Некрасная Нешапочка

***

«Давным-давно в самых глубоких Облачных глубинах обитал юноша. Неизменно носил он белую ленту, расшитую облаками, потому так и звали его — «Белая ленточка». О красоте его, благонравии и добродетельности слагали короткие стихи, длинные поэмы, удивительные истории и даже порой неприличные частушки. Впрочем, последние, долетая до его ушей, неизменно вгоняли юношу в краску — порождая этим новую волну вдохновенной литературы. И вот, как-то раз шёл юноша по лесу, совсем один — а в лесу страшно: шорохи, шепоты, завывания, да и лютые мертвецы рычат так, что за три горы слышно. Шёл юноша и лишь крепче сжимал корзинку с пирожками, румяными, ароматными, накрытыми вышитым облаками полотенцем — не дай боги, остынут. То был гостинец для его любимой бабушки...»

Лань Сичэнь был воспитан, поэтому лишь молча вздохнул. Эту байку он слышал не единожды и не дважды, она была одной из самых популярных с его участием. Имён, разумеется, не упоминалось, но все, конечно же, понимали, о ком идёт речь. И для главного героя также не являлось тайной его, хм, «главное геройство». Ещё бы — первый в списке заклинателей своего поколения, один из двух Нефритов Гусу Лань, талантливейший заклинатель и наследник ордена — ну как об такого замечательного языки не почесать? Относительно правдивым в этой «сказке» был только первый абзац, относительно невинными — первые два. Дальше, начиная от третьего абзаца, в этой волшебной истории появлялся новый персонаж — Серый волк. И вот тут-то начиналось мракобесие известного характера. Когда Сичэнь впервые услышал эту «сказку» целиком, то пришёл в ужас, и разрываясь между стремлениями схватиться за голову или же за меч, в итоге всплеснул руками* и как-то совершенно неподобающе по-детски топнул ногой. Ванцзи, по случайности оказавшийся прямо напротив, едва заметно вздрогнул, виновато закаменел лицом и отошел с линии огня — так, на всякий случай. Кроме него никто ничего не заметил — и слава богам. С тех пор Лань Хуань повзрослел, успел послушать и повидать много чего неприятного, бесчеловечного и вместе с тем откровенно человеческого, так что всякие похабные книжонки теперь казались невиннейшей из забав. Но порой так хотелось выразить эмоции такими конструкциями, за которые в Облачных глубинах по голове, конечно, гладят. Розгой, а то и ферулой. Сичэнь всегда отважно сражался со своими демонами и всегда одерживал верх. Одержал и в этот раз — отвернулся от радостно разглагольствовавших крестьян, что были в изрядном подпитии, проверил в рукаве горшочек со снадобьем и двинулся дальше. ...Надо отдать должное народному фольклору, что-что, а природа там описывалась правдивей некуда. В лесу и правда было жутковато, действительно слышались непонятные шорохи, тихо шептались на ветру деревья, почти полная луна светила ярче любого заклинания и серебрила траву под ногами. Даже — и Лань Сичэнь невольно улыбнулся — лютый мертвец заревел, далеко, там, где, насколько было известно Сичэню, Ванцзи выгуливал младших адептов на ночной охоте. Словно в подтверждение его мыслей рёв нечисти резко оборвался на высшей точке. Увы, вместо горячих пирожков при Сичэне был всего лишь горшочек со снадобьем для дяди. Тот ушёл в вынужденное временное уединение после повреждения меридианов, полученного в ходе усмирения Бездонного омута неделю назад. Причём травма оказалась настолько зловредной, что Лань Цижэню пришлось покинуть Облачные глубины и уединиться в заповедном лесу, что недалеко от границы с землями ордена Цишань Вэнь: лес тот был славен своими целебными тысячелетними травами, один аромат которых помогал прояснить разум и исцелить тело, а также особой аурой, царившей под тенистой сенью — вот уже несколько веков ее благотворное влияние на циркуляцию ци не было секретом. Туда уходили больные с серьезным искажением ци, там медитировали отшельники, чтобы достичь просветления, там же, по слухам, можно было восстановить или улучшить золотое ядро — впрочем, слухи оставались слухами и основы под собой не имели: не было прецедентов. Орден Гусу Лань испокон веку тщательно оберегал этот лес. Не закрывал совсем — упаси боги, зачем, ведь каждый имеет право на исцеление и помощь. Адепты лишь следили за тем, чтобы не разбойничали, не рвали варварски и бездумно бесценные травы, не мусорили — в общем, не делали ничего, что недалекие люди обычно делают в лесах. Впрочем, ходили также и слухи, что лес вполне способен сам за себя постоять. И в отличие от слухов о золотом ядре, у этих были серьезные основания для возникновения. Особенностью леса было то, что сколько бы людей туда ни вошло, они никогда не пересекались друг с другом, если желали уединения. Если человек не хотел контактировать с внешним миром, то к нему даже почтовые голуби не могли долететь. Также, если кому-то надо было просто пройти через лес, всегда находились нужные тропы, ведущие насквозь. И разумеется, были люди, которые пытались воспользоваться этим из корыстных побуждений. Таких случаев было немного — все же к лесу изначально относились с уважением и опаской, — но каждый был запоминающимся. Головорез Гоудань, преследуемый тринадцатью кланами из числа вассалов Цишань Вэнь и Гусу Лань, который вознамерился скрыться в заповедном лесу — и спустя четверо суток своими ногами выбежал прямо на группу адептов из Гусу, пуская слюни и бессвязно умоляя спасти «от фиолетового тумана и лотосов, лотосов, лотосов». Внешне он был относительно цел, вот только количество крови на одежде этому не соответствовало. При ближайшем рассмотрении оказалось, что не соответствует ещё и количество пальцев на руках и ногах. И кое-где виднелись свежие заживающие следы от сдирания кожи — словно кто-то собрался провести линчи, но сжалился. Или же не захотел марать руки. Гоуданю вынесли приговор на суде и казнили милосердно — быстро и безболезненно, справедливо рассудив, что он своё уже получил. Существовал также некий Хун Ян, бывший глава одного из независимых малых орденов, сошедший со светлого пути и принёсший всю свою семью и подчиненных в жертву ради какого-то темного ритуала со смутным назначением и ещё более смутными последствиями. Его судьба была плачевнее — из леса его в таком же невменяемом состоянии вынесло на территорию Цишань Вэнь, а учитывая тамошние порядки, публичная страшная казнь не заставила себя долго ждать. Говорят, он до последнего нес бессмыслицу про «фиолетовые огни» — по крайней мере, пока стараниями палача не утратил возможность говорить вместе с нижней челюстью. Но самым громким и пугающим случаем была история с адептами Цишань Вэнь — вероятно, потому что была самой свежей, Лань Хуань сам был ее свидетелем. Эта история в корне изменила отношение к лесу. Он, хоть и был целиком на территории Гусу Лань, все же являлся пограничной землёй. Клан Вэнь неоднократно пытался оспорить эту территорию, клан Лань же всякий раз успешно нейтрализовал эти попытки. Цишань Вэнь притихли на какое-то время, но потом вдруг напали разом, без предупреждения, планируя, очевидно, взять числом и неожиданностью атаки и захватить Гусу Лань полностью. Однако, пересечь границу незаметно и быстро и при этом в обход леса не представлялось возможным, поэтому больше тысячи адептов поздним вечером вошло под тёмные кроны деревьев, снеся при этом пограничные посты Гусу Лань. Пограничники полегли все, но кое-кому удалось выпустить птицу с донесением в Облачные глубины. Лес осветился светом тысячи вэньских факелов — и погас. Говорили, что в какой-то момент небо над лесом ослепительно полыхнуло лиловым — и все стихло. Утром спешно вылетевшие заклинатели из Гусу могли поражённо наблюдать, как из леса, пошатываясь, нестройными рядами выходят потрепанные адепты Цишань Вэнь с потухшими глазами и пустыми лицами — все как один коротко стриженые, — и пешком удаляются в сторону Безночного города. Кто-то утверждал, что слышал тогда приглушённый отзвук флейты где-то в чаще. Сичэнь бы сказал, что это очередная байка, если бы этим кем-то не был его брат. В числе множества достоинств Лань Ванцзи значились абсолютный слух и абсолютная же честность. Произошедшее дало пищу для сплетен на годы вперёд, обрастая такими чудовищными подробностями, что кровь стыла в жилах. Так, говорили, что глава Цишань Вэнь, Вэнь Жохань, в гневе обезглавил всех своих советников и зачем-то ни в чем неповинную молоденькую наложницу, а его младший сын, Вэнь Чжао, возглавлявший бесславный поход, сошёл с ума и сожрал собственные ноги в приступе безумия. Сичэнь сомневался в их правдивости, особенно после того, как мельком встретился с вполне себе двуногим, хоть и странно дерганым Вэнь Чжао на одном из последних советов, но то, что влияние Безночного города в мире заклинателей сильно пошатнулось — неоспоримый факт. Стоит ли говорить, что с тех самых пор на территории Цишань Вэнь за игру на флейте лишали пальцев и языка? Ещё до случая с нападением Цишань Вэнь, когда Сичэню было лет десять, лес единожды горел. Тогда так и не было доказано, что это был поджог, но огонь распространился за считанные минуты, враз охватив почти все — на обычный лесной пожар не похоже. Очевидцы утверждали, что откуда-то из середины чащи с раскатом грома вырвался ослепительно яркий фиолетовый свет, на миг принял форму какого-то цветка — и рассыпался искрами, разлетевшимися по всему лесу. Наутро в лесу даже дымом не пахло, а деревья зеленели и шумели, как ни в чем не бывало. Правда, заклинатели поопытнее отмечали легкие колебания в общей ци леса, но никто не смог понять, что случилось. После этих событий в лес редко кто заходил — даже с добрыми намерениями. Разве что совсем отчаявшиеся. Ну и адепты Гусу Лань, после истории с нападением испытывавшие к лесу благоговейную любовь. Впрочем, и те старались слишком не задерживаться, особенно, кто помладше. Любовь любовью, а вот когда прошуршит непонятно что — вот как сейчас, — то как-то... страшновато. Разумеется, все эти жуткие истории всплыли в мозгу Сичэня очень своевременно — когда он забрался в самую чащу. Он мог не волноваться, что заблудится: в конце концов, дядя ждал его прихода, значит, лес выведет его куда надо. И сам леса-то не боялся, походя в этом на дядюшку, который запросто заперся в домике в лесу, что все обходят стороной, чтобы только как можно скорее вылечиться и вернуться к родному ордену и его делам. Лань Хуань, чувствуя себя отчасти виноватым в том, что оказался слаб и не смог помочь дяде и уберечь его, взял на себя обязанность раз в неделю приносить ему свежую порцию успокаивающего и укрепляющего снадобья: собирать травы в лесу запрещалось. Тропинка петляла между деревьев, Сичэнь шёл спокойно, быстро, но без излишней торопливости. Это стоило ему некоторых усилий, потому что было не по себе. Он попытался отвлечь себя мысленным перечислением правил ордена, которых было около четырёх тысяч — плюс отдельно несколько сотен касаемо заповедного леса, — но это не помогло. Это никогда не помогало, если честно. Тогда он решил пойти другим путём, и стал вспоминать самые бесстыдные опусы про свою скромную персону, пообещав совести, что благопристойнейшим образом отстоит своё наказание в ледяном источнике, когда вернётся в Облачные глубины. Это сработало куда лучше: злость и смех — самые действенные средства против страха. Он даже составил рейтинг лучших творений, и при присуждении первого места долго не мог выбрать между той сказкой про его противоестественные отношения с дикими животными, и стихотворной поэмой, повествующей об их с братом отнюдь не платонической любви (с непосредственным участием бедняжки Лебин). Пару раз не удержался и прыснул, прикрывшись рукавом, потом вспомнил, что здесь некому наблюдать за каждым его шагом, и рассмеялся открыто, сам слегка опешив от того, каким заливистым, оказывается, бывает его смех. А потом громко хрустнула ветка. И все усилия Сичэня пошли насмарку. Он вскинулся, чувствуя, как сердце ухает куда-то в желудок, и резко обернулся. — Дядя? — позвал он, потому что это было логичнее всего. Если дядя решил выйти на его поиски, то лес непременно свёл бы их на одной тропе. Если же нет... Ответа не последовало. Как и дальнейших звуков. Но спокойствие Лань Хуаня уже было разрушено. Он почти бежал, вслушиваясь в каждый подозрительный шорох, каких было немало в ночном лесу. Аромат снадобья немного успокаивал, просачиваясь даже сквозь плотно подогнанную крышку горшочка. Луна нервировала, подглядывая за его недостойным поведением. Радовало лишь, что она никому ничего не расскажет. У Сичэня уши почти горели от стыда: хорош Нефрит, взрослый сильный заклинатель — а туда же, как мальчишка, сам себе страшилок навспоминал, сам же до смерти перепугался, и только полюбуйтесь на него! Шепоты и шелесты становились, казалось, все громче и громче. Когда совсем рядом мелодично просвистела какая-то ночная птица, он едва не схватился за меч. Поняв, что дальше так продолжаться не может, он резко остановился, переборов себя, сделал глубокий вдох, выдох, вдох-выдох — и сердце понемногу стало возвращаться на своё законное место. — Все, — вслух строго сказал себе Сичэнь. — Хватит. Не маленький. Он заставил себя поднять голову и обвёл взглядом заросли и стволы деревьев. Там стрекотали сверчки, ухала сова, то тут, то там вспыхивали золотистые огоньки светлячков, отчего тени между деревьями подрагивали и бледнели — обычный лес, лишь чуть более живой и отзывчивый к доброте. И ко злу. — И никаких Серых волков, — Сичэнь усмехнулся, вздохнул ещё раз и почувствовал, что успокаивается. Светлячки плясали, как фонарики — желтые-желтые, как масло или как мёд... Фиолетовые. Сердце Лань Хуаня пропустило удар, а взгляд резко метнулся обратно. Между деревьев мерцала пара фиолетовых огоньков. Их можно было бы принять за странных светлячков, если бы не одно но — они были неподвижны. Или почти неподвижны. Когда огни синхронно двинулись вправо, Сичэнь лишь усилием воли заставил себя оставаться на месте, лишь слегка повернувшись корпусом, чтобы лицом быть напротив двух лиловых искорок. В обычном лесу, на обычной ночной охоте он бы успокоился и собрался, столкнувшись с чем-то подобным: в конце концов, то была его работа и призвание — разбираться со сверхъестественными вещами. Но в этом лесу все шло наперекосяк. И это не было ночной охотой. Инстинкты вопили, что нельзя ни в коем случае поворачиваться спиной, и смотреть прямо на огни тоже нельзя. Сичэнь уже не сомневался, что это чьи-то глаза. Скорее всего — хищного зверя. Огни метнулись ближе к земле, словно зверь пригнулся. Пригибаются звери обычно перед прыжком. Прыжки обычно заканчиваются смертью жертвы. Кажется, с заявлением про отсутствие волков он поспешил. Лес на месте, волки имеются. Может, «сказка» и все остальное напророчила? Совершенно внезапно Сичэня стал разбирать истерический смех. Не сдержавшись, он громко фыркнул, и этот звук как будто завис в воздухе. Огни словно на миг увеличились в размерах — и сразу превратились в две узкие полоски. Он прикрыл глаза и закусил губу, но плечи продолжали дрожать. Зато умирать весело. Жаль, снадобье не дойдёт до дяди. При этом ему ни разу не пришла в голову мысль пустить в ход ШуоЮэ. — В своём ли уме молодой господин? Звук низкого, чуть хрипловатого голоса прозвучал как гром среди ясного неба. Сичэнь резко распахнул глаза. Речь была, несомненно, человеческая, если он и правда ещё не выжил из ума. Огни напротив были чуть ближе, но все ещё в тени, и беспрестанно двигались: зверь метался, наворачивая круги, как тигр в клетке. В их неясном свете можно было разглядеть смутный силуэт кого-то крупного, четвероногого и с острыми ушами. Это и впрямь были глаза — ярко-фиолетовые, каких не бывает у обычных зверей, светящиеся, с круглым расширенным в полумраке зрачком. — Простите? — только и мог глупо переспросить Лань Хуань. Не переставая ходить, «волк» чуть прищурился, будто подтверждая свои догадки относительно трезвости рассудка ненормального господина. — Что же такого забавного вы нашли в моей скромной персоне? — вкрадчиво поинтересовался «волк», наконец, перестав мельтешить и подавшись вперёд. Сичэнь одновременно с ним подался назад. Но при этом ему вдруг сделалось до странного легко. Словно и не он висит сейчас на волоске от смерти, разговаривая с громадным потусторонним... хм, животным. — Я просто сказку одну вспомнил, — легким тоном ответил он. И спохватившись, что его начнут расспрашивать, поспешно добавил: — Только она неприличная, я ее пересказывать не стану. «Волк», кажется, чем-то подавился. — И все же? — спросил он после паузы, вновь начиная своё хождение, но в этот раз медленнее. Сичэню показалось, что он видит, как ходят вверх-вниз острые лопатки. — Я не отступлю от своего слова. Это запрещено в Облачных глубинах. И вести похабные речи тоже запрещено, — добавил он, помедлив, видя, как опасно суживаются глаза напротив. — Какой двуличный орден, — усмехнулся «волк». И прежде, чем вскинувшийся Сичэнь успел сказать хоть слово, продолжил: — Думать о непристойностях можно, а сказать вслух — ни-ни. И часто у вас слова расходятся с мыслями? Весь страх Лань Сичэня куда-то улетучился, оставив место лишь возмущению. Он выпрямился и скрестил руки на груди. — В Облачных глубинах запрещено лгать, — сухо отчеканил он, сверля взглядом лиловые огоньки. «Волк» громко фыркнул. Глаза стали похожи на два полумесяца, но это уже было иначе — как-то неопасно, Сичэнь инстинктивно почувствовал это. — Предположим, хотя подискутировать на эту тему я бы не отказался, — великодушно-пренебрежительно согласился «волк», своим тоном вызвав у Сичэня приступ несвойственной ему кровожадности и сиюсекундное желание подарить Ванцзи шубу из шкуры некоего редкого животного. — Однако, если ваше последнее утверждение — правда, может быть, расскажете, куда держите путь? Сичэнь сделал вдох. Это совсем несложно. — Я направляюсь к дяде, Лань Цижэню. Он в уединении в этом лесу, залечивает раны. Мне нужно относить ему снадобье раз в неделю. — Не может быть, — притворно поразился «волк», и желание сделать Ванцзи подарок усилилось троекратно. — А что за снадобье, если не секрет? Сичэнь сердито свёл брови к переносице. С непривычки у него сразу же заныли мышцы лица. Хотелось бы наврать этому выскочке с три короба из чистой вредности, но не в характере Сичэня так поступать — это во-первых. А во-вторых, в Облачных глубинах запрещено лгать, о чем он сам же пафосно заявил этому животному. О своём имидже он не заботился — не в этом лесу и не с этим существом, отчего-то он был уверен: все, что будет сказано или сделано здесь, между ними — между ними же и останется. Но беречь имидж ордена он считал своим святым долгом, и небезосновательно. — Не секрет, — он хотел произнести это самым злым и язвительным голосом, но не сумел добавить и толики того яда, каким был пропитан голос хищника напротив. — Успокаивающее. Укрепляющее. Валериана, ромашка, лимонник, хмель, много других растений. Сделано в Гусу, потому что здесь запрещено собирать травы. — Кем запрещено? — удивился «волк», в этот раз искренне. Теперь, когда он разговорился, его голос стал звучать чуть менее хрипло, и слегка звонче, но все также бархатно-низко — видимо, он просто долго им не пользовался. От этой мысли злость Сичэня немного поутихла. Вероятно, он — первый, с кем это существо имеет возможность поговорить как человек с человеком, как бы странно это ни звучало. О том, что предыдущих претендентов «волк», вполне вероятно, слопал, Лань Хуань предпочёл не думать. — Правилами ордена Гусу Лань. «Волк» издал звук, означающий, по всей видимости, крайнюю степень пренебрежения. — Сколько же, черт возьми, у вас правил? Вообще-то, этот лес вашей территорией не является, мы терпим вас лишь потому, что вы относитесь к нему с уважением... — здесь он осекся, сообразив, что сболтнул лишнего. Лань Сичэнь же напротив, насторожился, как охотничий пёс. — Простите? Не могли бы вы рассказать ещё? Нам ничего толком не известно об этом месте, и мне действительно очень интересно... «Волк» клацнул зубами, и Лань Сичэнь машинально вздрогнул, краем сознания отметив, что совершенно не боится — не теперь, когда они успели обменяться едкими репликами (к сожалению Сичэня, он был в проигрыше). Взгляда он, конечно же, не отвёл. Фиолетовые огни заметались. — Мне пора. Держитесь тропы, и вскоре окажетесь у порога вашего дяди. Всего хорошего. Огни метнулись куда-то вбок и почему-то вверх, как будто «волк» вдруг отрастил крылья и взлетел на дерево, хотя кто его знает — Сичэнь едва разглядел силуэт зверя. Ощущение чужого присутствия пропало почти мгновенно. Сичэнь подавил разочарованный вздох и направился дальше по тропе. Светлячки, не показывавшиеся во время разговора с «волком», замерцали снова. Все так же глазела луна, все так же хрустели ветки под чьими-то ногами, но Сичэню было уже совершенно не страшно. Лишь оказавшись у простой деревянной двери дядиного домика, он осознал, что не спросил имени странного создания.