Солнце и Луна

Ахелой рассказывал, что познакомился с Пелагией в море. Она была пленницей пиратов Южных Островов, и, единожды встретившись с ней взглядами после спасения, он и вся его команда были поражены ее красотой. Никто не видывал красы подобной, от которой перехватывало дыхание, и первые несколько мгновений меж всеми царила тишина, которая нарушилась перешептываниями, гласящими в общем содержании два слова – «Богиня» и «Красавица». Пелагия, как назвалась спасенная, имела волосы, длинною до самых пят насыщенного черного цвета, уникальные оранжевые глаза, что напоминали бушующее пламя костра, бледную, почти белоснежную шелковую кожу, фигуру, что услаждала любые требовательные взоры, аристократические черты лица в виде аккуратного носа, полных губ и по-кошачьи прищуренных глаз с миндалевидным разрезом. А еще, у Пелагии не было рогов, что выделяло и подчеркивало ее среди сородичей. Все без исключения обомлели, увидев эту женщину. В тот же день Пелагию прозвали «Жемчужиной Морей» и по праву прекраснейшей женщиной Лунного Царства. Ахелой влюбился с первого взгляда, и уже через два года у них родилась Жанна, а еще через два года Нерей. Брат и сестра отличались друг от друга как вода и огонь, потому что дочь пошла вся в мать, а сын в отца. Все же, они любили друг друга и бороздили моря вместе с родителями с тех пор, как научились ходить. После встречи с Пелагией, неясно, по случайному совпадению или же во имя судьбы, Ахелой прославился на все моря Лунного Царства, как «Счастливчик». Его первый корабль, «Плач Сирены» каким-то неведомым образом умудрялся заплывать в самые опасные воды, что кишели невозможными тварями и чудовищами, и всегда выбирался оттуда невредимым. Пираты, как главная угроза на воде, не исчезнувшая даже с приходом демонов, боялись его и страшились, едва корабль с лазурными парусами появлялся на горизонте. Сбежать от адмирала Ахелоя в те времена не удавалось никому, и даже воды, в которых обитали русалки, его не пугали, а те, казалось, наоборот избегали встречи с ним. Но, едва Жанне исполнилось десять лет, как Ахелоя начали преследовать неудачи в его опасных авантюрах. Возлюбленная супруга к нему охладела, и он перестал брать ее вместе с собой в море. Этот поступок обошелся Ахелою дорого, и в первом же плавании без своей возлюбленной он потерял «Плач Сирены». Как всякий моряк, он посчитал это знамением, и больше не посмел препятствовать любимой женщине, когда та просилась с ним в открытое море. Любимые дети ждали родителей с трепетом и предвкушением, когда те уходили в открытое море, но, что странно – чем взрослее становилась Жанна, тем холоднее Пелагия становилась к мужу без видимых на то причин. Все чаще, взор супруги смотрел лишь на синеву морей, а не в глаза супруга, а сама она ласковее была к дочери, но не к сыну. - Ты слышишь шепот глубин, Жанна? – Вопрошала Пелагия ее, уставившись в волнующиеся на ветру волны. Ветер развевал ее длинные волосы, из-за чего в такие моменты многие видели в ней живое воплощение морской стихии. – Слышишь, как вода зовет тебя? - Да. – Коротко кивала та, сжатая в ласковых объятьях Пелагии и совсем не страшась того, что корабль неспокойно покачивало от непогоды. Мать часто говорила, что ей нет причин бояться моря. Девочка не спрашивала почему, чувствуя, что это правда. - Когда-нибудь, - Шептала Пелагия, касаясь ласковыми ладонями миловидного личика и заглядывая той в глаза, усмехалась. – Ты поймешь, что означает этот зов. - Я понимаю. – Заявила смело Жанна, сверкнув оранжевыми материнскими глазами. – Мы же моряки! Пелагия снисходительно улыбалась на это. Спустя пять лет, за год до совершеннолетия Жанны, Пелагия заболела. Лекари говорили, что это оказалась Скверная Чума, но Ахелой не верил им, потому что моряки реже других контактировали с любым из проявлений Скверны. Он винил себя за то, что отправился в море без Пелагии, потому что на днях они поссорились. По приезду он застал супругу прикованной к постели, и, казалось, что стыд за этот поступок унесет в могилу и его. Он молил прощения, был в отчаянии, но на последнем издыхании Пелагия сказала то, что всю оставшуюся жизнь не давало ему покоя и лежало на сердце тяжким грузом. - Отнеси меня и Жанну в море, Ахелой. – Надрывным шепотом просила Пелагия, и Ахелой, увидев нездоровый блеск оранжевых глаз, тяжело вздохнул. Его возлюбленная начала бредить, не иначе. – Лишь там я и Жанна будем счастливы. Возьми нас на борт и выбрось в воду. - Тише, любимая. – Ласково вещал Ахелой, не придавая значения ее словам, и покачивал головой, мрачнея от слова к слову. Чувствовал он, что это был конец. А это, он и был. К рассвету третьего дня, наполненного бредом и горячкой, Пелагия скончалась. Ее похоронили, как и всякого моряка, пустив в лодке в «Зубастой Бухте». Ахелой не позволил детям плыть с ним в это опасное место, и прощался с ней лишь он один и пара доверенных матросов. И в момент, когда лодку с Пелагией пустили на воду, вся «Зубастая Бухта», казалось, на несколько мгновений ожила: ветер заревел, волны забурлили, чайки замолкли, Солнце загородило тяжелые черные тучи. Суеверные моряки устрашились. Не так далек был и Ахелой. - Светила Небесные, что это за чертовщина? – Вырвалось у Калеба, близкого друга Ахелоя, едва лодка с покойной Пелагией отплыла от берега на десяток метров. – Только минуту назад погода была безоблачной. Ахелой, мы должны уходить! Ахелой! Тот оставался недвижим, уставившись на уплывающую вдаль лодку. Ее, вопреки бушующей погоде, не метало из стороны в сторону, словно шелуху. Она скользила по волнам так, будто находилась в заботливых объятьях, а когда та оказалась на подходе к острым скалам, окутанных дымкой, в воздухе послышался высокий визг-клекот, всем знакомый и издаваемый русалками, когда они нападали. Вот только те не спешили переворачивать лодку или утаскивать ее, как это происходило обычно при этих воплях. Было что-то другое в этом клекоте русалок, что Ахелой боялся произнести вслух. Это сделал за него его верный товарищ, Торанг. - Они как будто скорбят по ней. - Не болтай глупостей! – Оборвал его Калеб мрачно и, подойдя к Ахелою, похлопал его по плечу. – Пойдем, друг. Мертвецам – волны, а живым – берега. Он покорно развернулся и последовал обратно, храня молчание и уныние. Никто из них не рассказывал об этом и не вспоминал. Даже собственные дети были в неведении о том, как прошли похороны их матери. Через год Нерей вышел вместе с отцом в море, а Жанна осталась на суше, навсегда распрощавшись с морем. Ахелой берег ту единственную, кто у него осталась от Пелагеи. В самой глубине души размышляя над тем, чему была истинная причина его беспокойства. Волны с тех пор навсегда перестали быть ему покорными, но смерть все равно не настигала его. Неясно, то ли издеваясь, то ли оберегая. Одно было ясно точно, произошедшие в ту пору похороны отличались от прочих и засели в умах Калеба и Торанга. Они были с Ахелоем в день встречи Пелагеи, и очная доля матросов бормотала о том, что эта женщина была слишком прекрасна для смертной. Таковы были суеверные матросы, не забывающие подобные случаи даже спустя много лет. И Калеб в точности вспомнил то, что произошло несколько лет назад, едва только обезумевшая от скорби Жанна прыгнула вслед за покойниками, прямо в логово сирен. - Лодку мне, живо! – Скомандовал тот громовым голосом. - Адмирал, одумайтесь! – Тут же призвала его Королева Кассандра. – Вы погибнете! Вы знаете, что там логово этих тварей! - Я дал слово Ахелою, что уберегу ее! Моя оплошность в том, что я позволил ей выйти в воду! – Порывисто отозвался Калеб и тотчас запрыгнул в лодку, едва ту опустили на воду. – За мной! Два других матроса тут же поспешили за ним, схватив с собой весла. Сделали четыре быстрых шага вперед и замерли на месте, словно их прибило к земле. Замер и Калеб с Королевой, уставившись в туман, из которого послышался такой силы вой и визг, что по спинам стремительно побежали мурашки, а сердца забились в страхе. После, всех окутала паника, когда в видимой границе тумана все увидели всплески, а после, выпрыгивающие из-под воды быстрые фигуры, которых сопровождал яростный устрашающий клекот. На них стала двигаться волна, но созданная не ветром или непогодой. Выпрыгивая и ныряя обратно в воду, на них надвигалась целая стая местных обитательниц, двигающаяся единым синхронным потоком, из-за чего издали это напомнило прилив. Их было так много, и приближались они столь стремительно, что даже адмирал, самый отважный из присутствующих, сделал несколько боязливых шагов назад, пока громогласно не приказал всем отступать на корабль. - ПОДНЯТЬ ЯКОРЬ! – Громко приказал он и порывисто схватил споткнувшуюся Кассандру на руки, помчавшись за остальными. - Их целое полчище! - Как с цепи сорвались! - Быстрее! Последнее, что могло спасти скрывшуюся в тумане Жанну, покинуло воды бухты, не намереваясь возвращаться обратно, потому что внезапно обозленные русалки гнались за кораблем до самых границ своей территории, и, лишь тогда, когда гости заплыли прочь за их пределы, те поплыли обратно. *** Жанна прощалась с возлюбленным отцом и братом, обхватив их холодные руки. Туман клубился над ее головой, словно непроницаемая вуаль, а шелест волн, впервые за долгое время окутавший ее так любовно – успокаивал. Ее поступок не был импульсивным. Она желала уйти вместе с ними, как только узнала об их кончине, а увидев воочию мертвые тела, могла думать лишь о том, что лично пойдет с ними до конца, ведь у нее не было иной жизни без их существования. И, конечно, она не собиралась отдавать отца и брата морским дьяволам, господствующим в этих водах. Хотя бы до тех пор, пока ее собственное сердце бьется в груди. По правому борту лодки прошелся удар, и в воздухе послышался клекот, идущий прямиком из глубин, почерневших от непогоды, вод. Так кричали русалки, почуявшие добычу или готовящиеся к нападению. И Жанна была готова отстаивать своих родных. Хотя бы ценою пары морских тварей. «Жанна» - послышалось от волн. Так жалобно и умоляюще, что руки, держащие кинжал при себе, дрогнули, а лицо исказилось ужасом. – «Жанна… ты слышишь голос моря?..» - Что? – Путанно вопросила Жанна и сжала зубы до скрежета, покачав головой и процедив. – Прочь! Твари!.. «Жанна...» - Продолжали звать воды, волны и само море, вздымаясь и не успокаиваясь, пока клекот и визг русалок слышался все чаще. Жанна знала, что голоса русалок действуют на мужчин, подобно дурману и чарам, которым нельзя сопротивляться. Их пение уносит моряков к воспоминаниям, создавая своим голосом неотличимые от реальности иллюзии, которые им были милее всего. И вот так, видя под действием песни различные образы и картины, моряки сами выбрасываются за борт, разбиваются о скалы, или же калечат других и самих себя. Только женщины не были подвластны этому, и в их голосах они слышали истину. Что для мужского слуха воспринималось сладкими грезами, для женского слуха была горькая правда. Поэтому среди всех ходил слух, что, если изловить живую русалку и расспросить ее о тайнах моря, сие сможет понять только женщина. Но ведь голоса, которые сейчас звали Жанну, не могли быть той истинной, о которой говорили моряки. «Отец не пускал тебя в море.» «Море всегда звало тебя.» «Жанна, море звало тебя.» «Звало.» «Жанна!» Голоса становились громче, четче, походили на настойчивый шум в голове, проникающий прямо в сердце. «Ты всегда была одинока, Жанна.» «Лишь в море твой покой.» «Море твоя колыбель.» «Ты свободна, Жанна.» Лодка налетела на скалы, и Жанна вскрикнула, тут же схватившись крепче за членов семьи. Поднялась волна, вмиг ударившая прибитую течением лодку, та содрогнулась, заскрипела. На днище появилась пробоина, через которую внутрь вмиг стала поступать вода. Ударила еще одна волна. Снова. Еще. Опять. Так, раз за разом, не позволяя лодке уйти из плена меж двух острых скал. Жанна судорожно держалась за борт лодки, зная точно, что расслабь она хват, как тотчас будет сметена стихией. Впрочем, единственное, что заботило леди Д'Эстмар, это сохранность брата и отца. Вернее того, что от них осталось. Она не собиралась отдавать возлюбленных членов семьи на съедение русалкам. «Не глупи, Жанна, перестань губить себя.» - Обеспокоенно стали звать из воды, и Жанна нервно помотала головой, стараясь выбросить из головы чарующие голоса. Девушка вылезла из лодки, забравшись на одну из скал, между которыми они застряли и, подперев ее собственным телом, расцарапала себе ногу, соскользнув по мокрой поверхности. С ее уст сорвалось грязное ругательство, но она не отступила, и, когда волна ударила снова, она с ее помощью смогла вытащить лодку из-за скал. Успев запрыгнуть в лодку на последних мгновениях, Жанна скрупулёзно проверила родных и, убедившись, что те не были потревожены, уставилась уставшим и затравленным взглядом вперед. Ей были видны лишь скалы и густое белоснежное полотно тумана, из-за которого скалы появлялись внезапно, и Жанна раз за разом была вынуждена держаться мертвой хваткой за борт лодки. Она не могла изменить курс, по которому ее несло, поэтому у нее не было выбора, что делать дальше. В данный момент ее заботил лишь вопрос о том, как скоро закончится ее путешествие в последний путь, ведь не нужно было быть откровенным - она не сможет спастись и не таила иллюзий обратного. Она просто хотела уйти вместе с родными, чьи тела желала уберечь от русалок. А вот как уйдет она - утонет, разобьется о скалы или же будет растерзана русалками - не суть важно. Главное, что она сделает все для того, чтобы отца и брата никто не посмел тронуть или осквернить. Хотя бы в ее присутствии точно. Сначала волны метали лодку от скалы к скале. Потом борта начали таранить русалки, сотрясая каждый удар недовольным клекотом. Жанна сжала зубы и ее душой овладело отчаяние, которое в сей миг разбивалось, едва стоило взглянуть на брата с отцом. Она не могла сдаться и… Жанна вскрикнула, когда из воды над лодкой и ее головой в один прыжок промелькнула фигура. Ей не нужно было хорошо видеть, чтобы понять, что это была одна из русалок. Фигура была крупной, но столь гибкой, юркой и ловкой, что по спине у девушки тотчас пробежали мурашки ужаса. Если честно, она никогда не видела русалок полностью и вживую. Лишь слышала и видела мельком. Как и большинство моряков. Говаривали, что практически никому не удалось узреть и изучить их, как любое другое создание. Мертвые тела их сородичи уносили с собой и никому не отдавали. Если русалку излавливали, ее тотчас спешили вызволять всей стаей, изводя корабль до тех пор, пока тот не шел ко дну. И лишь редким везунчикам – тем, кто смог спастись из смертельной хватки, доводилось рассмотреть их. Ничего нового, впрочем, рассказы не приносили – прекрасные девы на вид – опасные и коварные хищницы на деле. Мстительные, умные и хитрые. Пытаясь успокоить свой разум и напомнить себе о собственном смирении со своей участью, Жанна запела. И голос, несмотря на настроение и ситуацию, все равно остался все таким же шелковым и прекрасным, словно назло происходящему. - Морской тайфун, что принесешь с собой? Любви букет иль страсти зной? Сирен-русалок песни сластные, Берегись, моряк! Они опасны! О, да, опасны! Беги! Беги! Плыви домой, моряк, к своим родным, Что ждут тебя, всегда, живым… Она не ждала ответа на свою песню, но он был дан в виде мелодичного завывания, и волны, словно подчинившись, стали смирнее, а туман рассеялся, открыв виды на печальную картину, увидев которую, многие молодые капитаны трижды подумали бы над тем, какова цена риска. В бухту относило все, что оставалось после кораблекрушений, но и самих заблудших кораблей, что разбились о здешние скалы или заплутали из-за тумана, здесь было достаточно. Ясная погода открывала виды на ужасающую истину «Зубастой Бухты», которой моряки называли это место. - Кладбище кораблей. – Констатировала Жанна пересохшими от соли и ветра губами. Ввысь тянулись остроконечные, заточенные об волны огромные скалы, на чьих подножьях, словно став одним целом с каменной породой, покоились разбитые корабли. Паруса давно порвались и висели тряпками, порванные и развязанные шкоты извивались на ветру, словно змеи, а мачты, все до единой, были сломаны и свисали домиками над палубами, если те остались целыми. Большинство из кораблей покрылось мхом и поросли водорослью, давно отслужив свое в море. Несмотря на то, что в море Жанна была лишь до своего совершеннолетия, ей прекрасно были известны некоторые из увиденных кораблей, на чьих уцелевших бортах ей удалось прочитать не выцветшие от времени названия. Среди них ее взору предстал и тот, который вызвал в груди девушки мимолетную боль. «Плач Сирены», первый отцовский корабль, стоял средь скал, разломанный надвое стихией, что прибила его к мелководью и оставила на одну треть погруженным в воду, создавая иллюзию, будто тот парил над водной гладью, чьи порывы утихомирили свое буйство. И волны, неясно, по воле случая или же по велению самих вод, понесли ее прямо к кораблю. Их тряхануло от столкновения, и Жанна стремительно выпрыгнула наружу, схватив болтающийся на ветру шкот. Привязав его за нос лодки, она затащила брата с отцом на накренившийся полусгнивший борт «Плача Сирены», временно выдохнув от облегчения. Страшны русалки, этого не отнять, но ног у них не было, и Жанна нашла в этом небольшое успокоение. Оглядевшись в руинах когда-то величественного фрегата, Жанна затащила лодку вглубь полусгнившей посудины, думая о том, что, если где-то и даст покой свои родным, так именно здесь – на борту отцовской гордости. Прямиком из воспоминаний о том дне, когда их с Нереем мать была жива. - Вот так, папа. – Нежно прошептала Жанна, взглянув на покойников в лодке, и вновь ласково погладила их по холодным рукам, оправляя их мундиры и ткани на лицах, которые скрывали лица. – Я сделала хоть какой-то подарок для вас. Вы… дома. Да, именно это слово крутилось на языке у леди Д’Эстмар. Она совершенно не ожидала, что путь в один конец обернется подобным стечением обстоятельств. Наверное, это был предсмертный подарок судьбы. Возможность похоронить возлюбленных брата и отца на борту родного корабля. Пусть он был сгнившим, развалившимся и почти стонал от каждого дуновения ветра и удара волн. Прекрасные лазурные паруса давно были порваны и трепались на ветру, но рисунок, который врезался в память Жанны еще с детства – он каким-то неведомым образом сохранился. Эмблема в виде женского лика, из глаз которой текли слезы, но при этом на ее устах хранилась широкая улыбка. Отец всегда говорил, что их корабль «плачет от счастья». Жанна подобрала остатки паруса с рисунком и, подойдя на ослабевших ногах к лодке, укрыла им тела родных, а после села на сгнившийся пол, облокотившись о корму последнего пристанища так горячо любимых брата и отца. Подувший ветер напомнил о том, что она промокла, а из одежды на ней было лишь платье из шелка, чья красота была утеряна вместе с сухостью в море. В наступившем покое, девушка вспомнила про то, что не ела почти три дня, погрузившись в печаль и скорбь, а силы покинули ее после потери единственной цели, которая маниакально ею двигала. Сжатый в руках кинжал дрожал из-за слабости и истощения своей хозяйки, в голове которой одна за другой проносились отчаянные мысли покончить со страданиями одним точным ударом по артерии. Как долго она будет погибать, если изберет подобный путь? - Это будет долго, мучительно и грязно, уж мне поверь, красавица. Голос прорезал мерный шорох волн и стоны корабля так резко, что Жанна вздрогнула и тотчас сжала рукоять кинжала, прежде чем начать оглядываться, а после, ее всю окутало ужасом: на вершине сломанной, но уцелевшей мачты, в легких, словно воздушных, одеждах восседала прекрасная во всех смыслах женщина. Но без рогов и хвоста или длинных ушей, а, значит, точно не тифлинг и не эльф. Жанна оскалилась. Русалка явилась. Значит, придется все-таки драться.