Kid, have you rehabilitated yourself?

Когда Кларк арестовали, ей было шестнадцать. Ей шестнадцать лет, и она только начинает испытывать чувство, похожее на увлечение или нечто большее, к своему лучшему другу, беспокоится о прохождении теста по алгебре и о том, как вернется домой после прохождения практики в больнице ее мамы. Ей шестнадцать, ей грозит до пятидесяти лет тюрьмы. Ее адвокат, назначенный судом, — мужчина средних лет с редеющими волосами и костюмом, который, кажется, очень давно не посещал химчистку. Кларк кладёт голову на стол, устремляя взгляд куда-то в стену, когда впервые встречает его, игнорируя монотонный совет и слабые попытки искренности. Его зовут Тейлор (или это Тревор?), и он имеет привычку навязчиво проверять свой мобильный телефон и вздыхать каждый раз, когда Кларк спрашивает о своём отце. Единственный человек, которого она узнает на суде — это ее мать, неловко стоящая сзади с измученным выражением лица. Она не может отвести взгляд от её пары темных глаз и мягкой улыбки, а также не может убедить себя, что ей все равно, когда их там нет. Вместо того, чтобы слушать судебное разбирательство, Кларк рассеянно рисует на блокноте, а её адвокат просит снисхождения в обмен на признание вины. Она не вздрагивает, когда молоток судьи объявляет об её новой жизни, словно о государственной собственности (или Кларк теперь тоже собственность государства?). Когда женщина в тёмно-коричневой форме берет ее за руку, чтобы вывести, она не опускает глаз. Блокнот остался позади. Есть несколько эскизов трех мужчин, улыбающихся вдаль. Позади них телевизор с футбольным матчем.

***

Первый год в тюрьме «Скайблок» Кларк проводит двадцать три часа в сутки в серой камере размером с кровать какого-нибудь богатого человека. Первый месяц включает в себя постоянный крик из камер вокруг нее, свет в коридоре, освещающий её дверь двадцать четыре часа в сутки, и один час, проведенный ею на улице, наблюдая за другими женщинами, изучая их, разглядывая их черты лица. Этот месяц символизирует взросление Кларк — с этого момента она уже не ребенок. К шестому месяцу одиночества у нее на костяшках шрамы и чернила на стенах. Она потратила больше недели в попытках пробить стены, крича в окно двери и плюя на руки, проталкивающие ее поднос с едой через щель. Все это, чтобы скрыться от боли, не слышать о смерти отца. Когда голос иссякает, а кожа покрывается струпьями, она просит фломастеры и начинает рисовать. Её гнев накаляется, глубоко поселяясь в ней, когда она рисует на стенах и полу. Он крадёт её глаза и запечатлевает себя в ее личности. Когда её пальцы красны от чернил, а не от крови, она понимает, что не узнаёт отражения в своём зеркале. Когда через прорезь проскользнула жёлтая квитанция, она заплела волосы и попросила губку. К тому моменту она уже научилась засыпать, тогда, когда приближался шум, чтобы скрыть свои эмоции за холодным взглядом, и сумела контролировать приступы животного страха и глубокого одиночества, угрожающего разорваться где-то внутри неё, пробирающего до костей.  Она заставляет себя снова сосредоточиться на гигиене. За день до запланированного переезда она смачивает губку и скраб на фресках на своих стенах. Наконец она сохраняет большой портрет, держась за тщательно обработанные глаза, которые должны быть небесно-голубыми как можно дольше. Утром цинично выглядящий охранник открывает камеру в последний раз. — Давай, Гриффин, пора идти, — охранник широко зевает, не прикрыв рот рукой, демонстрируя слегка пожелтевшие зубы. Кларк кивает, борясь с колебанием на пороге, который она долгое время так хотела пересечь. Вместо этого она прячет страх за холодным взглядом. Охранник снова зевает, схватив её за руку и уводя подальше от сюда. Заключенные в камерах вокруг одобрительно восклицают, когда её уводят. Кларк кивает в ответ. Они выглядят настолько маленькими за своими окнами. Охранник выводит из зала, передавая Кларк мужчине с автоматом в руках и с военной жестокостью на лице. Он не реагирует на вопли и не признаёт ленивое «доброе утро» охранника. Кларк следует за ним на онемевших ногах. Он бодро идёт, загоняя её, как ей кажется, в самое сердце женской тюрьмы. Кларк впервые видит главные здания: они чистые и открытые, достаточно большие, чтобы у неё кружилась голова после триста шестидесяти пяти дней в бетонной коробке. Кларк не спрашивает, куда её ведут (всё равно не ответит). Охранник молчит, заставляя её сначала сменить серый комбинезон, к которому она так привыкла, на оливково-зеленый. — Цвета соответствуют вашему блоку, таким образом, мы узнаём, где вы должны быть. — Лениво объясняет ей старушка за прилавком.  Кларк вручают корзину, содержащую дополнительную униформу, две пары нижнего белья, подушку и простыню. Все чистое, все пахнет дешёвым порошком, но разве это главное? — Если хочешь что-то ещё, тебе придется получить это у комиссара. Я просто раздаю основные вещи, — звучит как оправдание. С этими словами охранник кивает на женщину и уводит Кларк прочь. Они следуют по коридору к железным дверям, которые открываются только тогда, когда он проводит своим значком по датчику. На дверях нарисована буква D в оливково-зеленом цвете.  Как только двери распахиваются, Кларк передают другому охраннику. Этот человек старше, у него короткие волосы с серой, тёмной кожей, сморщенной вокруг глаз и рта. Он вежливо кивает на человека с оружием, прежде чем забрать у него Кларк. — Добро пожаловать в блок D, — его голос профессиональный, но мягкий, когда он ведет её дальше в блок. — У нас средний уровень безопасности — у вас есть привилегии столовой и сокамерника. Меня зовут Миллер, я здесь главный охранник. Если тебе что-нибудь понадобится, спроси меня. Кларк молчит, когда он ведёт её по металлической лестнице к камере ближе к концу коридора. Дверь и плитка на полу соответствуют её новому комбинезону. Окно у неё больше, чем в прошлой камере, занимая верхнюю четверть двери. Миллер подает знак охраннику, сидящему в кабинке в середине комнаты, чтобы она открылась, и двигает её внутрь. — Твоя сокамерница встречается со своим адвокатом. Она скоро вернётся. Кларк кивает и кладет свою корзину на свободную койку. Она ожидает, что Миллер уйдет, но он задерживается, небрежно наклоняясь в ее камеру, чтобы поговорить. — В твоём деле было несколько записей об инцидентах, во многих из которых говорилось о насильственном поведении, — Миллер выдерживает ее холодный взгляд, ни гнев, ни веселье не трогают его лицо. — Я не придерживаюсь прежнего поведения против женщин, которые входят в мой блок. Насколько я забочусь, это никак не влияет на наши отношения. Кларк поднимает брови, выдавая удивление. Миллер кивает, прежде чем продолжить. — Тем не менее, такое поведение не допускается в моем блоке. Опусти голову и отслужи свое время, и у тебя всё будет хорошо. Будешь действовать — отправишься обратно в свой блок. Считай, что это новое начало — не трать его впустую. — С этими словами охранник отступает назад и закрывает двери за собой. Кларк устало вздыхает в своей новой камере, затем садится на постель.

***

Свой первый год в блоке D Кларк проводит с соседкой по комнате по имени Рут, бывшей парикмахершей, которая, по слухам, убила двух собственных сыновей, и она чертовски мало говорит по-английски, что заставляет Кларк украсть книгу из библиотеки и начать учить испанский. Сначала Рут с подозрением и лёгким презрением относится к намерениям белой девушки, отталкивая любые попытки с её стороны общаться. Но стоит только Кларк напомнить, что они должны проводить неопределенное количество времени в одном и том же месте, Рут остывает. Она неохотно помогает Кларк, и к тому времени, когда её переводят (через восемь месяцев), Кларк почти свободно говорит, полностью общаясь на испанском. Они с Рут редко разговаривают с другими женщинами в их блоке. Многие склонны к насилию, снова и снова попадая в одиночную камеру. Никто не позволяет дружбе сформироваться. Вместо разговора Кларк продолжает смотреть и слушать. Эбби отправляет письма каждые несколько недель. Кларк говорит себе, что не откроет их, с раздражением бросает конверты на кровать, желая их порвать на мелкие кусочки. Но когда гаснет свет, и её соседка начинает храпеть, она вскрывает конверт, радуясь, что не поддалась эмоциям, и разворачивает простую подкладочную бумагу. Письма не изменились. Кларк смотрит на каждое слово, как будто она может моргнуть и сразу же вернуться к кухонному шкафчику, вручая матери брошюру для ознакомительной поездки или прося ее о помощи с вопросами по анатомии. Каждое письмо несет голос Эбби за много миль. «Кларк, мне очень жаль». «Кларк, Уэллс здоровается». «Кларк, я кладу деньги на твой счет». «Кларк, я позабочусь о тебе». «Кларк, я посылаю часы Джейка. Кларк, пожалуйста, ответь». «Кларк, я люблю тебя». Она никогда не отвечает, просто пихает каждое письмо под свой матрас и фокусирует свое дыхание, чтобы остановить слезы, которые могут выступить наружу. Её мать никогда не пытается навестить. Кларк не уверена, что ей стало легче или больнее.

***

Через восемь месяцев, после переезда в блок D, Рут переводят в тюрьму ближе к своей умирающей матери, а к Кларк подселяют новую соседу. Эта молодая, и кажется, подлая. Она загоняет Кларк в камеру и угрожает ей зубной щеткой, сделанной под нож. — Держись подальше от меня, девочка, — насмешливо усмехается она. — Я бы не хотела трахаться с этими красивыми глазами. Кларк проводит ночь, не сомкнув глаз, и решает использовать информацию, которую она впитывала за последний год. На следующее утро она выбирает свою цель — молодая испанская женщина по имени Ванесса. У нее есть связи с бандой Граундер, хотя сама не является членом. Кларк видела, как Ванесса защищала слабых женщин. Она также видела ярость боев и холодных расчетов, когда общалась с бандами, от которых она получала услуги. Зная, что она никогда ничего не покупала у комиссара, и видя, как она делает зарисовки с украденными кусочками карандаша, Кларк купила пять ручек по смешным ценам тюрьмы и подошла к ней за обедом. — Ванесса, — объявляет Кларк, стоя во главе стола и игнорируя окружающих ее женщин. Ванесса поднимает взгляд, слегка изгибая бровь. — Да? Что ты хочешь? — Она дерзко смотрит на Кларк, но та держит ее на месте. — Одолжение. — Она протягивает несколько ручек.  Ванесса смотрит на них с восхищением, желанием скорее заполучить их, и ее пренебрежительное отношение превращается в настороженное любопытство. — Что за одолжение? — спрашивает она, глядя на ручки, как на нечто волшебное, недостижимое, тяжело вздыхая. — Просто распространи слух. — Просто слух? — Ванесса звучит удивленно, глаза наконец встретились с Кларк. — Что именно я должна сказать? Кларк наклоняется и прижимает ручки к рукам Ванессы, одновременно понижая голос. — Мне нужно, чтобы Граундеры узнали, что моя соседка по камере «очень плохая». Известно, что банда «Граундер» защищает детей жестокими способами. Они бы поняли «очень плохая» в одно мгновение. Кларк рассчитывала на это. — Хм. Она настоящая сука, была здесь раньше. Она сделала это? — Тебе не плевать? Ванесса пожимает плечами. — Чёрт, если она доставляет тебе проблемы, а ты платишь, мне всё равно насрать. — Ванесса ей никогда не нравилась. Она протягивает руку и пожимает её Кларк. — Ты заключила сделку, Гриффин. На следующий день её соседка по камере была перехвачена четырьмя Граундерами по дороге в столовую. Им дают месяц в одиночной камере, а её соседку переводят в другое здание, а ей назначают новую. Той ночью Кларк проходит мимо стола Ванессы. — Гриффин! — кричит она, заставляя Кларк остановиться. — Эй, можешь сидеть с нами, если хочешь. Ты в порядке. Кларк кивает, лицо не выдаёт удовлетворение, которое она чувствует внутри. Это первая из многих связей, которые она формирует в блоке D, и ее первый опыт во власти.

***

Найла — совсем не то, чего ожидала Кларк. Её улыбка почти пугает Гриффин — она ​​дразнящая, немного дерзкая, но при этом она бесстыдно добрая. Её тихий смех и тонкие шутки заполняют пустоту. Когда она ложится на койку с улыбкой и подмигиванием, Кларк принимает решение улыбнуться в ответ. Она позволяет себе упиваться в её глазах. Они не влюбляются, нет. Кларк не уверена, что она знает какого это. Им просто комфортно вдвоём. Они разделяют улыбки за столами, сочувствуют ценам комиссаров, Кларк учит Найлу всем входам и выходам блока D. И в темноте, когда холод зимы просачивается через гальку и ностальгия оседает в их желудках, Кларк не вздрагивает от нежного прикосновения Найлы. Первый поцелуй Кларк — в темноте на жестком матрасе, сильно пахнущем резиной. С той ночи они находят утешение в изгибах тел друг друга. Кларк знает, что в другой жизни она может позволить себе быть эгоистичной; позволить себе отдаться в мягкие руки, которые ласкают ее спину и ноги. Но она не в этой жизни. Она держит стену вокруг своего сердца, лед блокирует любую искру в её глазах. Найла делает тоже самое. В тот день, когда во дворе или в столовой, Кларк сосредотачивается на построении своей сети связей. Её союз с Ванессой открывает двери для работы внутри банды, и вскоре, почти бессознательно, она становится лидером, которого слушают другие женщины. Она начинает и останавливает бои; она договаривается о ставках в нелегальных сделках, находя эффективные способы контрабанды туда и обратно; но больше всего она использует свои связи, чтобы защитить более слабых женщин. Она направляет гнев на новых женщин, принимая на себя обязанности, которых раньше никогда не было в блоке D. Она смотрит на них, узнавая страх на их лицах. Найла волнуется за неё. — Тебе следует быть осторожной, это серьёзные люди. — Она вцепляется ногтями в череп Кларк, заплетая волосы. Кларк закрывает глаза и напевает, на мгновение опираясь на прикосновение Найлы. Найла вздыхает, пальцы неподвижны. — Я серьёзно. Ты должна отступить, дать им разобраться в собственном дерьме. Кларк поворачивается, уставшие глаза встречают обеспокоенный взгляд Найлы. Она улыбается без юмора. — Мы обе знаем, что уже слишком поздно.

***

Через несколько недель Кларк получает письмо от Джахи. Это первый раз, когда он связался с ней после её ареста. Она сдерживает слезы, глядя на конверт, пальцы дрожат. Письмо короткое, но вызывает бурю эмоций, дрожание рук. «Кларк, Уэллс ушел. Убит. Я думаю, ты заслуживаешь это знать» Письмо оставляет большое пространство, с небольшим предложением внизу страницы, написанное быстрее, как будто импульсивно. «Он все еще любил тебя.»

***

Кларк читает письмо только один раз. В отличие от писем своей матери, она скомкала его, сбросив в мусорку вместе с конвертом. Найла не спрашивает, а Кларк не делится. Она не может заставить себя плакать. Она ненавидит себя за это. Вместо этого она впервые под своим матрацем достает табачную и сигаретную бумагу, которую она купила у контрабандиста Граундеров, гораздо быстрее, чем у комиссара. Она планировала обменять её на услугу, но все меняется. Кларк кладет немного табака на тонкую бумагу, облизывая край, прежде чем скатать его так, как это делают многие женщины здесь.  Найла смотрит с грустными глазами, но не пытается остановить. Вместо этого она зажигает спичку и протягивает её ей. Кларк глубоко затягивается, заставляя себя удержать незнакомый ожога в лёгких. На следующее утро она берет лист бумаги и конверт. Она смотрит на это почти полчаса, пытаясь сочинить что-то — что угодно — что может приблизиться к тому, что она хочет, чтобы он знал.  «Прости» выглядит слишком отрепетированным, но воспоминания о её лучшем друге, о котором она никогда не писала, чувствовали себя лицемерными. В конце концов она остановилась на двух словах: «Я тоже.» Под ними она рисует портрет — Уэллс, когда она в последний раз видела его, улыбается ей над шахматной доской. Это далеко не полный рисунок, всего лишь набросок. Но она провела долгое время над листом, прорисовывая его лицо, заостряя внимание на его улыбке. Рисуя его, она слышит дразнящий тон, когда проигрывает партию в шахматы. Обрисовывая руку, на которую он опирается, она может почувствовать тепло его пальцев, переплетенных с её, когда он помогает ей подняться от смущающего падения с велосипеда. Закрыв глаза, она убеждается, что чувствует запах его рубашек, прижатых к ее носу, всегда свежее белье даже после долгой прогулки в жаркий день. Прежде чем потерять себя, она глубоко вздохнула и быстро сложила бумагу, сунув ее в конверт. Его глаза, исчезающие за сгибом, разрушают её больше, чем уведомление о смерти. Когда она бросает письмо в почтовый ящик, то шепчет на прощание фразу, которую знали только они вдвоём. Затем, повернувшись, она расслабляет лицо, надевая маску, которая стала естественным рефлексом, и заставляет себя отпустить. Уэльс мёртв, она — нет. Возвращаясь к своей камере, Кларк видит Миллера, стоящего снаружи. Он держит документ с желтой формой и сосредотачивает свое внимание на фигуре внутри. Кларк чувствует тяжесть, которая заставляет дрожать ноги. Она не тормозит.  До её девятнадцатого дня рождения осталось четыре месяца, и Кларк теряет двух оставшихся друзей. — Гриффин, — кричит Миллер в приветствии. — Твоя сокамерница переводится в блок с более низким уровнем безопасности. До её девятнадцатилетия всего четыре месяца, и Кларк не может на что-либо положиться. Внутри камеры Найла почти закончила упаковку вещей. Она аккуратно кладет свои письма и избитые книги в корзину вместе с подушкой и простыней. Кларк входит внутрь, и Найла останавливается. — Меня переводят. — в её голосе сострадание, а на лице появляется неуверенность.  Кларк отталкивает свое одиночество, не желая, чтобы оно утонуло в ней, вместе с ней. Вместо этого она выдает вежливую улыбку, отступая, когда Найла тянется к ее руке. — Удачи, — Кларк не протягивает руку, не прощается. Глаза Найлы больно вспыхнули. Она холодно кивает, обходит Кларк, поднимая корзину, и выходит. Дверь со скрипом закрывается. С истощенным вздохом она поворачивается, чтобы рухнуть на койку, но на подушке лежит коричневый пакет, на котором написано «Веселого Рождества — Н.» — Блядь. Кларк открывает его, сидя на своей койке и прислонившись к стене. Внутри плохо завернутой упаковки находится древний Валкман и две кассеты. Должно быть, Найла почти смогла достать её. Скрепленные скотчем ленты подписаны в ручную. Вставив первую, Кларк надевает наушники. Звук слегка зернистый и занимает некоторое время, но вскоре первые ноты американского гангстера просачиваются сквозь статику. Откидываясь на подушку, Кларк закрывает глаза, когда свет гаснет. Она лежит одна впервые за несколько месяцев. В темноте она впервые чувствует, как у неё начинают щипать глаза. На следующее утро у неё новая соседка по камере, и Кларк движется дальше.

***

Кларк проводит три года в блоке D. Она заключает сделки и встречается с бандой. Она учится татуированию и узнает раздражение предательства. Более того, она добавляет несколько кассет в свою коллекцию, никогда не снимая наушники с шеи. К тому времени, когда Миллер приходит к ней со назначением о переводе, действия Кларк заставляют женщин просить её одобрения на все вещи. Она не боится перевода. Ее связи простираются далеко за пределы этих железных дверей — её репутация ещё дальше. Когда ей вручают желтый трансферный лист, она не мигает. Она просто наполняет свою корзину и следует за ним. Она не спрашивает, куда ее переводят, вручая ей пастельный желтый джемпер, который говорит, что она направляется в блок B. * Блок B оказывается ярче. Её ведут через железные двери и передают блондинке с постоянными нахмурившимися бровями и пристальным взглядом. Её значок говорит «Берн», хотя женщина никогда не представляется. Она просто берет Кларк за руку и ведет в большое открытое здание. Оно имеет два этажа, как и её предыдущий блок, но здесь камеры больше, охраняются только железными решетками, окрашенными в соответствии с её комбинезоном. Женщины входят и выходят, двери не закрываются, пока свет не погаснет. Они собираются за столиками в центре или бродят в библиотеку на другом конце. Все открыто, и каждый может свободно перемещаться. Это страшно. Это мило. Берн ведет её в камеру на первом этаже. Она показывает на неё и уходит, не дожидаясь вопросов. Кларк входит и автоматически направляется к пустой койке внизу слева. Когда она кладет свою корзину вниз, слышит небольшой кашель с другой стороны. Обернувшись, она видит старую женщину с изуродованными от артрита руками, прижимающую к лицу тряпку, чтобы закрыть задыхающиеся легкие. Ее тело искривлено, позвоночник с возрастом сжимается. Несмотря на глубокие морщины на её коже, глаза у неё острые. Она пристально смотрит на Кларк. Кларк выдерживает её взгляд. Женщина не смотрит в сторону, просто поднимает почти лысую бровь. — Что? — Кларк не может скрыть раздражение в ее голосе. Старуха смотрит на мгновение больше, прежде чем опустить тряпку. — У меня есть подруга, в блоке D, — она начинает медленно, принуждая Кларк к терпению. — Нам нравится писать каждый день. Держит скуку подальше. Старуха наклоняется вперед на своей кровати, глаза-бусинки почти скучные, как у Кларк. — Она рассказывает мне истории о том, что там происходит. Рассказывает мне об особой молодой девушке-блондинке, которая управляет этим местом. Блондинка, — продолжает женщина, указывая взглядом на волосы Кларка. — Блондинка, которая диктует жизнь и смерть. Кларк вызывающе складывает руки. — Что насчет этого? — Ты здесь не для того, чтобы вызывать неприятности. Мои девушки здесь — они моя жизнь. Я защищаю их. Кларк кивает. — Ты слышишь меня, девочка? Здесь мы защищаем своих. Эта клетка не будет твоей собственностью. Подумав минуту, она кивает и отвечает: — Я тоже забочусь о своих людях. — А кто твой народ? — Я думаю, что вы, — пожимает плечами, быстро осмотрев камеру. С этим ответом скалистое лицо старухи расплывается в мягкой улыбке. Она откидывается назад, потирая колени. — Рада, что мы понимаем друг друга. Меня зовут Ида, здесь уже почти двенадцать лет. Я забочусь о девушках в моей камере. Кларк вежливо улыбается в ответ на вступление Иды. — Кларк Гриффин.