Глаза и реквием

Джеремия Готтвальд шёл в кабинет девяносто девятого императора, который позвал его. Светлая комната встретила его тишиной, разрываемой лишь чирканьем ручки по бумаге. Лелуш ви Британия закончил что-то писать на листе, поставив свою подпись, положил лист в конверт и поставил на нём императорскую печать. Брюнет встал с кресла и протянул Первому рыцарю конверт. — Передай это Нанналли, — тихо произнёс парень, — когда… — он не договорил. — Значит, время пришло… — Да, Джеремия. Мой замысел исполнен, почти… осталось лишь сыграть финальные аккорды, — император подошёл к окну и стал смотреть во внутренний двор императорского дворца Токио и на громадные небоскрёбы, показывающиеся вдали. Да, Готтвальд не то что подозревал, он знал, что его господин не сможет убить приговорённых, а значит, реквием должен будет сыгран или раньше, или прямо на казни. Токио был городом великих свершений. Это город, в котором Лелуш ви Британия поклялся изменить мир, в котором родился Зеро и в котором погибнет кошмар всего мира — Кровавый император. Джеремия ненавидел этот город, эту страну. В уже казавшемся ему далёком две тысячи десятом чуть не погибли дети императрицы Марианны ви Британии, через несколько лет объявился мёртвый сын императрицы, скрывшись за зеркальной маской Зеро и рискуя своей жизнью. Да, Готтвальд ненавидел Зеро, но Лелуша ви Британию он обожал. И вот, сейчас… завтра будет играть реквием… завтра умрёт Лелуш ви Британия, поражённый Зеро. — Вы уверены? — задал мучавший человека в маске вопрос. В ответ Готтвальд услышал лишь молчание. Он не ответил потому, что если бы начал, то сказал бы лишь «Нет». Да, чёрт возьми, он не был уверен! Он не был уверен в том, что «новый» мир будет жить, в том, что тот вообще появится. Ему до жути хотелось жить, но нужно было закончить то, что он начал. — Разве нельзя по-другому? — спрашивал Первый рыцарь. — Нет, — резко ответил Лелуш. Ещё Джеремия знал, что он не сможет жить без этого человека. Нет, он не может потерять очередного своего господина… Господин Какое неправильное слово, оно не описывает точно те чувства, что испытывал человек в золотой маске к императору. Нет, то, что он испытывал, было нечто большее, чем преданность. — Почему… почему Вы назвали меня тогда Апельсином? — задал Джеремия вопрос, который был для него одним из самых интересных. — Почему? Перед тем, как я отправился спасать Куруруги, просмотрел досье на тебя… там была твоя фотография… Джеремия, у тебя глаза цвета апельсина, — наивно, но по-настоящему улыбнулся ви Британия, смотря прямо в лицо своего верного рыцаря. И Джеремия не выдержал… этот взгляд… Человек с волосами цвета бирюзы быстро подошёл к императору и крепко обнял того, вдыхая запах его духов. Он никогда бы себе такого не позволил, но это была его последняя возможность, ведь завтра будет играть похоронная мелодия для старого мира и для его господина. — Джеремия? — не понимал ви Британия. — Я… — рыцарь не отпускал императора. — Я хочу, чтобы Вы знали, я люблю Вас, — тихо произнёс рыцарь. Шокированные аметистовые глаза уставились на печальное, нет, обречённое лицо Первого рыцаря, на лицо, которое было непозволительно близко к его лицу. Рыцарь приложился своей щекой к щеке императора и аккуратно поцеловал того в уголок губ, после чего отстранился, не смея взглянуть в растерянное лицо ви Британии. — Простите меня, — горько произнёс рыцарь, старательно отводя взгляд и не замечая, как по его щеке текут слёзы. — Джеремия… — начал Лелуш, — пообещай, что не посмеешь вмешаться… — произнёс он, зная, что в глубине души был бы рад такому исходу. — Мои клятвы и обещания уже ничего не стоят. Я поклялся Вашей матери защищать её ценой собственной жизни, но что в итоге? Эта история повторилась и с принцем Кловисом… Она повторится и с Вами. Мои клятвы не были исполнены. Я не могу Вам этого пообещать, но я буду изо всех сил стараться. Прощайте, — тихо закончил рыцарь и вышел из кабинета, непозволительная наглость, но это был последний день. На следующий день была назначена казнь. *** Джеремия знал, что там, за его спиной, едет громадная, внушающая ужас в людей платформа, на вершине которой на троне сидит Кровавый император. Да, он знал, как знал и то, что вскоре гобелен, на котором изображён флаг Священной Британской империи будет окрашен в кровавый цвет. Кровавый император в крови, и Британия также в крови. Как символично. Готтвальд не смотрел в надежде, что всего этого не будет, что это лишь его страшный сон. Он презрительным взглядом осматривал пленников, людей, наблюдающих за казнью, чьи лица были перекошены в злобе. «И ради них Вы отдаёте свою жизнь?» — недоумевал про себя Первый рыцарь. Нет, они не были достойны этого «нового» мира. Кровавый император был в сто раз достойнее всех этих мерзких и отвратительных, по мнению Джеремии, людей. Он искренне презирал их всех и себя за то, что не спасёт своего господина. И вот на горизонте появляется чёрная фигура Зеро. Вздох удивления и надежды прокатился по толпе. Процессия останавливается. Сердце Готтвальда начинает биться сильнее, предчувствуя скорую трагедию, но он не знал, что и у императора сердце также участило темп своего биения — тот жутко боялся, хоть и не показывал этого. Нет, никто не должен знать, как ему страшно, особенно Джеремия, иначе тот точно вмешается… Найтмеры стреляют по Зеро, но он уворачивается и наконец-то добегает до человека в золотой маске. Первый рыцарь по задумке должен был лишь создать видимость того, что действительно сражается с Зеро, но… В сознании Джеремии всего лишь за какое-то жалкое мгновение пронеслась вся картина смерти его господина, пронеслась во всех красках. Он буквально уже увидел раненого императора возле трона, затем его мёртвое тело. И кровь, много крови. Готтвальду казалось, что это он был ранен. И эта фантомная физическая боль была помножена на внезапно многократно усилившуюся душевную боль. Он — Первый рыцарь, для него приказы императора превыше всего. Но Лелуш не приказывал. Значит, он ничего не нарушит? Да… Он нарушит свою клятву, если наоборот, позволит своему господину умереть. Зеро уворачивается от его наигранного удара — и Джеремия вместо того, чтобы остановиться, резко разворачивается и встроенным клинком поражает символ справедливости прямо в сердце. Поражённый противник рухнул на землю — и Джеремия видит шокированное лицо ви Британии. Все смотрят на Зеро, и никто не видит этого лица, никто кроме него. «Что я наделал? Я… я его предал? Я ведь только что не дал исполниться его мечте… Что я наделал…» — думал растерянный Готтвальд, хотя на его лице не отразилась ни одна эмоция, лишь холодное равнодушие. Он видит, как меняется лицо императора, принимая равнодушный вид. «Может, стоит снять маску с Зеро? Нет, не стоит. Тогда могут быть проблемы… Да и господин не приказывает…» — размышлял Джеремия. Для них, кажется, прошла уже целая вечность, но в действительности прошло не более пяти секунд. Кровавый император повелительно взмахнул рукой, приказывая процессии двигаться дальше. Готтвальд стал на своё прежнее место. «Я ведь… убью его… уже убил… — понимал рыцарь. — Господин не сможет пережить смерть Нанналли… Что же делать? Что?!» — человек в золотой маске судорожно искал возможные варианты. Он, кажется, нашёл ответ. Нужно просто сделать всё красочно и быть предельно осторожным. Император что-то говорит ему, рыцарь склоняет голову в знак почтительности и лично расстреливает узников. Главное стрелять в руки и ноги — их-то медики вылечат, а приговорённые просто отключатся от болевого шока. Кажется, ему это удаётся, по крайней мере, очень хотелось, чтобы было именно так… Что было дальше Джеремия не помнит — он всё это время находился в раздумьях о своём господине. А Лелуш… Он смотрел на смерть его бывших соратников — и было больно. Но эта боль не сравнится с той болью, которую он испытал глядя, как Первый рыцарь направляет автомат на Нанналли, как свинец жадно въедается в тело его любимой младшей и ни в чём не повинной сестры, как она закрывает глаза и уже, скорее всего, не дышит… Он даже, кажется, уронил маску Кровавого императора — и в его глазах появилась боль, отчаяние и скорбь. Но этого никто не заметил. Никто не заметил, как в его глазах что-то тухнет… его душа сгорела… только что… Никто этого не заметил, никто, кроме Готтвальда. Процессия возвращается во дворец — первое, что чувствует Лелуш, это крепкие объятия Джеремии, который умолял его простить. — За что? Нанналли это уже не поможет… — пробормотал он. — Она жива… жива… Я постарался стрелять так, чтобы она выжила… чтобы все выжили… Умоляю, простите! Нет, лучше убейте… — тихо прошептал Джеремия, становясь на колени перед свои господином. Такая странная картина открылась всему дворцу, но этих двоих это не волновало, кто посмеет это обсуждать? Лелуш в этот день больше, чем когда-либо думал о том, что его план не сработает, и что тот не мог сработать ни при каких обстоятельствах. Но из-за простого слова «надо», он отгонял от себя эти мысли прочь, однако те возвращались к нему. Ему не было жалко Сузаку — у них были весьма странные отношения… Да, ви Британия считал Куруруги своим лучшим другом, которому можно было доверить и мир, и сестру… но ведь он был и его злейшим врагом, который вечно путал планы Лелуша. А потому, увидев смерть Нулевого рыцаря, брюнет не почувствовал ничего: ни скорби, ни торжества, было лишь осознание того, что последует дальше. Сейчас, когда Джеремия сказал о том, что он сделал, у Лелуша появилась какая-то надежда внутри… Ещё он смотрел на Готтвальда и понимал, что сейчас более, чем когда-либо в жизни благодарен ему: за его собственную жизнь и за жизнь Нанналли. Он присел перед рыцарем, взял лицо того в руки, а затем прижал к себе так, что рот императора оказался прямо возле уха Готтвальда. И то, что услышал Джеремия, было для него выше всяких похвал и наград, выше всего, что только могло быть на свете. Это был тихий шёпот его господина, который сказал ему, пожалуй, самое важное слово в жизни рыцаря: — Спасибо.