(Un)wished date

      Если бы можно было выбрать один месяц в году, чтобы провести в нем всю оставшуюся жизнь, Габриэль Агрест, не раздумывая, назвал бы сентябрь. Ему очень нравилось время, когда осень постепенно прокрадывалась в город, принося в него насыщенный багрянец, восхитительную лимонную желтизну и глубокие тона коричневого. Его любимая палитра….        В этот субботний вечер все располагало к творчеству. Теплая погода так и манила на улицу, и чутье трепетало в предвкушении чего-то нового и необычного, даже волшебного. У Агреста было отменное настроение, именно поэтому он легко принял идею, неожиданно возникшую в его голове. Почему бы не скоротать остаток выходного за любимым некогда занятием?       Через полчаса Габриэль, сменив белые пиджак и жилет на бордовый кашемировый свитер, с принадлежностями для рисования в руках стоял под раскидистой грушей в своем саду. Придирчиво оглядев ветки, он отметил, что фрукты уже поспели. Надо бы сказать прислуге, чтобы снимали урожай… Единственное плодовое дерево на этом участке, ютившееся в самом углу, на отшибе, выглядело скромно по сравнению с великолепием декоративных роз и пестрыми сортами дорогих цветов на клумбах. Агресту предлагали соорудить на его месте альпийскую горку, но у него рука не поднималась отправить грушу под пилу.       По правде говоря, он сам бы не объяснил, какой от нее толк. Может, всему виной была услышанная когда-то формула «построить дом - посадить дерево - вырастить сына». Он сам (и, разумеется, инкогнито) выбрал в питомнике молодой саженец, оплатил покупку и устроил ему приют в своем саду — тоже собственными руками, чтобы не нарушить важность момента. Тогда он верил, что его поступок будет символом обновления, и жизнь, в которой после потери любимой женщины не осталось места для радости, наконец изменится. Однако груша цвела и плодоносила вот уже десять лет, а поворот к лучшему у Агреста так и не наступил…       Легкий ветерок зашелестел в еще зеленых листьях, отвлекая внимание от потока непрошеных грустных воспоминаний. Коротко вздохнув, Габриэль положил свой нехитрый скарб на плетеный садовый диванчик. Низкий складной мольберт с прикрепленным листом плотной бумаги он установил таким образом, чтобы закатное солнце бросало на будущую картину достаточно света. Оставшись довольным, мужчина потянулся к туго перевязанному шнуром пеналу из черной замши. Легкий небрежный взмах руки — и акварельные карандаши легли на столешнице широкой пестрой лентой. Затем второй пенал, внешне похожий, но заполненный инструментами для черчения. Агрест взял в руки простой карандаш и сделал то, чему научился в художественной школе много лет назад: изгнал посторонние мысли из головы и отпустил себя.       Он ничего не представлял заранее: спонтанное творчество всегда получалось куда более удачным. За подобную самодеятельность учителя частенько его ругали, но тут же отмечали прекрасную технику исполнения и живые эмоции, исходящие от картин. И на первых шагах не искал недочёты, поскольку у него была вредная привычка браковать собственные рисунки раньше, чем он доводил их до конца…       — Месье Агрест.       Женский голос зазвучал так близко и так внезапно, что Габриэль едва не выронил карандаш. Он поднял голову и встретился взглядом с одной из горничных.       — Жюдит? Что случилось? — спросил модельер, с трудом вспоминая нужное имя — так сильно поглотило его рисование.       — Простите, что отвлекаю, месье, но к вам посетительница.       Агрест судорожно стиснул карандаш, пытаясь сообразить, кому он понадобился вечером в субботу.       — Если это Натали Санкёр, то можете смело отправить ее к дьяволу, — сказал он, возвращаясь к эскизу.       — Это мадемуазель Дюпен-Чен, месье.        Габриэль замер, будто разом обернулся ледяной статуей. С чего бы Маринетт приходить к нему? Сегодня, сейчас. Он совершенно точно не назначал ей встречу. Если только…       — Что мне сказать ей, месье? — робко поинтересовалась горничная, не зная, как трактовать его молчание.       — Пусть войдет, — Агрест отчего-то ощутил болезненный укол в области сердца. — Проводите ее сюда.       Жюдит кивнула и удалилась. Тяжело вздохнув, Габриэль отложил карандаш. Ему не было обидно из-за того, что прервали его уединение. Он чувствовал боль: жизнь откровенно насмехалась над ним, используя для этого самый милый инструмент.       После злополучного похода на «Бал вампиров» прошло уже больше года, однако Агрест до сих пор корил себя за то, что на него согласился. Жизнь переменилась, но в лучшую ли сторону, трудно было сказать. И он не знал, кого винить в происходящем: себя, постоянно сующую нос в чужие дела Натали или же милую, временами застенчивую, но такую замечательную Маринетт…       Он заметил девушку издалека. Темные волосы и бледная кожа так выгодно подчёркивались алыми пальто и беретом, что Габриэль невольно улыбнулся. Правду говорят, что истинным француженкам не прививают чувство стиля. Они одарены хорошим вкусом от рождения.       — Добрый вечер, месье Габриэль, — поприветствовала Дюпен-Чен, замирая у плетеного столика с белой коробкой в руках. — Простите, что без приглашения.       — И вам добрый вечер, — Агрест отодвинулся от мольберта. — Чем обязан?       Девушка открыла было рот, но внезапно жутко смутилась.       — Если я скажу вам правду, вы будете рвать и метать, — пролепетала она, невольно затеребив свою ношу.       — Значит, чутье меня не подвело, — Габриэль всеми силами постарался утихомирить рвущийся наружу гнев. — Рассказывайте.       Несколько мгновений Маринетт молчала, а потом не выдержала.       — Натали, — выпалила она, будто одно это имя доносило всю суть проблемы. — Она часто покупает у нас выпечку и обычно не задерживается. А тут устроила целый спектакль при посетителях. Мол, пока мы тут развлекаемся, вы прозябаете в одиночестве и стали совсем отшельником. И…       — Дайте угадаю, — перебил ее Агрест. — Она разбудила у вас глупое чувство вины, и вы сломя голову понеслись через два округа, чтобы проверить, как мне живется. Я прав?       — Не вполне, — Дюпен-Чен смутилась еще сильнее. — На сборы мне потребовалось два часа. Я не могла прийти с пустыми руками.       «Ах вот оно что! Значит, в этой коробке угощение».       — Спасибо, конечно, однако я не поклонник сладостей, — Габриэль надеялся, что она не воспримет это как оскорбление.       — Знаю, — согласилась Маринетт, но все же протянула ему коробку. — Поэтому я лихорадочно вспоминала, что вы любите.       Эти слова заинтриговали Агреста, и он принял подарок. Открыв упаковку, модельер забыл, как дышать. Мало того что Дюпен-Чен попала в десятку — от такой сладости он априори не мог отказаться, — еще и название несло скрытый смысл. Официально любимый десерт Габриэля был известен как меренга, однако люди предпочитали полюбившееся «безе». «Поцелуй».       — Спасибо большое, — он слегка улыбнулся, чтобы Маринетт перестала сверлить его нервным взглядом. — Выглядит восхитительно.       — Не то чтобы я мастерица печь меренгу, но вроде бы все получилось, — она тоже ответила улыбкой. — Это лучший десерт для вечернего чаепития.       — Только если вы составите мне компанию, — сказал Габриэль, хотя и немного пожалел об этом. Сейчас он предпочел бы другое развитие событий, однако приличия еще никто не отменял.       — Я с удовольствием, — кивнула Маринетт. — Погода такая замечательная, мы могли бы посидеть прямо здесь… Нет-нет, не вставайте! Я сама схожу за чаем, мне не трудно!       Агрест не успел ничего произнести: девушка упорхнула обратно в дом. Иногда модельер совсем не понимал ее, но забота была весьма приятной… Улыбка сползла с его лица, и Габриэль съежился, будто ощутив порыв ледяного ветра. Ну почему, почему он так ведет себя? Особенно когда Дюпен-Чен рядом с ним?        Агрест надеялся, что после его появления на мюзикле вместе с Маринетт помощница успокоится, но та, как выяснилось, задумала подложить ему свинью покрупнее. Как-то раз, когда он вызвал Маринетт, чтобы обсудить кое-какие вопросы, Санкёр вдруг приспичило навести порядок на своем рабочем месте. В самый разгар беседы она подошла к столу и вывалила на него огромный ворох пригласительных карточек.       «Часть я забрала себе, остальное девайте, куда хотите! Хоть выкидывайте, мне уже надоело сортировать их!» — безапелляционно заявила ассистентка, намеренно привлекая к себе внимание.       «Разве можно такое выкидывать?» — Дюпен-Чен взяла в руки самое верхнее приглашение. — «Выставка Моне! Говорят, на нее вообще нереально попасть, такие там очереди!»       «Рад был бы вам помочь… но в большинстве своем они именные, поэтому для вас бесполезны», — ответил Габриэль — и чудом не охнул, поскольку Санкёр исподтишка ткнула его в плечо.       «Месье Габриэль почти никуда не ходит. Довольно сложно найти хорошую компанию», — Натали подвинула стопку поближе к девушке.       «Бывают такие моменты, когда одиночество лучше любой компании», — Маринетт покачала головой, с каждым просмотренным билетом все больше теряя самообладание. — «Хотя даже если бы я могла их приобрести, это влетело бы в круглую сумму. За некоторые не жалко последнее отдать…»       В эту минуту Габриэль утратил контроль над собой. Не успел он опомниться, как Маринетт уже оказалась приглашенной на ту самую выставку картин — причем не понадобилось никакого пинка от Натали. После того, как девушка, сияя, покинула кабинет, он едва не бился головой об столешницу. Санкёр разве что не аплодировала. «Можете ведь, когда хотите!» — довольно резюмировала она, вызвав у Габриэля новый приступ самобичевания. Да только отказываться от своих слов было поздно.       С тех пор они с Маринетт виделись еще и вне работы, один-два раза в неделю. Натали нарочно подсовывала ей те приглашения, которые могли бы ее заинтересовать; Агрест, зачарованно глядя на милое личико девушки, предлагал посетить понравившееся место. Но как бы хорошо они ни проводили вечер, в конце у Габриэля кошки скребли на душе, и неприятный осадок накапливался внутри тяжелым грузом…       — Я вернулась! — радостно сообщила Маринетт, отвлекая его от невесёлых мыслей.       Он молча сдвинул вещи на столе, чтобы девушка могла опустить тяжелый поднос.       — Кажется, я плохо подумала, когда подбирала одежду, — сказала Маринетт, сбрасывая легкое пальто на плетеное кресло рядом с диванчиком. — Жарковато.       — Я бы не советовал, — Агрест покачал головой, разглядев ее платье из тонкого черного трикотажа. — Совсем скоро похолодает.       — Ничего страшного, — заверила его Дюпен-Чен. — Оденусь, если замерзну.       Она подошла к диванчику, и Габриэль подвинулся, уступая ей место. Пробормотав тихое «спасибо», Маринетт принялась разливать чай по чашкам, а затем подала одну из них Агресту…       Чаепитие проходило в тишине. Меренга оказалась вкусной, хоть девушка и посетовала, что совсем не умеет ее печь. В целом Габриэль остался доволен: фруктовый ройбуш приятно согрел изнутри, от сладостей поднялось настроение, а присутствие Дюпен-Чен воспринималось как неотъемлемая часть идиллии. На мгновение у него мелькнула мысль, что надо было попросить ее захватить из дома плед, но он тут же отмел идею как сумасшедшую. Они, да под одним пледом… Бред!       — А что вы рисуете? — неожиданно спросила Маринетт. — Решили поработать или устроили пленэр?       — Просто пленэр. Мне захотелось развеяться.       — Можно взглянуть?       — Конечно, — согласился Агрест и почти немедленно пожалел об этом.       Девушка придвинулась к нему на расстояние буквально нескольких дюймов. Габриэль замер от неловкости, не зная, куда себя деть. Он не любил, когда в его личное пространство вот так запросто вторгались. Однако непрошеное сокращение дистанции было еще цветочками. Дюпен-Чен задумчиво оглядела набросок, а затем ойкнула и густо покраснела.       — Это что, я? — спросила она так тихо, что Агрест едва расслышал ее.       Решив, что ей просто показалось, модельер внимательно посмотрел на рисунок… и едва не поперхнулся. Действительно, с бумажного листа смотрела Маринетт. Портрет был построен в ракурсе три четверти, но лицо определенно принадлежало девушке. Ругая про себя глупые игры подсознания, Габриэль спешно пытался придумать достойное оправдание.       — Красиво, — протянула Дюпен-Чен, а затем отстранилась. — Вы ведь его закончите?       Он не знал, что ответить. Отказать означало выставить себя не в лучшем свете. Согласиться — посеять еще большее смятение не только в своей душе, но и в душе Маринетт.       — Закончу, если вы обещаете не мешать мне, — наконец выдавил он, чувствуя себя не в своей тарелке.       — Считайте, что меня здесь нет, — Маринетт налила себе еще чай и поудобнее устроилась на диванчике.       Агрест кивнул в ответ, повернулся к рисунку и тяжело вздохнул. Ну и как прикажете работать? Он на несколько мгновений прикрыл глаза, пытаясь вновь поймать волну вдохновения, однако поняв, что это бесполезно, мысленно послал все к черту и взялся за карандаш…       Постепенно гнетущее чувство отступило, и Габриэль мог рисовать свободно. Несколько правок ластиком, цепочка штрихов карандашами разной плотности, чуть-чуть фантазии, и отрывистые линии превратились в полноценное изображение.       — Здорово! — тихо восхитилась Маринетт, когда он решил сделать перерыв. — Я и не знала, что вы так умеете.       — Мама поставила мне ультиматум: я регулярно занимаюсь рисованием и музыкой, а во всех остальных областях получаю полную свободу, — ответил Агрест. В голове сами собой воскресали воспоминания далекой юности. — Она мечтала, что я буду художником или пианистом.       — А стали в итоге модельером, — улыбнулась Дюпен-Чен, наливая ему уже слегка остывший чай.       — Да, и хоть мама никогда этого не показывала, я нутром чувствовал, что она недовольна, — улыбнулся Габриэль в ответ.       — Верю. Папа иногда тоже сокрушается: мол, я первая в роду Дюпенов, в ком никак не проснется страсть к семейному делу.       — Так уж и не проснется? — удивился он, кивая в сторону коробки с меренгой.       — Ну, это скорее исключение. Я…       Она не договорила, поскольку ее телефон издал громкую трель. С тихим «извините» Маринетт полезла в карман пальто.       — А, это просто новостная рассылка. Ничего важ…       Девушка осеклась и посуровела. Сев обратно на диванчик, она принялась пролистывать сообщение. И по мере прочтения выглядела все более и более выбитой из колеи.       — Что-то не так? — решился спросить Агрест, видя выступающие на ее голубых глазах слезы.       — А? — Маринетт встрепенулась и быстро заблокировала экран. — Нет-нет, ничего! Все в порядке!       — Я вижу, как все «в порядке», — недовольно сказал Габриэль, а затем протянул руку и властно потребовал: — Дайте!        Судорожно сглотнув, Маринетт подчинилась. Она положила телефон на его ладонь, и модельер погрузился в чтение. Лучше бы он этого не делал. Его взору открылась очередная «желтая» статья. Опус получился настолько сочным, что издатели любовных романов должны были бы передраться за авторские права.        Пожалуй, единственная причиной, по которой Агрест ненавидел быть знаменитым, была публичность. Каждый его шаг рассматривался под лупой. А учитывая, что в последний год он десятки вернисажей, театральных премьер и светских вечеров посетил в сопровождении красивой девушки… Словом, подобных статей Габриэль уже перечитал сотни, но никак не отзывался. Запретить газетчикам писать о нем все равно невозможно, а переживать из-за каждого щелкопёра — слишком много чести! Только теперь у него впервые мелькнула мысль: а как на все это реагирует Дюпен-Чен? Судя по тому, как она съежилась и понуро опустила голову, данная бульварная шелуха ее ох как беспокоила.       — Очередной бред сумасшедшего, — Габриэль вернул ей телефон. — Не тратьте нервы. Оно того не стоит.       — Знаю, — отозвалась Маринетт. — Я честно пытаюсь не обращать внимание на все это. Говорю себе: «Все равно они не знают всей правды, вот и сочиняют всякое». Вот только…       — Вот только… что?       — Иногда мне кажется, их слишком много.       — Их — в смысле, статей? — уточнил Агрест.       — Их — в смысле, людей, — как-то особенно горько ответила Дюпен-Чен и, поймав его вопросительный взгляд, неожиданно потупилась и обняла себя двумя руками. — Ну, знаете… родители, друзья, коллеги. Иногда журналисты. Всем хочется… подробностей.       — Иногда я говорю себе, что это плата за мою хитрость, но это слабо утешает, — Маринетт пожала плечами, но тут же спохватилась: — Нет-нет, это совсем не то… Я бы никогда… Я просто…       Поймав растерянный и одновременно потрясенный взгляд Габриэля, девушка окончательно запуталась в словах и покраснела.       — Просто… мне нравится думать, что это такая… компенсация. Не то чтобы я жалуюсь на отсутствие личной жизни… но у меня там на самом деле все плохо. А так я… вроде как с вами… Как будто… Как будто…        Маринетт замолчала и вновь потупилась.       «Как будто мы пара», — мысленно закончил Агрест. Откровенность Маринетт должна была бы вогнать его в ступор, но на деле он почувствовал облегчение. Теперь он отчасти понял покладистость Дюпен-Чен и ту приветливость, которую она выказывала при каждом их совместном выходе.       — Вы не подумайте, это не из-за выставок! — вновь заговорила Маринетт. Темп ее речи постепенно стал ускоряться. — Вы очень хороший! Я таких людей могу по пальцам пересчитать. И мне нравится быть рядом с вами. Вы столько всего знаете, что порой хочется слушать вас бесконечно. Я так боюсь надоесть вам, что делаю кучу ошибок и чувствую себя полной дурой. А сейчас…       Она посмотрела на рисунок.       — Сейчас я смотрю на этот портрет и думаю: может, я и правда что-то важное упустила? Или у меня разыгралась фантазия?       Дюпен-Чен замолчала и принялась нервно потирать собственные пальцы.       «Ну что, Санкёр, сделала свое черное дело?!» — негодовал про себя Габриэль. Разумеется, о какой личной жизни речь? Девушка либо все свое время проводит на работе, либо таскается следом за ним. И, разумеется, Дюпен-Чен не могла не войти во вкус, потому что… Черт, да он сам буквально считал минуты, оставшиеся до следующей встречи! Потому что хотел почувствовать себя нужным — погрузиться в худший из всех видов самообмана! Агрест оказывал Маринетт знаки внимания в рамках приличия, она — тоже в пределах приличий — заботилась о нем. И, похоже, они слишком заигрались.       «А может, и не заигрались?» — вдруг подумал Габриэль. Может, он сгущает краски? Ему было хорошо рядом с Дюпен-Чен. Он жаловался, что впустую тратит свою жизнь, но даже не пытался изменить ее к лучшему. Может, Маринетт и есть его счастливый билет? Тот самый, один из тысячи? Что, если вправду… присмотреться к ней. Нет, конечно, если девушка будет против поползновений в свою сторону, он их прекратит. Но по всему выходило, что Дюпен-Чен нравится его общество. Или он неправильно понял?        Его размышления прервал порыв холодного ветра. От неожиданности Агрест вздрогнул. Дюпен-Чен вновь обняла себя обеими руками, однако теперь он знал наверняка: она замерзла. Правильней всего было бы подняться из-за стола и подать ей пальто, но Габриэль поступил иначе. Он уверенно притянул к Маринетт к себе, и через мгновение она уже грелась в полуобъятии, обхватив Агреста двумя руками за талию.       — Простите, — тихо заговорила она, прижимаясь щекой к мягкому кашемиру его свитера. — Я сейчас такой бред несла. Это было… глупо.       — Ну, если бы вы немного подождали, я вел бы себя точно так же, — покачал головой Габриэль. — И я вовсе не считаю вас глупой.       — Правда? — Дюпен-Чен подняла на него взгляд.       — Правда, — кивнув, мужчина робко заправил за ухо выбившийся из ее прически темный локон. — Вы замечательная. У меня не хватает слов, чтобы описать это. Я давно уже пустил вас в свое сердце и был бы… очень счастлив, поступи вы так же со мной.       Ответом ему стало молчание.       «Габриэль Агрест, ты самый настоящий дурак!» — резюмировал он, да только сказанного уже не воротишь. Да, он сознательно пересек последнюю черту. В его словах не было ни капли лжи, хоть Агрест и не чувствовал готовности окунуться в любовь с головой. Но, черт возьми, он так остро ощутил свое одиночество, что Маринетт нужна была ему, как никогда. Если она правильно поймет его… тогда не нужна станет стена отчуждения, которой он окружил себя после смерти жены. И Габриэль доказал бы всем, — в первую очередь себе самому: в его жизни осталось место для счастья. И он способен прожить ее так, как ему хочется…       — Честно, я даже не знаю, что сказать, — ответила Дюпен-Чен, не отводя взгляда и не разжимая объятья. Не самый плохой знак.       — Я просто никогда не общалась… с мужчинами. В смысле, старше себя. То есть близко. Вообще-то вы единственный мужчина, с которым я общалась весь этот год, и… — она замолчала, пытаясь подобрать нужные слова, но потом взяла себя в руки. — Думаете, у нас получится? Ну, быть вместе?       — Пока не попробуем, не узнаем, — ответил он, обнимая ее чуть крепче. — Конечно, если вы не против.       — Я не против, — Маринетт придвинулась ближе и вновь прижалась щекой к его плечу.       Если бы Габриэля в этот момент спросили о его чувствах, он ответил бы, что с его души упал даже не камень, а целая глыба. Возможно, впереди наконец открывалась потерянная тропинка к счастью. Вот только… Агрест не выдержал и усмехнулся.       — Что-то не так? — Дюпен-Чен тут же забеспокоилась и зашевелилась в попытке отстраниться.       — Да нет, ничего, — Габриэль разжал объятье. — Просто пришла в голову концовка для статьи. «Посмотрим, каким будет их следующее свидание». Считай, одно они уже пропустили.       — А разве у нас свидание? — удивилась Маринетт.       — А разве не похоже?       Девушка задумчиво огляделась.       — И правда. Только мне кажется, мы кое-что упустили из виду.        Пользуясь замешательством модельера, Маринетт приблизилась, а потом легонько поцеловала его прямо в губы.       — Вот теперь похоже, — она улыбнулась, и Агрест почувствовал, как невольно улыбается в ответ…       Остаток вечера они проведут вместе. Дюпен-Чен не покинет его объятий, пока он не закончит портрет. Габриэль покажет ей свою любимую художественную хитрость: нанесет основные цвета акварельными карандашами, а затем растушует с помощью влажной кисти. Маринетт поразится до глубины души, но, видя его добрую усмешку, шутливо пообещает сохранить эту тайну. А еще она возьмет с него слово, что это чаепитие не последнее и они устроят в саду новые незабываемые встречи.       Когда Дюпен-Чен уйдет, Агрест переберется в дом и поставит картину сохнуть в своем кабинете. После можно будет нанести краской последний слой, расположить светотени, и портрет будет готов. Словом, работы еще предстоит немало, но Габриэль твердо намерен ее закончить. И коль скоро их с Маринетт отношения заиграли новыми оттенками, стоит довести картину до совершенства. Кто знает, возможно, Агрест обретёт ту яркую жизнь, о которой так горячо мечтает?