Солнце и Луна

Отец называл ее «Морская Невеста», потому что ее нрав был похож на море – порой был умерен и ласков, словно в штиль, а иногда вздымался, напоминая закипающее варево пены. Вечно ожидающей своего отца и брата, которые были преданны морским просторам, юной и переменчивой Жанне Д'Эстмар всегда было одиноко. Наследница морской военной династии, что всегда жила в море, и корнями цеплялась не за землю, а уходила глубоко в голубые толщи, Жанна не походила на своих родственников. Она тоскливо смотрела в сторону горизонта, вспоминая, как не раз бороздила с братом, отцом и матерью воды, заплывая, порою, так далеко, что ветра прибивали их к далекому пустынному Западу. Но потом матери не стало от Скверной Чумы, а отец, дорожа своим оставшимся «сокровищем», больше никогда не брал ее с собой в странствия. Как и собственный брат, на коего стали возлагаться все оставшиеся надежды. - Почему ты не пускаешь меня в море, отец? – Спрашивала Жанна горестно и не переставала смотреть на резвящиеся волны вдали, чувствуя, как те звали ее, как звали других членов семьи. - Посмотри на меня, Жанна. – Попросил ее адмирал, опускаясь перед юной девочкой, что вот-вот должна была стать девушкой. Суровое лицо командира и моряка смягчилось, дав взглянуть в глаза заботливого и несчастного отца. – У нас с Нереем осталась только ты. Каждый раз, когда мы уходим в море, мысль о том, что ты ждешь нас, согревает и придает сил бороться с невзгодами, ожидающих нас далеко отсюда. Ты придаешь нам силы идти вперед и всегда возвращаться обратно. - Но разве вам не будет легче, если я буду рядом? – Тоскливо вопрошала дочь, заглядывая в голубые, как воды, отцовские глаза, в коих томилась глубокая печаль. – Мама всегда говорила, что на корабле должна быть женщина, чтобы сирены и русалки не смогли увести капитана и команду на гибель. Ахелой мягко закрыл ладонью рот Жанны, заставляя замолкнуть, после чего, нежно обнял и погладил по угольным волосам. От возлюбленной женщины, что была влюблена в море, как и он сам, ничего не осталось, но Жанна была той, кто сохранил большинство ее черт. Порою, Ахелой видел в глазах цвета солнца не Жанну, а ушедшую Пелагею. Он не мог допустить, чтобы то последнее, что напоминало ему лучшее время в его жизни, могло пострадать. - Если ты останешься и будешь встречать нас по возвращению, ты сделаешь нас самыми счастливыми на свете, родная. – Прошептал Ахелой, наградив дочь поцелуем в лоб. – Я люблю тебя больше всего на свете. Тебя и Нерея. Кем еще могла стать Жанна, если не той, кого хотел видеть отец? Отрадой. Вечной, прекрасной, вечно ждущей отрадой. Оставленная в холодном одиночестве, но с внешностью своей матери, что славилась на все Лунное Царство прекраснейшей женщиной и называлась «Жемчужиной морей», Жанна справлялась с грузом на собственных плечах, как могла. Сердце, нежно любящее отца и брата очерствело, как стремительно ржавеют мечи на морском ветру. Силясь отыскать отдушину, юная, но строптивая, как само море, Жанна коротала вечера в компании тех, кто облагораживал ее вниманием. Внешность истинной богини в столь юном возрасте обратилась проклятьем для души, вскормленной тоской по родным. Гасить эту тоску Жанна предпочитала в компании тех, кто падал к ее ногам. Благо, таких было предостаточно. Матросы отца или брата, солдаты разных чинов, благородные господа, поэты и путешественники. Одним словом - кто угодно оказывался под ее влиянием, стоило только захотеть. А одинокая и тоскующая, Жанна всегда хотела внимания. По-другому не бывало. Даже с женщинами. Хм, нет. Особенно с женщинами. С ними Жанне было куда интереснее, потому что среди них часто встречались личности, родственные ее душе. Такие же израненные и уязвимые. Которые легко ломать и дергать за ниточки. Море и война забирали у нее брата и отца, а Жанна забирала себе тех, кого оставила позади. Потому что по-другому она не видела своего существования. Не умела видеть. Мало кто мог не выдать своего интереса, когда смотрел на ее идеальное тело в имперских шелках, шелковистый каскад длинных волос, смотрел в ее бездонные огненные глаза и чувствовал запах изысканного парфюма. Даже рога Жанны были особенными и еле выглядывали сквозь угольную копну, делая ее столь похожей на ту, какими были все тифлинги раньше. Глубокий голос с шелковым тембром действовал на многих, словно песня мифических сирен-русалок. В конце концов, не зря Жанну Д'Эстмар звали «Морской Невестой». Она манила к себе, как море влечет отважных матросов и пиратов, страстных до приключений. Вот почему, многие забывали о том, во что ввязываются, следуя за ее голосом, словно очарованные дурманом. Жанна сулила опасность, и она горячила кровь тем, кто падал ниц к ее ногам. Впрочем, все это уходило на задний план, когда отец и брат возвращались к ней. Она бросала все свои дела, приходила на пирс и стояла там, одетая в красивое платье имперской вышивки, словно статная королева, не страшась любой погоды, что бушевала перед ней. Она держала в руках фонарь и напевала своим глубоким голосом мотивы народной тифлингской морской песни, созывающих моряков домой, к родным берегам. Морской бриз омывал ее лицо, вызывал улыбку, а вода даже в шторма умудрялась быть покорной, когда Жанна показывалась на пирсе. Многие здешние моряки звали ее «Морская Невеста» и считали личное появление девушки хорошей приметой. А та приходила на пристань лишь тогда, когда встречала корабль отца или брата. В такие моменты ее жизнь наполнялась смыслом. Жанна могла заслужить сколь угодно отвратительную репутацию из-за своего характера, но никто не мог отрицать, что та больше всего на свете любила отца и брата. Она готова была стоять на пирсе с рассвета до заката, а иногда даже ночью, если до нее доходила весть о скором возвращении возлюбленных членов семьи. Казалось, что всю нежность, доброту, ласку и чувственность она отдавала именно им, и не было никого на свете, кто бы мог стать дороже. Иногда эта любовь и привязанность среди простых людей расползалась грязными слухами, доходящих до абсурда. Зачастую их распространяли те, с кем Жанна обошлась жестоко или не пожелала продолжать общение, расставаясь нелицеприятно. Ей, впрочем, было все равно на слухи и на свою репутацию. Все, что для Жанны имело значение - это семья. Голос морей был для нее также силен, как любовь к отцу и брату. Она тоскливо смотрела на синие просторы, облизывала губы, на которых оседала соль от морского воздуха и гадала о том, какая жизнь могла ее ждать, коль доведется взойти на борт. Несмотря на любовь и тягу к воде, Жанна не смела нарушать отцовского наказа и не выходила в море. Ей часто доводилось плавать до пятнадцати лет, но, едва она достигла совершеннолетия, как единственное, чем девушка могла потешить свою морскую жажду - это прогулки по воде на шлюпке с парой слуг у весел. Изредка, зависть снедала ее душу, когда она видела то, как беспечно и беспрепятственно рядом с отцом стоит и помогает ему Нерей. Ей тоже хотелось вернуть то время, когда она могла плавать со всеми. Семья мореходов, влюбленная в горизонт, ветер и воду – как прекрасно и безоблачно звучало все это, не правда ли? Но Жанна могла лишь наблюдать или пробовать малую долю того, что было доступно, потому что воля отца являлась для нее законом. Посему она коротала вечера либо во внимании поклонников, либо же в гордом одиночестве, прогуливаясь по набережной. Иногда, чаще всего вечером, когда Солнце после «Небесной Смены» склонялось стремительно к горизонту, становясь из золотистого алым, а она сама находилась неподалеку от воды - грудь Жанны стесняли необъяснимые эмоции, и собственный голос вырывался из нее шелковым и тягучим потоком, обращаясь в песню. Она часто пела, когда ждала отца и брата, но спонтанно предавалась этому настроению крайне редко. Встречные прохожие оборачивались ей вослед или безмолвно слушали, ибо пела она столь же прекрасно, сколь была невероятна ее внешность. Она не обращала на них внимания. Голос, подобный шелковому и ласковому шелесту волны, пел старую народную песню моряков. - Морской тайфун, что принесешь с собой? Любви букет иль страсти зной? Сирен-русалок песни сластные, Берегись, моряк! Они опасны! О, да, опасны! Беги! Беги! Жанна не боялась реакции других и никогда не заботилась о том, что о ней думают. Порой, оставалась лишь она, ее песня, бриз и море, до которого ей было не по силам дотянуться. Плыви домой, моряк, к своим родным, Что ждут тебя, всегда, живым. Моря зовут, и бриз лицо щекочет, Ревет волна, бурлят глубины, И стонут тихо корабли, Но подождет все это, жизнь милей! Порою, бывали дни и ночи, когда горизонт заволакивало туманом, и Жанна стояла на пристани, держа на вытянутой руке фонарь и пела без остановки так громко, как могла, не смея уйти с пирса до тех пор, пока не слышала приветственный свисток Нерея, различаемый ею среди множеств других. О, море, береги моих родных! Позволь увидеть им твои глубины И рассказать другим, Что за собой таишь... Если честно, Жанна никогда в жизни не допускала даже мысли о том, что отец и брат могут не вернуться. Горести всех тех, чьи сыновья и отцы не вернулись обратно, никогда ее не тревожили и не заботили. Постоянство собственной жизни, наполненное одиночеством и его прекращением в пору прибытия отца и брата, казалось незыблемой истиной, которая не может обрушиться. На море опустился густой туман, когда Жанна последовала на пристань, чтобы встретить приходящий в конце каждого второго месяца корабль отца и брата. Прихорошившись перед большим зеркалом, словно на свидание, она по своему обычаю нарядилась в одно из лучших платьев, что было в ее гардеробе, причесала волосы и подвязала длинные угольные пряди шелковой алой лентой. На плечах ее покоился плащ с капюшоном, что помогал не замерзнуть от пронизывающего ветра. Из-за набежавшего тумана она захватила фонарь и, не теряя зря времени, отправилась по выученному до пирса маршруту… …где простояла до самого рассвета – замерзнув, промокнув и проголодавшись. Огонь в фонаре давно потух, поэтому все, что оставалось Жанне делать, чтобы дать путь кораблю отца – это петь. И она пела всю ночь, пока голос не сел от холода и голода. Но, даже так, она продолжала мычать в такт мелодии, не позволяя себе замолчать или уйти, пусть второе решение казалось самым правильным и разумным. Жанна не могла заставить себя уйти и отдохнуть. Ведь она может упустить отцовский корабль из виду. Отец опаздывал лишь в том случае, если корабль попал в шторм или сбился с курса. Последнее было похоже на правду, потому что нескончаемый густой туман, висящий над улицами, не исчезал уже третий день. Но уйти далеко Жанна не могла себе позволить и максимум, что она себе позволяла, это короткий сон в ближайшей таверне в порту, лишь в тех комнатах, что выходили прямиком на воду. Однако, из-за тумана ей мало, что доводилось разглядеть. Но, набираясь сил, она вновь оставляла все позади и шла на пирс, напевая песню и светя заправленным маслом фонарем. Так продолжалось даже тогда, когда туман рассеялся, и миновало две недели. Жанна успела позабыть о времени и о том, что она уже очень давно не была в родном поместье. Слуги часто просили ее вернуться, но она отсылала их или попросту игнорировала, преданно смотря на горизонт в поисках отцовского корабля. Все это продолжалось до тех пор, пока на закате двадцать первого дня ожидания, к полностью опустошенной, давно неухоженной, затравленной и ослабшей девушке не подошел широкий в плечах матрос (его камзол говорил все за него), в котором заблудший разум девушки смог распознать одного из близких знакомых отца. - Леди Д'Эстмар. – Проговорил он, словно констатируя факт в том, что бледная, исхудавшая и ослабшая девушка с опухшими от застывших в глазах слез действительно была той, про кого все животрепещуще шептали «Живая Богиня». Сейчас Жанна, мягко говоря, совсем не напоминала саму себя. Оранжевые глаза медленно отвлеклись от горизонта, переместившись на подошедшего, и тот, сочувственно нахмурившись, опустил рогатую голову и тихо спросил: - Сколько вы стоите на пирсе? Из Жанны вырвался маленький смешок, если честно прозвучавший, как скулеж, и она, судорожно стараясь вернуть голосу естественность, ломано ответила: - Я, если честно, потеряла счет времени… - Ее потрескавшиеся от холода и постоянного морского ветра губы натянули дрожащую улыбку, пока оранжевые глаза вновь наполнялись против воли слезами. - Не волнуйтесь, я уйду, как только отец и Нерей приплывут обратно. Я уверена, что слышала свисток брата… может, это была чайка, но ведь может и он… - Когда вы в последний раз были в поместье, леди Д'Эстмар? – Явно издалека спросил моряк, и его нагрудные медали сверкнули на закатном солнце так, что Жанна против воли зажмурилась. - Кажется, пару недель назад… - Отстраненно призналась она, словно это был обыденный вопрос про погоду. Ее ответ только омрачил эмоции, что прятались в темных глазах моряка, и он сделал тяжелый вздох. Светила ему свидетели – он не желал делать больно этой бедной девушке. - Ваш отец и брат... Их больше нет. Эти три слова разрушили то последнее, на чем Жанна держалась все это время. Ее сердце пропустило несколько ударов, после чего, ее лицо перекосилось, отобразив горе и агонию, а из горла вырвался истошный вопль, полный страданий. Крик, давно копившийся в ней из-за сомнений, тревог и страха дал выход, подобно гейзеру. Надежда теплилась в ней столько, сколько возможно, но это едва ли могло хоть как-то облегчить скорбь и мучение, вспыхнувшие в ней. Вся жизнь Жанны рухнула и обратилась прахом. *** Иное испытание ждало ее впереди, когда пришло время похорон. Священная тифлингская традиция моряков гласила, что капитаны корабля и вся его команда, состоящая из мертвецов, должна быть похоронена – «отправившись в последнее плавание». Прямиком в «Зубастую Бухту» - великое кладбище кораблей, куда стекались морские течения, что несли с собой здешние следы недавних кораблекрушений. Путь туда был заказан, ибо, помимо течения, над этим проклятым местом часто витал туман, из-под морской поверхности торчали коварные острые скалы, давшие название здешним водам, но самое страшное проклятье сия залива были, конечно, русалки. Древняя легенда гласила, что тифлинги смогли покорить себе воды и стать на них лучшими моряками, потому что стали поклоняться Великому Змею, что некогда был одним из Первородных Драконов, но за свою гордыню был наказан Светилами и ниспослан в глубины мирового Океана. Падение его было таким величайшим, что он породил моря, реки и озера. Был велик и огромен Змей, что опоясывал своим огромным телом весь мир. Тифлинги древности были бесстрашны и любопытны, потому бороздили воды с таким упорством, что Змей постоянно получал от этого задор, а те, вместо того, чтобы проклинать невзгоды морской жизни, как это делали эльфы, смеялись от восторга опасностям и встречали их лицом к лицу. Посему Змей стал благоволить им и наделил правом плавать в морях и океанах на равных с тем, сколь они были бесстрашны. Но, чтобы тифлинги не возомнили себя хозяевами вод и всегда помнили о том, кто был их истинным царем, Змей породил прекрасных и опасных русалок (в других сказаниях называемых сиренами), ставших живым воплощением коварства и опасности вод. Русалки заманивали беспечных матросов, соблазняя их своим пением, прямо на скалы или рифы, чтобы корабль пошел ко дну. Зная об этой опасности, тифлинги часто брали с собой на борт хотя бы одну женщину, чтобы та в момент опасности могла взять управление корабля на себя и увести его и команду от гибели. Поэтому среди моряков-тифлингов, как истинно суеверных личностей, повелась пословица – «Женщина на корабле – к спасению». Отец Жанны не следовал традициям, и многие считали, что это был вызов Змею. Все, впрочем, изменилось, когда случилось Вторжение. Великий Змей, называемый многими также Левиафан, поддался Скверне, и моря наводнились чудовищами и тварями, коих не видывали с древних диких времен. Без присмотра своего создателя и русалки обозлились на всякого, кого видели, из-за чего приходить в их воды считалось самоубийством. И с тех пор, как началась война, тифлинги задабривали этих коварных озлобленных существ тем, что отдавали им своих мертвецов. Каждый из моряков считал обязанностью быть похороненным именно так. Так мореходы видели цикл жизни и смерти. Если они ступали на морской путь, то море станет их могилой и заберет их насовсем, отдавая долг за то, что оно позволило бороздить свои пределы. Так должно было произойти и с Ахелоем, и с Нереем, тела которых принесли с собой выжившие члены команды. Жанне сказали, что «Каприз Морганы» сел на мель из-за тумана. Всей команде пришлось возвращаться обратно в шлюпках. Нерей был ранен одним из обломков и истекал кровью. На запах пришли акулы, которых удалось прогнать, но плывущему в одной лодке с сыном, Ахелою пришлось поплатиться за свою отвагу мощным укусом в руку. Оба не успели дожить, умерев за день до того, как смогли добраться до суши. Команда не бросила их тела, несмотря на преследование морских хищников. Они любили своего капитана и с честью доставили его и сына обратно. Чтобы их дочь смогла попрощаться с ними. - Леди Д’Эстмар, - Позвал голос пожилого слуги, заставляя погруженную в себя девушку приподнять опустошенный взгляд от пола. – Все собрались и ждут вас. Она ничего не ответила. С тех самых пор, как узнала о кончине отца и брата, никто не слышал от нее хотя бы всхлипов. Складывалось ощущение, что вместо Жанны на ее месте осталась только безжизненная оболочка. Бесчувственная кукла. Жанна нарядилась в красивое черное платье с алыми лентами. На шее у нее висел свисток брата, с которым тот никогда не расставался. Она самолично подарила ему его, когда тот выходил с отцом в свое первое плавание. Всех великих почивших моряков клали не в гробы, а в лодки. Дно усыпали сверху лепестками различных цветов, неподалеку от тел клали холодное оружие, сверху мундир и, как было с Ахелоем, его капитанскую треуголку. Провожать моряков имели право лишь родственники, члены команды и представители высшего командования. Похороны проводились на узком скалистом перешейке, омываемым сотни лет непокорными дикими волнами, откуда в сторону злосчастной бухты всегда дул попутный ветер и следовали волны - прямиком в логово русалок. Здешние морские хозяйки прекрасно знали распорядки, которым нужно следовать, и они не выходили за пределы своих вод, соблюдая собственную территорию. Однако, это не означало, что заплывать дальше оговоренного пространства было хорошей идеей. Они легко сменяли милость на гнев, стоило только сделать что-нибудь не так, как им по нраву. Приплывать сюда без иных причин было опрометчиво, потому что сирены знали, когда к ним кто-то приближался еще задолго до того, как те спускались на часть суши неподалеку. Их глаза уже внимательно следили за происходящим из-под толщи воды. Обычно, лодки-гробы опускали на воду и провожали до тех пор, пока те не скрывались за туманными скалами, исчезая из поля зрения или же до тех пор, пока мертвецов не забирали из лодок русалки, не брезгующие падалью. Иногда вместе с лодками-гробами, позади них плыла другая лодка, в которых сидели скорбящие родители, возлюбленные или дети, если те изъявляли свое желание. Никто не ожидал, что Жанна потребует спустить на воду вторую лодку для нее. - Леди Д… - Спустите лодку. – Потребовала надтреснутым голосом девушка, говоря, наверное, впервые за пару дней. Из-за этого стальные нотки походили также и на лед. - Живо. - Выполняйте приказ. – Отозвалась сосредоточенным голосом Королева Кассандра. Сегодня она выполняла роль одного из представителей высшего командования и заменяла супруга, который находился на фронте. Два крупных тифлинга отошли в сторону корабля и принесли на себе через несколько минут вторую лодку, которую они опустили на воду неподалеку от другой. Они привязали к крюку на карме крепкую длинную веревку, а другой конец в виде свернутой крупной спирали стали держать в руках. Сия предосторожность была необходима для того, чтобы лодку не унесло с течением вслед за другой, и провожающий мог вернуться обратно. Для Жанны галантно подали руку, но та ее проигнорировала и молча села на свое место. Лодки осторожно подтолкнули навстречу волнам, которые подхватили их, словно колыбели, и понесли вперед, навстречу окутанным туманом острым скалам, выстроенным так, что напоминали разинутую пасть гротескного чудовища. Оставшиеся на берегу Кассандра и новый адмирал морской флотилии, Калеб Скрай являющийся ушедшим близким другом, смотрели на удаляющиеся лодки с сочувствующим несчастным лицом. Один из верных матросов бывшей команды Ахелоя начал напевать традиционную песню. Ту самую, с которой Жанна ждала отца и брата на пирсе. - Морской тайфун, что принесешь с собой? Любви букет иль страсти зной? Сирен-русалок песни сластные, Берегись, моряк! Они опасны! О, да, опасны! Беги! Беги! Плыви домой, моряк, к своим родным, Что ждут тебя, всегда, живым… Кассандра обеспокоенно нахмурилась, когда сидящая в лодке Жанна внезапно встала во весь рост, из-за чего моряки тут же заметались, и в воздухе стали слышаться тревожные говоры и суета. - Леди Д’Эстмар! – Громовым голосом позвал Калеб. Расстояние, которое преодолела лодка Жанны было достаточным для того, чтобы не успеть доплыть до нее. Скрай тут же гаркнул в адрес моряка, что держал веревку и распутывал ее по мере того, как лодка отдалялась. – ТЯНИ ЕЕ ОБРАТНО! Прежде чем тот успел что-то осознать, всем в спину ударил порыв ветра, который понес лодки вперед сильнее, и к матросу, что стал тянуть лодку обратно, тут же присоединились еще трое. Они вцепились в канат так сильно, что их руки побелели, но странная необъяснимая сила не давала лодке сдвинуться с места. Благо, она также не позволяла лодке уплыть вперед, и Калеб, боясь худшего, начал порывисто снимать с себя мундир и сапоги, чтобы прыгнуть в воду вдогонку за Жанной. Он не успел даже расстегнуть первые три пуговицы, когда матросы, тянущиеся лодку за канат внезапно рухнули один на другого, застонав от падения. Глаза всех присутствующих оцепенело уставились на фигуру Жанны, что повернулась к ним лицом и держала в руках обрубленный кинжалом конец каната. Ее лицо выражало абсолютное смирение, с которым она выбросила веревку в воду, после чего, прыгнула в воду и, настигнув чужую лодку, забралась в нее. Она была больше, чем та, с которой девушка распрощалась, и брат с отцом лежали в ней вместе. Жанна любовно коснулась своими ладонями закрытых за темной тканью лиц и, чувствуя обжигающие следы слез на замершем лице, легла на грудь отца головой, обронив на мундир горячие капли. - Прости, что я не встретила тебя, отец. – Надрывным шепотом донеслось от нее, после чего, она расположила голову на груди брата. – Прости за то, что я так и не познакомила тебя с девушкой, братец. Над головой Жанны заклубился туман, и ее губы украсила грустная улыбка, когда она легла между отцом и братом, положив ладони на их похолодевшие мертвые руки. - Я больше не расстанусь с вами. Жанна улыбалась. По ее лицу текли слезы. Возле лодки слышался плеск, а в воздухе завывание и клекот. Русалки.