Яр

Конина закончилась, была выпита до последней капли. Бухущий Яр выбросил опустевшую бутылку следом за мобилкой и теперь сидел, баюкая на коленях гитару, тихо плакал от боли и одиночества. У гитары лопнула струна. Заменить ее было нечем — запасные остались в городе вместе с фонарем и прописанными онкологом таблетками. Даже мочегонки и обезболивающего не взял, идиот, забыл положить в рюкзак. Еще мучила жажда. Чтобы добыть воду и утолить эту жажду, нужно было спуститься с моста и доволочься, шатаясь и спотыкаясь, до ближайшего населенного пункта или бензозаправки. А как спуститься-то, если — в дрова? Короче, замкнутый круг. Тот самый, обещанный Сатане. — Мамочка, голова, — стонал Яр, маятником покачиваясь из стороны в сторону. — Блядская, проклятая голова… Хоть лбом о бетон бейся — раскалывается… Бедного уже дважды вырвало вонючей смесью коньяка и полупереваренных сэндвичей, и вряд ли рвота прекратится сама по себе, волшебным образом. Давление наверняка зашкалило все допустимые пределы. — Ну не хочу я так жить, не могу и не хочу, — шепотом причитал парень. — И операцию не хочу, и химию, и инвалидную коляску… Глаза твои, покровитель, тоже видеть не хочу, когда ты меня, полупарализованного, с ложки кормить будешь… Пойми и отпусти, пойми… и отпусти… отпусти… Внизу, под мостом, раздалась трель вызова. Кто-то звонил, вопрос, кто? Не спустившись, не узнаешь. — Ты пытаешься достать до того света, — сказал Яр заплетающимся языком, адресуясь к неведомому абоненту, и уронил жалобно охнувшую гитару на бетон. — Мне жаль, в аду сегодня отрубили связь. Мобилка позвенела, позвенела и замолкла, чтобы почти сразу зазвенеть снова. Издаваемый ей шум, пусть и удаленный, раздражал. А раз раздражал, мобилку стоило выключить. — Сатана! — Яр запрокинул к небу землисто-серое, перечерченное по татуированным впалым щекам мокрыми дорожками слез лицо. — Я приступаю к третьей части плана! Ты рад, ебаная хвостатая тварь? Небось, грызешь от нетерпения когти?! Тишина в ответ, лишь приглушенный расстоянием трезвон мобильника. Восприняв сию тишину за согласие, Яр удовлетворенно кивнул и зашарил вокруг себя ладонями в поисках пачки сигарет. Нашел, выудил из нее последнюю мятую сигарету и принялся щелкать зажигалкой в попытках прикурить. Зажигалка работать отказывалась, колесико прокручивалось впустую, не высекая искр. — И тут засада, — искренне огорчился Яр. — Кажись, сломалась. Эх, жизнь моя — жестянка, а ну ее в болото. Бесполезная зажигалка полетела за спину, и Яр, раскрошив так и не затлевшую сигарету в кулаке, переместился из сидячего положения на четвереньки. — Прощай, — обратился к гитаре со всхлипом, медленно отползая прочь. — Прости, что расстаемся, но отныне ты мне без надобности. Не пригодишься ни в больнице, ни в аду. Рюкзак он оставил валяться рядом с инструментом. Кусок плотной тряпки с молниями, скучно, неинтересно. Паспорт — в заднем кармане джинс. Назад, еще назад, вот кроссовок коснулся ряда ржавых арматурин, которыми ощетинился край моста… — Не поддамся, Сатана, — прорычал Яр сквозь зубовный скрежет, весьма осторожно для пьяного спуская ноги вниз, в промежуток между прутьями. — Я обещал играть до последнего вдоха, — и принялся потихоньку сползать телом в пропасть, одновременно ища носками кроссовок опору. У него не имелось шансов на успех, не после литровой бутылки коньяка. Впрочем, и без коньяка не имелось, в подобном жалком состоянии. Тошнота накатывала волнами, грозясь задушить, головная боль ослепляла, остатки зрения заволакивало алкогольной пеленой… Третий приступ рвоты скрутил парня на полпути к земле. Хрип, отчаянная, лишенная смысла попытка ухватиться за воздух, падение… И более — ничего, кроме мобильного, продолжающего трезвонить в полушаге от подергивающей в агонии пальцами грязной руки с сорванными ногтями. Проиграл ли Яр, победил ли… Судить не нам. Впереди погибшего в любом случае ждали только страдание и скорая смерть, многократно отраженные в расширенных зрачках любимого, единственного, настоящего друга.