Кома

      Он опять это сделал. Опять подставился под удар. Опять поставил на кон все, желая наконец избавиться от вечных страданий, боли и одиночества. Но и в этот раз он проиграл. Крутанул лотерею жизни, и снова выпало пустое окошко. В который раз смерть не захотела забирать его грешную душу, оставляя мучиться на земле. Забавно, что даже ей она не нужна. На этот раз все обошлось комой. Видимо, сам Ками-сама решил наказать его за мысли о смерти и оставил бродить в непроглядной тьме. И если в реальной жизни можно было хоть как-то отвлечься, будь то миссия или бутылка саке, то здесь такие штуки не работали. Заслужил. Узнай бы кто-нибудь, что его голову с завидной регулярностью посещают подобные мысли, давно бы сдали в клинику для душевно больных. А что, отличный был бы заголовок. «Сенсация! Великий Копирующий выжил из ума!» — кричали бы все первые полосы газет. Далее шел бы длиннющий текст об опасности шизофрении у шиноби да его невеселая биография, написанная с особым трагизмом. Поэтому все, что ему оставалось, это прикидываться дружелюбным и расслабленным джонином, вечно читающим свои извращенные книжечки. Это была его внешняя оболочка, маска, которую он носил всегда. Никто не знал да и мало кто догадывался, что за ней скрывалась всепоглощающая боль. Боль от потери близких. Она никогда не сравниться с той, что получает тело во время сражений или пыток. Становясь шиноби, он понимал все риски данного выбора. Путь ниндзя априори предполагал смерть. Твою, твоих родных или врагов — все зависит от того, насколько сильным ты будешь. Сможешь ли защитить себя и своих близких? Если нет, ответ очевиден. Одиночество также было аргументом не в пользу жизни. Оно было прямо пропорционально связано с болью. У него не было семьи. Того, что, по идее, должно придавать жизни смысл. Естественно, в его жизни были девушки, а не парни, как полагали некоторые, но как бы Какаши не пытался построить более менее серьезные отношения, все заканчивалось только разочарованием. Да и не очень-то он пытался. Ну, если говорить совсем честно, то Хатаке не хотел связывать ни с кем жизнь. Ни с кем, кроме нее. Но он раз и навсегда запретил себе думать о ней. Но сердцу, в отличии от мозга и тела, приказывать было нельзя. Их отношения были невозможны. Он ее учитель, она его ученица. Разница в возрасте. Страшно было бы представить, как на это отреагировала общественность. Начались бы пересуды, перешептывания, презрение. За себя Какаши не боялся, ведь, что может быть хуже того, что он пережил. Он боялся за нее. Для Сакуры бы все это обернулось настоящим кошмаром. От нее бы отвернулись родители, друзья, Саске, в конце концов. Потерять уважение и любовь стольких ради него одного? Нет уж, он не мог этого допустить да и она бы ни за что его не полюбила. Разве нужен ей без пяти минут самоубийца с израненным горем сердцем? Она достойна большего. Этой милой, смелой и умной куноичи с волосами цвета джеральдина не достойн даже чертов Саске, который изрядно изранил ее сердце. Как же хотелось его убить, когда он раз за разом втыкал в этот чувственный трепетный орган кунай за кунаем своим темным, ничего не выражающим взглядом, холодными колкими словами, что слетали с его никогда не улыбающихся губ. Как же хотелось прижать до боли в руках к себе Сакуру, когда Саске в очередной раз отталкивал ее от себя. Прижать и никогда не отпускать. Но все, что он мог сделать, это потрепать по розовой макушке и сказать, что все хорошо. Ками-сама, как же он ненавидел себя в эти моменты. Он даже не успел понять, когда начал к ней что-то испытывать. Может, на войне, когда эта хрупкая, совсем еще девчонка, ирьенин так усердно спасала жизни? Когда сутками не вылезая из медицинского лагеря, она вливала остатки чакры и буквально доставала шиноби с того света. Или когда он впервые после войны увидел ее на городском празднике в честь победы? На ней тогда было прелестное терракотовое кимоно, с вышитыми на нем золотыми нитками двумя драконами, и платиновый фукуро-оби, что выгодно подчеркивал ее цвета розовой бегонии волосы. А может, на тренировках, когда красота ее лица соответствовала красоте ее отточенных движений? То, с какой точностью она наносила удары, ловко уворачивалась или метала оружие, заставляло сердце Какаши невольно замирать, а дыхание сбиваться. Порой это стоило ему победы. Видимо, все эти образы, все ее действия, слова, поступки медленно накапливались в сердце шиноби, заставляя влюбляться в нее с каждым разом все больше и больше. Сначала он думал, что это всего лишь восхищение его повзрослевшей ученицей, радость за ее победы и успехи. Оказалось, что нет. Осознание вылилось на голову ушатом холодной воды. Этого просто не может быть. Он не мог полюбить свою ученицу, своего товарища по команде, когда им выпадали совместные миссии, да и просто друга. Оказывается, мог. Старый извращенец. Как хорошо, что теперь вокруг тьма.

***

      Она нашла ее в собственном кабинете в больнице. Девушка устало стояла возле окна и смотрела на льющий за окном дождь. — Какаши-сенсей, до сих пор не очнулся, — тихо произнесла Сакура, сдерживая слезы. Цунаде за ее спиной недовольно поморщилась. Чего ей еще не хватало, так это комы будущего Хокаге. Опять этот дурак Какаши подставился под удар, защищая товарищей, когда можно было решить проблему по-другому. Будто специально… Она, конечно, знала о жертвенности Хатаке, но чтобы настолько? Это настораживало. Сенджу подошла к Сакуре и осторожно сжала ее плечо. Она прекрасно понимала состояние ученицы, ведь расстроена она была не просто как доктор, который не в силах спасти пациента, и даже ни как близкий друг. Здесь имело место быть чувство гораздо сильнее и глубже. Потеря возлюбленного или ее риск был знаком Сенджу как никому другому. Да, именно возлюбленного. Сакура никогда не рассказывала о своей любви к сенсею, но взгляд и румянец, выступающий на ее щеках, когда Копирующий находился рядом, говорили все за нее. Видел ли это он? А хотел ли? — Я применила уже столько техник, столько медицинских дзютцу, все, что мне известны, но… — она не удержалась и всхлипнула. — А технику Пяти печатей? — И её, — Сакура окончательно разрыдалась. Технику Пяти печатей использовали в самых крайних случаях. И если она срабатывала, то человек медленно, но поправлялся. Если же нет, вскоре умирал. Цунаде обняла девушку. Сакура прижалась в ответ, наконец-то давая полную волю слезам. Нет, она не может этого допустить. Она уже однажды потеряла Дана, девушка не должна повторить ее судьбу! Только не Сакура! — Пошли! — решительно сказала Пятая. — Нужно кое-что проверить, — в ее глазах блеснула уверенность.

***

      Какаши выглядел неважно. Он сильно похудел: щеки впали, острые ключицы выступили сильнее, а руки будто ослабли. Кожа побледнела, ярче выражая темные круги под глазами. Серый цвет волос и так никогда не был особо выразительным, а теперь потускнел окончательно. Дыхание было ровным, но Сакуре казалось, что оно с каждым разом становится все тише и тише. Цунаде уверенно подошла к кровати и положила руки на виски. Ладони засветились зеленым, а женщина прикрыла глаза и сосредоточилась. Она была обязана найти хоть какую-то зацепку. Хатаке Какаши был не из тех, кто быстро умирает. Девушка стояла поодаль,нервно вцепившись изножье кровати. Она верила в Цунаде-шишо, она была сильнее Сакуры, сильнее всех в мире ирьенинов. Она ее учитель, а значит, может все. Но прошло десять, пятнадцать, двадцать минут. Ничего. Цунаде все так же хмурила брови и периодически поджимала губы. Вдруг, Сакура услышала судорожный вздох и ладони засветились сильнее. Она что-то нашла? Какаши будет жить? — Сакура, подойди! — быстро скомандовала Цунаде, открыв глаза. — Посмотри на ромбовидный мозг, ну же! — с нетерпением проговорила Пятая на замешкавшегося ирьенина. — Что, что я должна тут увидеть? — спросила она, начиная диагностику. — Находи Варолиев мост. Нашла? — кивок, — Зайди с вентральной стороны в базиллярную борозду. Чувствуешь? — Какие-то отталкивающие импульсы? — с сомнением спросила Харуно. — И это может значить только одно… — Цунаде поджала губы. — …он сам не хочет просыпаться.