был глупым пацаном. Ту проблему, в решении которой он был не уверен. В конце концов, это была проблема его жизни, его происхождения, его наследия. Это была проблема родства. И точно так же это была проблема одной маленькой девочки, за судьбу которой Леви хотел отомстить всей душой. Девочка эта была слишком дорога ему, чтобы исключить её из этого уравнения. Он ждал этого столкновения, хотя никогда не был уверен, что однажды ещё раз пересечётся с Кенни. А Потрошитель будто бы всегда был в курсе. Он словно следил за ним: он до сих пор знал, на что его бывший воспитанник способен, он безошибочно знал, на какие точки давить. — Знаешь, зачем я забрал девчонку? — ухмыльнулся Кенни, когда Легион настиг их в пещере под разрушенной церковью. Леви посоветовал ему заткнуться и едва уклонился от пули. Его бездушные мотивы были капитану ясны: Кенни знал тайну её происхождения, потому и забрал. Он хотел извлечь из этого какую-то извращённую выгоду — в этом была сама его суть. И слушать этот рассказ у Леви не было душевных сил. Он хотел рвать и метать, хотел стереть наглую ухмылку с лица старика и размозжить его черепушку о стену пещеры. Он хотел, чтобы ему наконец-то дали ответы: он хотел знать, кто он такой, и хотел сделать всё, чтобы никогда от чужого имени не зависеть. Он хотел правды, и сражался за неё так же остервенело, как когда-то давно сражался за собственную свободу. И он победил. — Знаешь, почему я избавился от девчонки? — устало спросил Кенни, облокотившись на старый дуб на краю того обрыва, что собственным гигантским телом прокопал Род Райсс. — Потому что слабачью в этом мире долго не жить. Она не сможет. Ты б не возлагал на неё особые надежды, щенок. Понимаю, сложно — с Райссами всегда сложно. Но головную боль можно пережить, а жизнь в дерьме того не стоит. Не связывайся с ней, парень. Бросай это, пока не поздно, — «Я же бросил. И ты сможешь», — говорила его ухмылка. — Ты со своими советами опоздал лет на семь, — не поменявшись в лице, отозвался Леви так ровно, как только мог. Ему не хотелось цепляться к словам Кенни, хоть он не понимал половину того бреда, что выплёвывал старик — у Леви были и более важные вопросы. — Ну, полагаю, это семейное. Я тоже не удержался. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Я передам Кристе твои извинения, — Леви мысленно укорил себя, что до сих пор не приучился звать её по настоящему имени. От прошлого было так сложно отделаться. — А я не извиняюсь, щенок. Просить прощения — худшее, что можно делать перед смертью. Перечёркивает все достижения, — просипел Кенни и впихнул ему в руки колбу с раствором из запасов Рода. Леви успел только выяснить, кем Потрошителю приходилась Кушель, но извинений так и не услышал. Старик извиняться не привык и имел это в виду. Леви мог его понять: он перед смертью тоже не собирался извиняться. Раньше он просто надеялся, что не будет, за что. Теперь знал, что никаких его извинений ни одному Богу не хватит.

***

То утро, когда Хистория Райсс впервые заявила о себе, как о правительнице Стен, Леви помнил смутно. Мог припомнить только, что они долго спорили, стоя на Стене, аккурат перед огромной и мерзкой расплывающейся тушей Рода, что будущей королеве не стоит вступать в бой. Хистория крепила ремни УПМ и не слушала его доводов. Леви схватил её за подбородок, заставил поднять на него взгляд, приказал оставаться в запасе. Эрвин, появившийся как нельзя не кстати, глянул на них обоих с высоты своего роста и отменил этот приказ: сказал, что если Хистория лично убьёт Титана, это может впечатлить народ. Учитывая, что будущей королеве неплохо было бы получить поддержку поданных, а Ханджи — побольше информации, это был выигрышный вариант. Аккерману этот единый фронт было не пересилить — в единодушии Эрвина и Хистории он остался в меньшинстве. Тогда всех их решения сошлись в одной точке: Легион получил желаемую свободу, Хистория стала королевой. А Леви даже не мог припомнить, о чём думал тогда, когда девчонка убеждала свою первую публику в своём новом титуле. Он по инерции сжимал клинки в руках и даже отдал несколько мелких приказов, но до самого вечера находился в неясном трансе свалившегося осознания. Он сдержал данное когда-то давно обещание: Кристе Ленц всё-таки не пришлось умирать солдатом. А к судьбе Хистории Райсс он отношения не имел. Вопреки собственным убеждениям, Леви не ощутил, что с плеч сняли груз. Он так привык к этой странной, сложной, неудобной ответственности, что она со временем стала просто частью его жизни, его самого — не тем тяжёлым бременем, которым он иногда её представлял. Криста Ленц была головной болью, но Леви её отчётливо не хватало. И всё-таки с этой потерей он мог бы смириться: терять Кристу было не тем же самым, что отдавать её смерти. Проиграть Кристу Хистории значило обезопасить её хоть сколько-нибудь. И наконец-то принять её самостоятельный выбор — тоже. Но Леви не любил оставлять вещи недоделанными. Ему всегда требовалась точка. Ему казалось, он знал, чем завершить эту историю. — Он мёртв, — когда они нечаянно столкнулись в лагере вечером, сказал Леви, имея в виду Кенни Аккермана. — Он мёртв, — позволив ему поймать себя за локоть, отозвалась Хистория, имея в виду Рода Райсса. Они глядели друг на друга, как далёкие родственники на похоронах единственного, кто их связывал. Кругом суетились солдаты, горели огни, а Леви было дело только до того, какую фразу скажет ему Хистория следующей. Она молчала. Всё прошлое было мертво, и Леви не знал, что делать с настоящим.

***

Когда Леви впервые увидел Хисторию после церемонии коронации (не той показной, которую они устроили месяц назад на эшафоте, а настоящей, торжественной), она спускалась с лестницы точно так же, как в тот день, когда он разговаривал с Эдной в последний раз. Только теперь ему были незнакомы ни её фигура, ни её поступь, ни величаво расправленные плечи. Теперь он её не знал — весь последний месяц он провёл с незнакомкой. Кристу Ленц он шпынял по всему двору за дерзость. Хисторию Райсс он, если когда-нибудь захотел бы шпынять, вряд ли бы даже его решимости и дерзости хватило. Королевская маска вросла в неё так плотно, что временами даже он верил, будто перед ним настоящая правительница, хотя лучше всех знал, насколько придуманная это роль. Ему было, с чем сравнивать. Но Хистория всё равно производила впечатление. Леви смотрел на эту давно знакомую девчонку, спускающуюся с помоста, и не узнавал ни её, ни своих чувств. Но у него всё равно случился острый приступ дежавю, когда Хистория протянула к нему руку, пусть теперь она тянулась не для того, чтобы услужливо забрать у него верхнюю одежду. Она тянулась, чтобы он поклонился, смирился с её выбором и признал в ней ту, кто был на голову выше. Леви ни с чем жизни не смирялся так просто, и когда мог бросить вызов судьбе — бросал. Но Хистория была делом заведомо проигрышным. Леви сражался с ней восемь лет, и так ничего и не выиграл. Он поклонился. Наконец-то между ними возникали ритуалы. Было самое время.