Kid, have you rehabilitated yourself?

— Она проводит много времени с калекой. — Не позволяй Кларк слышать, как ты ее так называешь. Я не думаю, что она это хорошо воспримет. — Я просто говорю, что они ужасно близки. Кларк, наверное, … увлечена. — Я здесь уже несколько лет, и поверь мне, когда я говорю, что Кларк никем не увлекалась. — Вы думаете… — Все, что я думаю, так это то, что Кларк оторвет нам головы за то, что мы спросили. А теперь заткнись нахуй и ешь.

***

Кларк прислоняется к холодному шлакоблоку, стоя в тени, отбрасываемой грязной тюремной стеной. Цементный тротуар под ее ботинками шершавый, достаточно холодный, чтобы просочиться сквозь полдюйма эластичного пластика. В нескольких футах земля просто набита грязью. Малейший намек на зелень делает всё возможное, чтобы выжить под ногами, но эта часть двора редко видит солнце. Она находится в дальнем конце двора: на виду у всех, но в стороне от нежелательного взаимодействия. Иногда она трется о бетон, но трение не в силах справится с холодом в пальцах ног. Оно просто издает раздражающий звук. На улице уже начинает холодать. Хэллоуин был два дня назад, и ноябрь объявляет о себе с серым небом и холодным порывистым ветром. Он врезается в её форму, задевая за ноги и кусая лицо. Её толстая коричневая куртка почти не греет тело. По всему двору раздаются возбужденные крики. Кларк машинально поднимает голову, но она их не видит. Она просто видит расплывчатое лицо с небесно-голубыми глазами. Холодные пальцы сжимают потрепанную пачку сигарет в кармане. Вытащив её, она засовывает одну в рот, хотя терпеть не может едкий вкус дыма. Пальцы мгновение возятся со спичкой, и она с проклятием тушит первую, вторая же, вспыхнув на мгновение на ветру, быстро угасает. Но огонь удается поймать. Она закуривает сигарету, делает длинную затяжку и выдыхает её из себя. Её рука кажется замерзшей, слишком тяжелой, чтобы поднять сигарету обратно ко рту. Пепел скапливается меж пальцев. Приглушенные звуки двора проникают в голову, но она обращает на это мало внимания. Медленно дыша, она видит едва заметный призрак большого телевизора в белой гостиной. Её окружают невнятные голоса — кто-то смеется на ветру. Мысленно она поворачивает голову на звук. Это же Уэллс. Он улыбается ей, сверкая зубами, и протягивает ей миску с чем-то. За ним сидит её отец. Она пытается сосредоточиться на нем, но его лицо продолжает меняться. Неужели у него и правда такой длинный нос? Как выглядит его подбородок? Она не может вспомнить. От осознания этого у неё перехватывает дыхание. Скрип кроссовок по бетону возвращает её в настоящее. Кларк не поднимает глаз, не двигается. Она не может заставить себя помочь — кто бы ни нуждался в ней прямо сейчас, ему придется просто ждать. Но эти шаги кажутся знакомыми. По шаркающему ритму она понимает, что это просто Рей. Кларк вздохнула бы с облегчением, если бы ей удалось заставить свои легкие повиноваться. Ее дыхание слишком поверхностное, слишком быстрое, и Кларк чувствует желание спрятаться от угрозы, дабы не быть уязвимой даже для неё. Но Рейвен никогда не давила, никогда не просила ничего, что бы Кларк не предлагала. Она просто чувствует себя комфортно. Рей прислоняется к той же стене, на расстоянии фута или двух, чтобы не вторгаться в зону комфорта. Сначала Кларк ничего не говорит. Они просто смотрят, как сигарета в её руке догорает до фильтра. Ветер кусает её е за нос ещё несколько минут прежде чем Кларк открывает рот. — Я не попрощалась со своим отцом. — Кларк сама удивляется этому признанию. Это едва ли громче шепота — она никогда и никому не говорила о своем отце вслух. Она почти отчитывает себя. Если бы она была умна, то сейчас ушла бы с гордостью и болезненным прошлым. Но её легкие болят, слова, которые она давным давно запихнула вниз, начинают пузыриться, прежде чем она может остановить их. Она хочет рассказать все Рейвен. Хочет, чтобы хоть кто-то знал, чтобы кто-то понял. Рейвен ничего не говорит, только слегка сдвигается с места. Фильтр в ее руках оставляет последний след дыма, прежде чем остыть. Кларк бросает к ее ногам. — Иногда это кажется нереальным. Как будто он все еще там, ждет прямо за воротами. — Кларк пробегает усталым взглядом по километрам колючей проволоки, извивающейся вдоль всего комплекса. Её руки рассеянно тянутся в карман за пачкой — за чем-то, чтобы скрыть дрожь в руках. — Я… — еще одна заминка в ее легких. «Я не могу вспомнить, как звучит его смех.» Еще одна спичка щелкает, когда она пытается зажечь сигарету. — Черт, — она хочет бросить её, хочет кричать, сделать что-нибудь, чтобы побороть удушающую боль в груди. Но мягкая рука останавливает. Рейвен подошла ближе и накрыла дрожащие руки Кларк своими собственными. — Позволить мне. Кларк отрицательно качает головой. — Забудь об этом — на вкус все равно дерьмо. — Она засовывает спички обратно в карман и переступает с ноги на ногу. Она ждет, что Рей отшатнется, отступит назад, где она только что была. Вместо этого Кларк чувствует теплую руку на своем плече. Это легкое колебание, как будто она ожидает, что Кларк пожмет плечами или накричит на неё. Когда она этого не делает, Рейвен говорит. — Расскажи мне. — Это тихо, нежно — приглашение вместо требования. Кларк отчаянно хочет отшутиться, сменить тему, защитить себя. Но пальцы Рейвен теплы, действуют похуже какой-нибудь сыворотки правды. — У него были голубые глаза. Это единственное, что я отчетливо помню… они всегда смотрели на меня так, словно я была целым миром. — Кларк наклоняет голову, чтобы прижаться к Рейвен, и заставляет себя не плакать. — Я могла рассказать ему все, что угодно, понимаешь? Полузабытые разговоры заполняют её разум. Смеясь над футболом, хихикая шепотом, когда он позволял ей ложиться позже, чем позволяла Эбби. Слёзы из-за её первого увлечения или неудачного экзамена. — Я так сильно его любила. И он ушёл. — Она борется с тем, что её грудь сжимается с каждым словом, борется с болью в глазах. — И я так… я так зла на него. Рука Рейвен перемещается с плеча на затылок, пальцы успокаивающе проводят круги по растрепанным волосам, пока Кларк нетерпеливо вытирает ей глаза. — Это глупо. Я это точно знаю. Но я нуждалась в нем, и он ушёл. — Она пинает ногой бетон. — Он мне всё ещё нужен. Рейвен вновь вторгается в личное пространство, прислоняется к Кларк, когда та поправляет свою форму. Однако она не останавливает свои пальцы. Эгоистичная часть Кларк хочет, чтобы она никогда не останавливалась, оставалась рядом с ней так долго, как они могут. Она хочет, чтобы ощущение ногтей на голове и запах дерьмового тюремного мыла длились вечно. Но у Рей, должно быть, болит нога, и твердый бетон не может помочь. Кларк позволяет себе еще одну минуту раствориться в нежном прикосновении Рей, прежде чем прочищает горло. — Мне нужно вернуться к остальным. - Она начинает выпрямляться, но Рей вытягивает свободную руку, чтобы остановить её. — Эй, дай себе немного времени. Я знаю, что ты должна быть сильной для них, — она показывает через двор. — Но тебе тоже больно. И это нормально. Дыхание Кларк снова прерывается, подбородок дрожит, когда она закрывает глаза от скручивающей боли в груди. Рейвен снова сдвигается, и внезапно её руки обвиваются вокруг Кларк, прижимая к себе. Это не грубо и не неудобно. Она теплая, и Кларк хочет раствориться в ней. Если бы она не знала ничего лучшего, то могла бы назвать это любовью. Но такого дерьма здесь не бывает. Только не с такими женщинами, как Кларк. Она этого не заслуживает. — Я и так дала себе слишком много времени. — Она отмахивается от прикосновения Рей, игнорируя вспышку боли на её лице. Она просто высоко поднимает голову, стискивает зубы, чтобы не заплакать, и делает несколько шагов назад. Повинуясь внезапному порыву, она тихо окликает её. — Рей? — Что? — Спасибо. — С этими словами Кларк стирает эмоции со своего лица и направляется к хаотичному двору.