Глаза и реквием

Творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых. (Платон)

Лелуш прекрасно знал, что его верный Первый рыцарь имеет слабость порой пробираться к нему в комнату. И если в первый и во второй разы его это знатно напрягло, то уже после стало до того обыденным, что, наверное, если бы Готтвальд не пришёл, то он проснулся бы посреди ночи и не смог бы заснуть. Джеремия всегда тихо заходил в его покои (ему было позволено это), садился в кресло напротив и сидел там около часа. Он приходил будто бы с целью удостовериться, что с его императором всё хорошо, слушал размеренное дыхание спящего Лелуша. Но Лелуш не спал, он из-под полузакрытых век наблюдал за едва различимой мощной фигурой рыцаря, считая минуты их негласной близости. В этот раз Джеремия присел на край кровати. Они оба не шевелились. Джеремия провёл ладонью по щеке императора. — Джеремия? — в голосе ви Британии не было удивления, скорее вопрос, чего хочет его верный рыцарь. Готтвальд отдёрнул руку, как ошпаренный. — Ваше… Величество… не спите? Я Вас разбудил? — он тут же подорвался, но Лелуш схватил его за руку. — Мне не стоило… — замямлил. — Ты приходишь сюда какой месяц… — Я-я, — начал рвано, — мне… не хочется быть навязчивым. Больше Вас… — сглотнул, — не потревожу. — Да? А я потом заснуть не смогу. Сядь обратно, — Лелуш отполз и дёрнул рыцаря на себя, тот аж упал рядом. — Ну или ляг. Я теперь не смогу заснуть, если тебя не будет рядом. Твои ночные визиты вошли в мою привычку, — он исподлобья посмотрел на рыцаря. — Может, хоть сапоги снимешь? Джеремия находился в какой-то прострации. Он банально не слышал и не осознавал, что говорил Лелуш. Очнулся только тогда, когда ви Британия, стащив сапоги, уже принялся за его пиджак рыцаря Круга. Лелуш уверенно и мрачно смотрел в его глаза, по крайней мере, так казалось Готтвальду, но понять что-то в этой тьме было тяжело, поэтому… скорее всего это его воображение рисует. — Знаешь, Джеремия, у меня при всём желании сил не хватит, чтобы тебя поднять, так что перестань изображать бревно, — он наклонился к лицу Готтвальда, так что тот мог ощутить его горячее дыхание. — Это приказ, рыцарь, — шёпот с интонацией на грани насмешки. Джеремия покорно подчинился, приподнялся, помог стянуть с себя пиджак и плюхнулся обратно. Лелуш, кстати, тоже. Ви Британия лёг на бок рядом с Джеремией и вдыхал запах его парфюма, пытаясь угадать силуэт во тьме. Он даже провёл рукой по его груди: от живота до шеи, остановившись на щеке. Вызвав тем самым дрожь в теле рыцаря. Лелуш лёг на его плечо. — И ты меня даже не обнимешь? — вопрошающий шёпот императора. Джеремия аккуратно поменял положение руки, на которой лежал Лелуш, так что теперь Лелуш всё так же лежал на его плече, но на его талии покоилась мощная ладонь рыцаря. — Почему ты так молчалив со мной, Джеремия? Готтвальд повернул голову в сторону Лелуша. — Разве тебе нечего мне рассказать? Джеремия молчал, и когда ви Британия уже отчаялся услышать хоть одно слово со стороны своего рыцаря, тот наконец произнёс: — В моей памяти навсегда останется тот день, когда в моей жизни появились Вы. В образе Зеро. Сам того не зная, в тот день я стал самым счастливым человеком в мире. Знаете, а ведь… — он вздохнул, — то было не унижение, а… возвеличивание. Лелуш провёл рукой по его груди и крепче прижался к мужчине, внимательно слушая слова своего обычно безмолвного рыцаря. — Мне, именно мне выпал жребий быть тем, кто будет первым говорить с Зеро, нет, с тем человеком, что был под его маской. Что он пришёл ко мне, — его затрясло. — И он стал моим господином, Вы стали им, судьба начертала мне быть всегда где-то рядом. И как я не старался, я не смог причинить Вам зла, — перевернулся на бок, — потому что, — шепчет в губы, — меч не может навредить своему настоящему хозяину, — осторожно касается губ Лелуша. Такие же тёплые и идеальные, как и в тот раз, перед неудавшимся Реквием. Мягкие и желанные. И в жертву своей любви Джеремия уже принёс миллионы жизней. Кровавый император убивает несогласных, вырезая семьи, не важно, кто и как провинился. Кровь льётся, земля пропиталась ею, растения увядают, питаясь не водой, а этой мёртвой кровью, земля полнится гробами и пеплом. Страшно правление Дьявола-императора, особенно страшно, когда у него есть такой рыцарь, как Джеремия Готтвальд, влюблённый, безумный в своей влюблённости. Всё должно быть разрушено, должны быть уничтожены все враги его господина, чтобы никто не помешал ему творить, творить идеальный мир. В угоду своей любви он уничтожит мир. А волосы у его господина мягкие, шелковые, пряди скользят между пальцами. И руки с мозолями от рычагов найтмера, но не такие грубые, как у него самого. И обнимает он его нежно, на грани страсти. Он нависает над Лелушем. — Если Вы упадёте во тьму, я пойду за Вами. Я упаду в эту бездну. И если Вы захотите, то вытащу Вас оттуда, а если нет — то мы останемся там вместе. — Я не хочу во тьму, — Лелуш прижимается к нему, зарываясь носом в плечо. — Тогда я буду Вас держать, — поцеловал шею. Лёг обратно, и Лелуш также лёг на его плечо, будто и не было поцелуя. — Завтра я собираюсь подписать пакет реформ для улучшения жизни всех людей мира. Их права будут окончательно уравнены. И не только это. — Значит, настало время… — Джеремия улыбнулся, в прошлый раз, произнося подобные слова, он едва ли не рыдал. — Вы будете творить новый мир… — прикрыл глаза. — Мы будем, Джеремия. Мы. Если бы не ты, я бы ничего из этого не смог, — Лелуш погладил его щёку и снял золотую маску, отложив ту в сторону, поцеловал в левую щёку. — Мой любимый рыцарь. Мы на кануне творения.