Kid, have you rehabilitated yourself?

Я не хочу умирать в одиночестве. Это все Беллами виноват. Это все его гребаная вина. Это он предал Мерфи. Это его чертова вина, что Мерфи застрял на этой ебаной пластиковой покрытой скамейке, к которой прилипает его одежда, собирающая резиновую пахнущую влагу в июльской жаре. Все это — долбаная вина Беллами, и Мерфи не смог его убить. Их транспорт — старый металлический школьный автобус, покрытый желто-оранжевой краской, выступающей через тюремно-белую в сколотых пятнах по всем сторонам. Мерфи скован цепями — одна половина прикреплена к такому же заключенному, как и он, другая крепится к полу. Его сосед — мужчина с черной татуировкой на лице и козлиной бородкой, отросшей до самой груди. Мерфи ничего ему не говорит и ничего от него не слышит. Мужчина сидит как статуя, расправив плечи и устремив взгляд вперед. Есть что-то загадочное в том, как он держит себя. Единственный намек на то, что он был нормальным гребаным человеческим существом, время от времени смахивает пот, стекающий по его лбу. В автобусе нет кондиционера. Жара съедает остатки его настроения. Всё, начиная от тяжелого запаха пота и заканчивая звуками дыхания его соседа по сидению, заставляет его хотеть бороться с собственной участью. Мерфи сжимает кулаки от раздражающего жара наручников. Мускулы на его руках подскакивают, кожа покалывает, зубы скрежещут. Он дергает своим ноющим плечом. Беллами чертовски виноват. Я не хочу умирать в одиночестве. Автобус подъезжает к неровной остановке. Мерфи не утруждает себя попытками заглянуть мимо своего соседа, чтобы посмотреть в окно. Он пробудет здесь еще много лет, так что не надо пытаться пораньше взглянуть на Скайблок.

***

Первое различие, которое он замечает между тюрьмой для несовершеннолетних и этим местом — это далеко не размер комплекса. Снаружи Скайблок не больше, чем ферма его деда, где он проводил лето, когда был ребенком, еще до того, как его жизнь стала дерьмом. Мужчины выстроились в ряд под летним солнцем, потеря и в ожидании жужжания открывающегося забора. Мерфи держит голову достаточно высоко, чтобы выглядеть сильным и гордым. Он не сводит глаз с забора. Он отказывается бояться. Это и не форма тоже с её грубой тканью и уродливыми цветами. Они кажутся более знакомыми, чем толстовка с капюшоном на воле, в которой он был арестован. Отправь прямо в мусор, потому что она пропитана пятнами крови. (Во всяком случае, это было уродливо). Это даже не звук, который окружает их, как только они входят в первое здание. Каждая дверь имеет громкий зуммер, каждый коридор отзывается эхом с далекими криками и лязгом закрывающихся металлических ворот. Жужжание и металл так же привычны, как уличное движение за пределами его дерьмовой квартиры. Голоса могут быть более глубокими, ругань более нечестивой, но это терпимо, чего он только не слышал от Беллами с бандой. Всего этого Мерфи и ожидал, принимая все спокойно и беззаботно. Даже длинная винтовка в руках молодого человека, ведущего его к новой камере, не останавливает и не пугает. Нет. Первое отличие, которое он действительно замечает, которое заставляет его бороться с желанием остановиться, чтобы неловко пощипать свою кожу, — это запах. Она наполняет его нос, заставляет губы кривиться, вызывая лёгкий приступ тошноты. От малолетки пахло спиртовыми салфетками и обычным государственным стиральным порошком: Мерфи вспоминает свежую краску всякий раз, когда кто-то царапал граффити на стенах, сухие маркеры стирания в жалких классах. Там пахло форменной одеждой. Тюрьма пахнет дерьмом. Ожог от хлорки щиплет его ноздри, смешиваясь с потом других мужчин и несвежей плесенью, собирающейся на окнах и в тюремных креслах. Когда озвучивают номер, его выводят из комнаты одного, с запасной формой и подушкой в руках. Кажется, что ко всему липнет запах плесени. Они проходят через покрытые ржавчиной двери и входят в главный коридор. Запахи тюрьмы превращаются в запах горелой смазки, исходящий от того, что по мнению Мерфи, может оказаться кухней. Запах одурманивает, цепляется за кожу и вызывает головную боль. Мерфи с ухмылкой замечает, как губы молодого охранника кривятся, отвращение едва скрывается на его лице. Но он ничего не говорит, и Мерфи тоже. Все залы выглядят одинаково. Переходя от одной к другой, жужжание дверей и тюремных решеток является знакомой константой. Санитария, как и должно быть, не является приоритетной задачей. Краска на стенах выглядит так, как будто её не трогали больше десяти лет, и есть подозрительные пятна по краям пола, куда швабре было бы трудно добраться. — Погоди, — охранник рядом с ним тянется за рацией, лениво поднося её ко рту, когда из камеры слева от Мерфи доносится ядовитый запах. — Эй, Шамвэй, я здесь, в Э, и похоже, что Ватеротт снова пошел и разбросал дерьмо по стенам, конец. Мерфи бросает взгляд на камеру, и, конечно же, на маленьком окошке двери с высоким уровнем безопасности есть коричневая полоса. Он еще больше кривит губы и смотрит прямо перед собой. Рация охранника потрескивает. — Подтверждено. Я пришлю кого-нибудь как можно скорее. — Голос у него резкий и холодный. Охранник Мерфи кивает сам себе и подходит ближе к двери, держась одной рукой за нос и заглядывая внутрь. По-видимому, он замечает, что заключенный кричит и колотит в свою дверь. Охранник снова подносит рацию к губам. Мерфи стоит неподвижно, спина прямая. С цепями вокруг запястий и живота он не может дотянуться до своего носа. Вместо этого он стискивает зубы, стараясь не обращать внимания на тяжесть. Стоя неподвижно, он чувствует, как цепи становятся веревкой вокруг его шеи; вспоминает холодные глаза Беллами, когда он дает банде то, что они просили, законно или нет. Ему хочется протянуть руку, попытаться стереть эти воспоминания. Заставляя себя дышать нормально, он пытается отгородиться от звуков выстрелов и горячего течения крови, льющейся из его плеча. Инстинктивно он дёргает плечо, рана еще не совсем зажила. Я не хочу умирать в одиночестве. Вздернув подбородок, он отказывается реагировать на страх, покалывающий его кожу, отказывается признавать непристойные крики из окружающих клеток. Охранник не двигается, чтобы увести Мерфи, и Мерфи не сомневается в этом. Он сосредотачивается на боли в плече, грубой ткани, режущей незаживший шрам, сосредотачивается на чем угодно, кроме криков в голове и едкого запаха, угрожающего вывернуть ему желудок. После того, как его колени сомкнулись, но до того, как ноги начали болеть, охранник машет рукой двум фигурам в конце коридора. Один — бодрый на вид охранник с приглаженными волосами и аккуратно выглаженной униформой. У другого нет формы, на нем темно-красный свитер, волосы, тронутые сединой и аккуратно подстриженная борода. Он безмятежно улыбается им, и его глаза, кажется, сверкают. — Привет, Коннор. Как поживает наш друг? — Мужчина направляется прямо к двери камеры. Он не вздрагивает от зловония или все ещё дымящегося дерьма, стекающего по стеклу. Крик заключенного усиливается. Мерфи снова крутит плечом. Мерфи не помнит, кричал ли он, когда его подстрелили. Любой шум в его памяти потонул в шуме крови, стучащей в ушах, и отчаянном крике Рейвен, когда она схватилась за свой кровоточащий живот. Он не хотел причинить ей боль. Она просто встала на гребаном пути. Я не хочу умирать в одиночестве. Мерфи скрежещет зубами, пока не начинает болеть, и снова выворачивает плечо. Ебаный этот кричащий мудак, ебаный Беллами Блейк.

***

Мерфи проводит всё свое время с опущенной головой и открытыми глазами. Его сокамерник не беспокоит, и Мерфи редко донимает его. Высокий уровень безопасности отстой. Они заперты вместе двадцать три часа в сутки, без душа или привилегий кафетерия. Он стирает свою одежду в том же месте, где принимает душ и срет. Выжимая свое нижнее белье, постоянно жесткое от основного мыла, он обещает себе, что если он когда-нибудь увидит Беллами снова, на этот раз он не промахнется. Назначенный судом психотерапевт заставляет его написать Рейвен. Через месяц после своего собственного суда он слышит о её неприятностях с полицией. Чувство вины разъедает его, выводит из себя, потому что он знает, что она разбирала машины задолго до того, как он подстрелил её. Он также слышит о её ноге. Я не хочу умирать в одиночестве. В первый раз, когда он прижимает свой детский карандаш к шершавому отрывному листу, его рука яростно трясется. Мерфи удается выдать короткое сообщение, каждое слово дается ему легче, чем последнее. Он никогда не ждал от неё ответа — и черт, конечно же, не ожидал. Затем он получает стопку писем, доставленных в его камеру, все они написаны сердитым почерком, наполненным различными способами сказать ему, куда именно он может засунуть свои письма и свои извинения. Единственное, что удерживает его от того, чтобы разорвать их, от того, чтобы выбросить их, от гребаного рыдания — это последнее письмо. Дорогой Мерфи, заткнись, я блять все поняла. Как такой таракан, как ты, вообще мог так поступить? Родители недостаточно тебя любили? Он не понимает, почему хочет ей это сказать. Почему он должен ей все рассказать. Он не дожидается своего дурацкого терапевтического сеанса, требуя прямо сейчас бумагу и карандаш.

***

Когда убили отца Мерфи, он решил, что с него хватит этого вселенского дерьма. Он начал сбегать из дома, не желая и не в силах постоянно встречаться с обвиняющим взглядом матери, с её налитыми кровью и слезящимися глазами. Их дерьмовая квартира с облупившимися стенами и постоянными протечками не позволяла чувствовать себя как дома. Особенно без неистового смеха отца. Теперь, в свои пятнадцать, Мерфи должен был стать хозяином дома — кормильцем для своей быстро ставшей алкоголичкой матери. Он пытался найти работу. Он провел несколько недель в Макдональдсе, несколько недель в продуктовом магазине. Он прожил больше месяца на лесопилке, прежде чем его уволили. Он просто не может контролировать свой потребности. Он был неуважаем всю свою жизнь. Люди смеялись над его залатанными джинсами и заклеенными кроссовками, издевались за его тощую фигуру и длинные волосы. В те дни, когда он не занимался серфингом или не проводил ночь в задней комнате заброшенного дома, он прокрадывался в свою квартиру, чтобы принять душ и постирать одежду, осторожно обходя на цыпочках сломанное место, которое он когда-то называл домом, чтобы избежать дальнейших споров. Единственным доказательством того, что он провел дома несколько часов, были свежая еда в холодильнике и наличные на стойке. Его мать никогда не просила его остаться. Каждые два месяца его драки выходили из-под контроля, и он проводил несколько месяцев в колонии для несовершеннолетних. Он вырос там, научился оттачивать свои слова, резать ими людей. Давить на всех, пока они не дадут ему отпор или не уйдут навсегда. Научился наслаждаться трещинами в костяшках пальцев и кровью во рту. Он никогда не слышал о своей матери и никогда не утруждал себя письмом. Когда она умерла, он запер дверь, оставил ключ в почтовом ящике домовладельца и никогда не оглядывался назад. Беллами спас ему жизнь: нашел его спящим на улице и забрал к себе. Он был воплощением харизмы, лидером банды, которому редко приходилось отстаивать свою власть более чем взмахом руки. Его гнев заставлял людей слушать, его улыбка заставляла их любить его. Он заставил Мерфи полюбить себя. В первый раз, когда Беллами вложил пистолет в руки Мерфи, он был удивлен его весом. Он почувствовал руку Беллами на своем плече, увидел его кривую улыбку, когда он поздравил Мерфи за то, что тот был его правой рукой. Но Мерфи был заворожен пистолетом. Он почувствовал силу. Никто больше не будет его не уважать. Никто не мог заставить его чувствовать себя ничтожеством. Мерфи всецело посвятил исполнению воли Беллами. Было приятно причинять людям боль. Беллами поощрял его гнев, превращая его в оружие. Каждый выстрел, каждый раз, когда его кулаки соприкасались с чьим-то лицом, каждый раз, когда он протягивал свой нож, призраки его родителей исчезали на неопределённый срок. Он прогонял их от себя чужой кровью. Но Беллами предал его, и никакое количество крови не может смыть самодовольное выражение на его лице, когда он приказывает изгнать Мерфи из банды.

***

Через месяц после вынесения Рейвен приговора Мерфи переводят в средний уровень безопасности. Волосы у него стали длиннее, и теперь он носит бороду. Ярость все еще покалывает его кожу. Он спит с человеком по имени Квинт — хотя он и член другой группировки, Мерфи видит огонь в его глазах, стиснутые челюсти. Они кивают друг другу. Там нет уважения, пока нет, но есть самый слабый намек на понимание, и это действительно все, что им нужно, чтобы разделить камеру в этом ебанном мире. В кафетерии все еще пахнет горелым жиром, но Мерфи уже привык к запахам Скайблока. Он просто дёргает плечом, хотя боль уже почти прошла, и встает в очередь. Он оглядывает комнату в поисках свободного места — и замирает. Вьющиеся волосы. Расправленные плечи. Знакомая походка. Мерфи почти роняет свой поднос, игнорируя ворчание нетерпеливых мужчин позади него, когда он держит линию. Он едва может в это поверить. Плечо у него болит, в голове раздается крик, в ушах стучит кровь. Мать твою. Беллами Блейк. И Мерфи поклялся, что на этот раз он не промахнется.