Для того, кто умел верить (и ждать)

OST: Kodaline – All I Want

Первый месяц Кроули правда пытался держаться. Честно. Ему очень хотелось пережить то, что произошло, каким-то образом затереть это в памяти, смазать, как старую фотографию, приглушить острую боль за грудиной. Не вынуть её – это было просто невозможно – а именно притупить, загнуть, как торчащий из пола гвоздь. Все его попытки выглядели совершенно жалкими. Это было всё равно, что пытаться детским игрушечным молоточком забить стальной гвоздь на полсантиметра в диаметре. И, конечно, выкорчевать его из грудной клетки казалось самым простым способом, да только Кроули не мог – прошило до самого сердца, пробило спину между рёбрами, и торчало теперь уродливым огрызком где-то рядом с левым крылом, и ныло, ныло без конца, так, что невозможно было отстраниться, забыть, закрыть глаза на эту боль. И вынуть невозможно, потому что, казалось, вынешь – и умрёшь от потери крови. Кроули категорически, принципиально не пил, чувствуя, что, если накатит хоть немного – остановиться вряд ли уже сможет, а надраться до свинского состояния хоть и хотелось, но что-то внутри всё же останавливало. Будто в любой момент в ту комнатушку под крышей на окраине, которая совершенно непостижимым образом оказалась свободна для одного демона, мог войти Азирафаэль. С момента разрыва прошёл месяц. Обрубок упругой нити болтался где-то между крыльями в эфирном пространстве и не переставал болеть ни на секунду. Кроули мог отстраниться от этого, занять себя, но связь, словно язва, не оставляла его ни на минуту. Что ж, он хотя бы был не один. Теперь с ним всегда была тягучая, вязкая, железом на дёснах отдающая боль. Оборвать связь было всё равно, что отрубить себе наживую ногу по середину бедра. Демон, как мог, забывал о полумёртвой нити, и боль будто покрывалась пылью, становясь менее заметной, посеревшей, тусклой. Проблема была в том, что боль не хотела, чтобы он про неё забывал. Она находила его, раз за разом, как хищник находит жертву. Она вынюхивала, выслеживала без труда, как бы глубоко и изощрённо Кроули от неё не прятался. Она хотела, чтобы её чувствовали. Кроули этого не хотел. Он старался не спать, но, закрывая глаза, постоянно видел, как наяву, ту ночь на крыше. Он не мог проснуться от таких снов, даже когда понимал, что это – не реальность. Его словно заперли в одном и том же кошмаре, и он просто не мог выбраться, не прожив всё это снова, и снова, и снова, снова проснуться в крике, на сбитой в один ком простыне и влагой на воспалённых до розовых белков глазах. Кроули, кажется, ненавидел себя, когда видел сны о своём Падении? Херня. Он не мог ненавидеть себя сильнее, чем сейчас, раз за разом проживая один и тот же день. Связь будто не хотела отпускать его, не хотела, чтобы он забыл о её существовании, и кровоточила при каждом неловком движении. Засохшие бурые капли на чёрных простынях стали уже рутиной, и если раньше демон каждый раз с ужасом и отвращением разглядывал незаживающий кончик и испачканное бельё, то теперь лишь мрачно хмыкал про себя – хорошо, что он всегда предпочитал тёмное. И вот теперь, на исходе месяца, когда Кроули, казалось бы, привык ко всему этому дерьму, ему снова будто лёгкие вынули через горло, вывернув наизнанку, как какую-нибудь рубашку. Обрубок частенько будто пронзали мелкие-мелкие иголочки, но не причиняющие боль, а те самые, тянущие душу, родные, любимые, мурашками расходящиеся от местечка между крыльев по всему телу божественным теплом. Те самые, что означали одно – Азирафаэль. Раньше это ощущение было ровным и спокойным, уверенным. Он просто чувствовал ангела так естественно, как мы чувствуем свою руку или ногу. Теперь же остались лишь фантомные мурашки, жалкая пародия на ту полнокровную связь, что была раньше. По крайней мере, до того дня Кроули так думал. А потом что-то произошло. Когда демон почувствовал это впервые, то сильно растерялся. Ощущение было знакомым до боли, но совершенно невероятным, невозможным. Он будто снова чувствовал Азирафаэля где-то совсем рядом, почти мог ощутить через связь его дыхание и биение сердца чуть ли не за стенкой. Связь тянула, ныла, отдавая в левую лопатку, и бесконечно звала за собой, чувствуя ангела, чуть ли не силой пытаясь протащить к нему через пространство и время так, что Кроули еле устоял на ногах. В голове набатом билась единственная мысль – он здесь. Азирафаэль здесь, он нашёл его, любимый, родной ангел, тёплый и пахнущий домом. Демону сносило крышу от такого яркого чувства единения, и пришлось сжать руки в кулаки, впиваясь ногтями в собственную кожу, чтобы не сорваться и не прибежать прямо на зов связи, чтобы больше никогда в жизни не отпускать любимого. Он медленно вдохнул, и блаженная улыбка растянула потрескавшиеся губы. Его наполняло чувство дома. Чувство безопасности. И любви, любви, бесконечной, распирающей своим светом изнутри, любви. Конечно, Кроули совершенно беспардонно вломился в чужую квартиру, едва не развернув во всю мощь рвущиеся наружу крылья. И, конечно, никого там не нашёл. Он метался из угла в угол, как загнанный в клетку зверь, судорожно искал, заламывал руки, и тихо, почти молитвенно звал ангела. Никто не пришёл. Обрывок золотой нити, трепещущий возле сердца, заныл ещё сильнее, и вдруг всё кончилось, как будто и не было ничего. Но демон был уверен – он точно чувствовал, как отреагировала связь, и он ощущал Азирафаэля всем своим телом, а теперь всё резко кончилось, оставляя его в растерянности и с ложными надеждами в кармане. Это был обман, иллюзия. Такой же, как у человека с ампутированной рукой, когда тот вдруг – совершенно внезапно – начинает её чувствовать. Ему кажется, что несуществующие ледяные пальцы касаются тёплого, живого тела, что они болят или мёрзнут, но ничего из этого, на самом деле, не происходит. Шутки психики, игры разума. Оказалось, что фантомные ощущения бывают не только при обычных человеческих ампутациях, но и при обрыве чёртовой связи. Кроули проклял всё на свете. Неужели, даже отрезав нить на корню, пережив такой ад, он всё равно будет мучиться, чувствуя обманчиво-ласковые отголоски прошлого? Проклят. Он был проклят и он сходил с ума. Кроули сорвался впервые за месяц, разбивая в кровь костяшки кулаков до тех пор, пока не оставил выбоину в стене. Он практически слышал, как грустно хрустнула какая-то косточка в запястье, и всё предплечье стянуло болью, прострелив аж до темени острой вспышкой, застлав глаза чёрной пеленой. Колени подкосились сами собой, и он с грохотом упал прямо на пол, в пятачок осыпавшейся от ударов кирпичной пыли, не сдерживая надрывных всхлипов, переходящих в протяжный вой. Рука пылала, как в огне, так сильно, что заглушала все остальные чувства, кроме, разве что, отчаяния. В висках стучало, а под веками взрывались сверхновые. Боль, так яростно отвергаемая им в попытках забыться, возвратилась стократ, и Кроули, наконец, принял её, как старую подругу, забываясь в ней, захлёбываясь, позволяя утянуть себя на дно. Он вяз в ней, в этой липкой черноте, как в болоте, пока она забивала каждый бронх, забиралась через нос и залепляла глаза мерзким мазутом, забирая всего его в свою бездну. Кроули забылся сном прямо на дощатом полу, измазанный в засохшей крови и искрошенном кирпиче, изломанный и измученный, с треснувшей пястной костью. Боль заполнила его изнутри, как пакля – набивное чучело диковинной твари. С того дня всё и пошло по наклонной. *** Люди говорят, что, если изложить свои мысли на бумаге, выплеснуть то, что думаешь, то станет легче. Люди называют это психологическим приёмом. Тетрадь была тонкой и лаконично-чёрной, с нарисованной в уголке первой страницы змейкой. Демон вздохнул. День первый. *** «Я скучаю. Я так сильно, блять, скучаю по тебе, ангел, что не знаю, куда и деться. Если бы я не разорвал тогда связь, я бы уже сорвался и прибежал к тебе. Я слаб, я так сильно слаб во всём, что касается тебя, и это единственная слабость, за которую мне никогда не было стыдно. Люблю тебя, бесконечно». *** «Я хочу к тебе. Невыносимо». *** «Кто бы, блять, мог подумать, что фантомные ощущения бывают не только у смертных в ампутированных конечностях, но и у связи? Ясен хрен, что никто. Кто бы это вообще стал проверять, если и связь-то такая среди эфирно-оккультных есть была разве что у нас и у ещё парочки демонов с ангелами? Никому бы это даже в голову не пришло. Мы же блядские уникумы. Ненавижу». *** «Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю…» Это предложение длится и длится до конца страницы, обрываясь лишь на истёртом уголке. Оно состоит из одного лишь слова, превращающегося в неразборчивый бред примерно после десятого повтора. *** «Ну вот предотвратили мы чёртов Армагеддон для всего мира, а толку-то, если для нас он всё равно наступил? В чём смысл спасать мир, если потом не можешь спасти свой собственный? В чём смысл, если ты и есть целый мир?» *** «Не надо было тогда нихрена спрашивать, надо было хватать тебя и бежать на самую окраину вселенной. Клянусь, я бы нашёл способ сделать так, чтобы нас не нашли, не помешали, не изменили. Были бы только мы и звёзды. Может быть, вино». *** «Свет ушёл из моей жизни. Как будто в люстре из трёх лампочек выкрутили две, оставив неясный, спотыкающийся сумрак, размытый полароид, выцветшую картинку, истёртую кассетную плёнку. Ты всегда вёл меня за собой, как путеводная звезда. Я сбиваюсь с пути, ангел, я сбиваюсь с пути». *** «Я сейчас живу, будто хожу по канату, натянутому над бездонной пропастью, в попытке не упасть в смоляную тьму. И, хоть акробат я искусный и опытный, есть две проблемы. Первая – во время представления у верёвки всегда есть конец. У меня же она стала длиною в жизнь, и рано или поздно я устану, и нога дрогнет. Невозможно держать равновесие всю жизнь, будь ты хоть двадцать раз чемпионом. А вторая – боюсь, что скорее дрогнет не моя нога, а мой разум. Скорее подведёт не тело, а мысли. Скорее не меня свалит от усталости, а я сам прыгну спиной вперёд. И чем дальше я иду, тем заманчивей мне кажется эта мысль». *** «Если бы мне снова дали выбирать между всем миром и тобой, я бы повернул время вспять и выбрал тебя. Я всегда выбирал тебя, а ты всегда выбирал этот мир. Чёрт бы тебя побрал, ангел». *** «Я каждую ночь, как идиот, тянусь ладонью к звёздам, как в той дурацкой легенде. Полтора месяца прошло, а мне не легче, веришь?» *** «Каждый раз, когда начинает зудеть и тянуть связь, подрываюсь и бегу по её зову. Знаю, что всё это обман, иллюзия, и всё равно проверяю. Интересно, у тебя всё то же самое? Мне кажется, что я схожу с ума». *** «Я не схожу с ума. Я Падаю». *** Кроули отбросил ручку в угол комнаты. Человеческая психотерапия на демонов явно не действовала. *** Он продолжал держаться ещё почти целый месяц. Избивал кулаками стены, курил по две пачки в день прямо в квартире, не удосуживаясь открыть окошко, пытался писать обрывки своих мыслей в дневник, вытаскивая их из головы, будто занозы. Он метался по крохотной комнате, похожей на гроб или шкаф, из угла в угол, едва присаживался – и вскакивал, чуть ли не вырывая на себе волосы. Он не знал, куда сбежать от себя так, чтобы больше не найтись. После того, как Кроули начал изливать душу на бумагу, кошмары почти отступили, но легче не стало. Стало лишь хуже. Теперь, вместо того, чтобы раз за разом через надрыв проживать тот самый день без возможности что-то изменить, ему начал сниться другой сон. Он сидит на кровати, на их общей кровати там, в его квартире, и смотрит сквозь окно на укутанные одеялом ночи лондонские улицы. На тягучем тёмно-сливовом бархате неба серебряными гвоздиками сияют звёзды. Спика, Антарес, Альдебаран, Акрукс, Альтаир, Бетельгейзе… Хадар. Кроули всегда чуть улыбается, когда видит Хадар, и мысленно проводит линию через него и Толиман, безошибочно определяя направление на юг. Прохладный, звенящий от ясности и чистоты ночной воздух льётся в комнату вместе с лунным светом, и кажется, что это сама луна касается его своими голубовато-белыми замёрзшими пальцами, зарывается ими в рассыпанные беспорядочно медные кудри, перебирает их невесомо, как струны старой гитары, извлекая лишь ей одной известные сонаты. Луна перекладывает музыку с фортепианных нот, оставляя всё тот же, вечный до-диез минор. Соль-до-ми, соль-до-ми, соль-до-ми. Кроули закрывает глаза, и длинные тени от выгоревших на концах ресниц расчерчивают его скулы. Азирафаэль всегда приходит лишь через несколько минут после начала и обнимает со спины, смыкая руки вокруг острых рёбер. Демона обдаёт бесконечным теплом и запахом дома, закутывает в любовь, как мать закутывает своё дитя. Ангел обнимает его, пристроив подбородок на плече, и никогда ничего не говорит. Кроули молчит тоже. Они оба знают правила этой игры. В этом сне больше нет ничего – только расхристанная постель, лунная прохладная ночь и самые нужные в целом свете руки. Они делят молчание на двоих, играют по негласным законам, но Кроули чувствует себя таким цельным, таким здоровым, таким умиротворённым, что больше ничего и не требует. Только каждое утро просыпается на сбитой в комок простыне и каждую ночь ищет на небе Хадар, будто тот мог подсказать ему путь к счастью. *** «Будьте осторожны со своими желаниями – они имеют свойство сбываться».  Второй месяц подходил к концу. Кроули не знал, понятия не имел, сколько прошло времени – ему было глубоко наплевать на утекающие сквозь пальцы бессмысленные тусклые дни, проведённые в одиночестве. Но если бы не было, он бы знал, что именно сегодня они оставили позади два месяца разлуки. В сам центр города он выбирался до крайности редко, предпочитая срастись с плесенью за гнилыми плинтусами где-то в Ист-Энде. Местные унылые, безобразные, грязные виды, мысли и настроения полностью соответствовали сейчас его внутреннему состоянию. Менять не хотелось. В Сохо демон был лишь два раза, но оба прозябал в этом райончике почти весь день. Во второй он вообще провёл около шести часов, просто неотрывно наблюдая за книжным магазином из окна маленькой кофейни напротив. Ничего не менялось, окна книжного всё так же оставались пустыми, начался и кончился слякотно-дождливый снег, люди торопились по своим делам, а Кроули всё сидел и смотрел без конца, почти не моргая и не двигаясь с места, замерев, будто искусно вылепленная статуя. Если бы у статуй умели делать такие измождённые, скорбные складки у губ. Третий раз, по случаю, оказался сегодня. Демон плавно выворачивал из-за угла в квартале от книжного, зябко, по-птичьи ныряя носом в ворот чёрного пальто и ловя рыжими прядями мелкие снежные крупинки, что тут же таяли, оставляя после себя алмазную влагу. До его ушей, совершенно неожиданно, донеслись звуки музыки – гитара, старая, но верная, пела в чужих руках. Мелодия, подойдя к концу, окончилась, чтобы, спустя меньше полминуты, пока русоволосая девушка дышала на свои замёрзшие ладони, дать начало новой, и Кроули замедлил шаг, прижимаясь к витринам и подъездам.

Всё, что я хочу – это лишь Услышать, как ты стучишь в мою дверь.

Он замер окончательно, пряча ладони в карманы и находя взглядом юную певицу.

Ведь если бы я мог увидеть вновь твоё лицо, Я бы умер счастливчиком, это точно.

Сердце, избитое и израненное, зашлось, Кроули судорожно сглотнул, шумно выдыхая. Звонкий голос пронзал, казалось, до самого дна смоляной души. Он не мог отвести взгляд от этого хрупкого большеглазого человеческого создания в цветной куртке, излучавшего, казалось, какой-то нереальный свет и тепло.

Когда ты сказал своё последнее «прощай», Я будто умер внутри. Я лежу в слезах на кровати Один, и тебя нет рядом.

Люди шли мимо сплошным потоком, изредка подкидывая в лежащий на тротуаре футляр монеты, неизменно получая в ответ благодарный кивок и ласковую улыбку, кто-то даже останавливался, чтобы послушать этот ангельский голос подольше. Среди них был и мужчина в бежевом пальто, в волосах которых запутался холодный солнечный свет, бликуя от капелек воды так, что над головой его почти вырисовывался нимб.

Но если ты любил меня, Почему ты покинул меня?

Сам Кроули стоял на противоположной стороне улицы, в тени, и, когда его спрятанный за очками взгляд наткнулся на светлые кудри, сердце оборвалось, утягивая за собой лёгкие. Он просто не в силах был сделать вдох. Это не мог быть никто другой.

Возьми моё тело, Возьми моё тело.

Под ложечкой заныло до тошноты, до горького привкуса на языке – так хотелось сорваться и перебежать на другую сторону, чтобы хотя бы заглянуть в голубые глаза.

Всё, что я хочу, И всё, что мне нужно – Найти кого-нибудь… И я найду кого-то, как ты.

Когда Азирафаэль обернулся, словно спиной почувствовав прожигающий взгляд змеиных глаз, Кроули показалось, что его сейчас развоплотит на месте. Внутренности стянуло льдом, а ноги перестали держать совершенно. Его трясло так сильно, что пришлось прислониться спиной к стене, чтобы хотя бы не упасть, а горло будто стиснуло невидимой рукой. Лёгкие горели, но он не мог дышать. Ангел посмотрел на него, и мир вокруг перестал существовать.

Ты показал лучшее, что во мне есть, Ту часть меня, о которой я не подозревал.

То, как исказилось лицо любимого при виде него, добило Кроули окончательно. Он готов был упасть на колени прямо посреди улицы, наплевав и на людей, и на Небеса, и на Ад, целовать его нежные ладони и бесконечно умолять о прощении, я знаю, это невозможно, но прости меня, прости, я не мог иначе, клянусь, я люблю тебя, люблюлюблюлюблюлюблю Но Кроули стоял, как вкопанный, до крови впиваясь ногтями в свои же ладони и до скрежета стискивая зубы. Господи, как хорошо, что за очками не было видно его глаз, пусть ангел решит, что ему плевать, пусть поболит, зато не будет надеяться, пусть не увидит бесконечную пропасть боли, вязкую трясину, чёрную дыру, которая жрала его изнутри, пусть зачеркнёт и забудет его.

Ты взял мою душу и очистил её, Наша любовь была создана для экранов кино.

Они смотрели друг на друга, кажется, целую вечность. Люди вокруг толкались, спотыкались и матерились, но ничего из этого не имело значения. Их обоих будто раз за разом пронзало током, как электрошок, и Кроули просто не мог больше, пожалуйста, я хочу домой, я так больше не могу, пожалуйста

Но если ты любил меня, Почему ты покинул меня?

Он сам не осознавал, что сделал два шага вперёд, шатаясь, как пьяный, и едва не заваливаясь вперёд. Тело будто совершенно ему не принадлежало, в ушах набатом стучал пульс, а в голове – лишь белый шум. Он не понимал, что делает, не думал, что сейчас идёт к верной смерти, его просто тянуло с такой чудовищной силой, что от всего тела осталась лишь заполошная, раненная в правое крыло птица-сердце, потому что если он сейчас не, то что-то произойдёт. Если они не встретятся, Энтони Дж. Кроули сломается окончательно, сдаст последние позиции и кинется в пропасть спиной вперёд.

Возьми моё тело, Возьми моё тело.

Его привёл в чувства сигнал автомобиля – он стоял посреди проезжей части, сам не зная, как здесь оказался. Морозный воздух вдруг скользнул в лёгкие, и в голове прояснилось. Нужно было бежать, сейчас же, как можно дальше от ангела, чтобы тот, не дай Боже, не рванул следом, бежать, чтобы не видеть его глаз, не слышать его голоса, иначе – они пропали. Кроули не выдержит больше и погубит их обоих.

Всё, что я хочу, И всё, что мне нужно

Кроули развернулся на пятках и, едва в силах ощущать свои ноги, рванул в противоположную сторону, не оглядываясь. Бежать, бежать, бежать. Не сметь даже думать о том, чтобы обернуться.

Найти кого-нибудь, И я найду кого-нибудь.

Он, по счастью, не успел увидеть, как одними губами произнёс его имя ангел. Азирафаэль же, по счастью, не успел увидеть мокрые от слёз красные глаза. Никто, правда, не был уверен, что это случилось по счастью.

Но если ты любил меня, Почему покинул меня? Возьми моё тело, Возьми моё тело. Всё, что я хочу, И всё, что мне нужно – Найти кого-нибудь, И я найду кого-то, как ты.

Кроули сорвался на бег, оставляя проклятую улицу далеко позади и не сдерживая уже рвущихся из саднящего горла всхлипов. Пальто развевалось позади него, как крылья, а из-под чёрных очков по щекам потекли блестящие влажные дорожки. В эту ночь он впервые напился до беспамятства. В эту ночь ему впервые не снился Азирафаэль. *** Кроули сдался. Если до этого он не пил совершенно, боясь сорваться в беспробудное пьянство, то теперь у него будто сорвало тормоза. Больше не было никаких границ, никаких рамок, никаких норм. Больше не было, зачем держаться, за что держаться. Кроули нажирался, как последняя свинья, до отключки, до рвоты, до того, что попросту не помнил, что происходило предыдущей ночью, до того, что не знал, где проснулся, до того, что не знал, с кем. Он перебирал женщин и мужчин так же, как перебирал бутылки и бокалы с дорогим алкоголем и совсем дешманским пойлом. Он даже не чувствовал ничего, даже не издавал ни звука в процессе – просто бездумно трахался с кем попало, тем более, что подцепить партнёра на ночь ему, демону искушения, не составляло особенной проблемы. Один наклон головы, пара предложений, недвусмысленный намёк, на крайний случай – пошловатое покачивание бёдрами, и дело сделано. Но, упаси Боже, никаких поцелуев. Кроули никогда не целовался со своими случайными любовниками, беспардонно отпихивая слишком навязчивых парней и девиц. Это было слишком… Интимно. Он не мог объяснить этого даже самому себе, но внутри словно стоял какой-то блок, и он просто не мог касаться так какого-то грязного человеческого существа. Это как будто было что-то, принадлежавшее Азирафаэлю. Ангел ему больше не снился, будто вселенная сжалилась и перестала терзать хотя бы во снах, но каждое утро он просыпался разбитым и грязным, чувствуя себя величайшим грешником на планете, и, перебивая горечь во рту и там, глубоко внутри, затягивался первой сигаретой. Переводил взгляд на неизменно сбитую постель, на тёплое человеческое тело, чьего имени он даже не знал, на разбросанную по полу одежду, и в голове каждый раз билась лишь одна мысль – как обидно, как по-дурацки. Вот и сегодня вечером он планомерно надирался в одном из клубов в нескольких кварталах от квартирки, которая последние два месяца служила ему подобием пристанища. Алкоголь здесь был ужасным, так что Кроули нехотя чудеснул себе чего-то поприличнее, помещение – затхлым и какой-то неправильной формы, изогнутым так, чтобы создать небольшой закуток в дальнем от двери углу. Люди, кажется, уже в край обдолбанные, противно извивались на подобии танцпола под чересчур громкую даже для клуба музыку. Отвратительно. Демон сегодня совершенно не планировал хоть каким-то образом контактировать с людьми, а потому, сделав заказ, ушёл в тот самый дальний закуток, подальше от основной массы народу и давящих на уши звуков. Настроение было дерьмовым – с утра связь снова ныла и тянула, и Кроули планировал забыться, отодвинуть боль на задний план самым лёгким способом из всех известных. После пары стопок стало немного легче, в голове появился знакомый расслабляющий туман, и демон позволил себе прикрыть глаза, растянувшись на высоком стуле. Его длинное тело вычерчивалось среди всей массы других, как бриллиант среди алмазов, как подлинник среди фальшивок. Приглушённый сиреневый свет тонул и путался в густых кудрях, подчёркивал ещё сильнее выдавшиеся скулы и точёный профиль, обнимал за островатые плечи, перетекая к узкой талии и теряясь у худых ног. Он был восхитительно красив даже разбитым, изуродованным, потасканным жизнью за шиворот. Даже упитым в хлам Кроули напоминал кого-то из языческих огненных богов. Ни в коем случае не греческих, с их идеальными, великолепными Аполлонами, а именно пламенно-древних, первобытных, олицетворяющих собой самое сущее, самую основу мироздания. Он не мог не притягивать смертных одним своим существованием, и поэтому за один этот вечер резковато отшил уже двух девушек и одного парня, продолжая пить до кома в горле, до вспышек перед глазами, до трясущихся рук и ватных ног. Кроули было наплевать, где он сегодня уснёт и в каком виде проснётся, и он совершенно точно не собирался трезветь. Спустя ещё стакан стало понятно, что протрезветь демон не сможет, даже если захочет – он был слишком, почти до отключки, пьян. Наверное, это и стало его главной ошибкой в эту ночь. Темноволосый мужчина приметил его из другого угла ещё около получаса назад, но, видимо, пытался побороть те тёмные, порочные чувства, которые вызывал один взгляд на одинокую фигуру за самым дальним столом. Хотелось касаться, хотелось трогать, сжимать, хотелось заставить смотреть на себя, хотелось владеть так сильно, что перехватывало дыхание. Это было сумасшествием. Внутри всё кипело, бурлило, словно выжигая изнутри адским огнём, оставляя лишь желание обладать приглянувшимся предметом. Всего пара бокалов будто сняла его с привязи, позволяя вести за собой. Смертный поднялся со своего места и нетвёрдой походкой направился к желанной добыче, а Кроули, привычно чуткий, сейчас даже не почуял опасности. – Эй, детк, чего сидишь такой грустный? – мужчина приблизился к Кроули вплотную, нависая над ним и обдавая запахом перегара. Демон запоздало вскинулся, растерянно глядя снизу вверх, и вдруг наткнулся на что-то настолько чёрное в глубине чужих глаз, что едва сдержал вскрик. Сердце заколотилось так часто, что грозило вырваться между рёбер, а ладони позорно взмокли. Смертный изучающе скользнул взглядом по его лицу, спустившись к трогательным ямочкам над выступающими ключицами, виднеющимся в вороте рубашки, плоскому животу и остановились на ладных стройных бёдрах. На его лице появился оскал. Попался. – Совсем один. Кроули дёрнулся от него, вжимаясь в спинку стула. Страх и паника настигли внезапно и так резко, что к горлу подкатила тошнота, а внутренности обдало льдом. Он тут же вскочил на ноги, но тело подвело его, голова закружилась, и демон оступился, едва не падая. Чтобы устоять на ногах, пришлось прислониться к стене. Громкая музыка вдарила по ушам с новой силой, и мир вокруг закрутился слишком быстро. Кроули совершенно не понимал, что происходит, и у него совсем не было сил. Из тела будто выкачали всю жизнь, и даже на банальный отвод глаз тратилось невероятное количество энергии. Теперь он, пьяный, одинокий и совершенно беспомощный, не смог даже сфокусировать взгляд на чём-то одном. Казалось, его сейчас вывернет прямо здесь. Чужие руки на плечах возникли внезапно, и Кроули дёрнулся прочь, наконец, силой воли остановив вращение мира вокруг, чтобы увидеть перед собой лицо мужчины с жадно горящим взглядом. Тот прижимал его к стене, и демон уже тысячу раз пожалел, что сел именно в этом укромном уголке – они были скрыты от глаз большинства посетителей, а музыка поглощала все звуки. Кроули запаниковал, с трудом пытаясь переставлять ноги, чтобы хотя бы уйти туда, где оставалось больше людей. У мужчины, очевидно, были другие планы. То, что происходило, напоминало какой-то из самых мерзких ночных кошмаров демона, воплотившихся в реальность. – Куда собрался? – горячие ладони притянули его за талию, а большие пальцы принялись поглаживать мягкую кожу прямо над ремнём. Человек прижался теснее, вдавливая Кроули в стену, и он дрожащими, как после ледяной воды, руками перехватил его, пытаясь отстранить от себя. – Отвали, мудак, – с губ сорвалось шипение, и жёлтые глаза со злостью вперились в наглого смертного. Он понимал, что слишком слаб, чтобы дать полноценный отпор, и буквально чувствовал запах похоти, исходящий от мужчины. Кроули собрался с мыслями, рванувшись в сторону, но незнакомец схватил его за руки, прижимая запястья к стене по бокам от головы, и грубо впился в губы. Демона повело ещё сильнее, он сдавленно замычал в чужой рот, на что мужчина стал только напористей, прихватывая нижнюю губу зубами и пытаясь проникнуть языком глубже. Кроули дёрнулся, отворачиваясь от яростных губ, но его буквально впечатали в стену, больно приложив затылком. Голова закружилась так сильно, что он почти отключился. Внутри всё липко холодело от мерзости. – Не пизди, что не нравится, – низко прорычал мужчина, вжимаясь теснее и просовывая колено меж дрожащих ног. Демон как никогда жалел о том, что когда-то стал искусителем. Кто бы мог подумать, что это обернётся таким. Слабые попытки вырваться лишь сильнее заводили незнакомца, и его руки отпустили чужие запястья, с наслаждением лапая бедра, неспешно, заставляя хныкать от беспомощности, пробирались по внутренней стороне, грубо сжимая чувствительную кожу. Кроули снова перехватил мужчину за предплечья, силясь дать отпор, оттолкнуть от себя. Бесполезно. Смертный был выше Кроули, шире в плечах, а тёмные волосы, видимо, ещё днем лежали в красивой укладке. Демона передернуло от ассоциаций, он забился сильнее, найдя в себе силы подать голос. –Урод! – звуки потонули в общем шуме, но Кроули продолжал отбиваться, отчаянно надеясь, что его кто-то услышит. – Пусти меня! Жёсткая ладонь оказывается на шее внезапно, с силой стискивая горло и вздёргивая вверх так, что демон оказался на носочках, едва касаясь ногами пола. Глаза позорно закатились, всё мгновенно поплыло и почернело, в ушах зашумела кровь. Он с ужасом чувствовал, что теряет сознание, и в панике попытался щёлкнуть пальцами, но у него попросту не хватило сил. Кроули судорожно хватал воздух ртом, оттягивая чужие руки от горла трясущимися пальцами, когда незнакомец властно поцеловал его, проникая в приоткрытый рот, вылизывая, трахая языком жарко, грязно. Поцелуй начал отдавать железом. Хотелось отключиться, потерять сознание, чтобы не чувствовать вообще ничего. Мужчина практически усадил демона на своё колено, опуская другую руку на пах, тягуче и медленно лаская сквозь узкие джинсы, но пока не идя дальше, и Кроули выгнулся под ним в извращённом удовольствии, в тоске по горячим рукам и ласкам, по хоть какому-то теплу. Его тихий всхлип потонул в поцелуе. Неправильно, Боже, это было так неправильно и грязно, но он не мог ничего сделать.   Он так хотел снова быть любимым, так хотел хотя бы как-то заглушить одиночество и боль, раздирающую грудину до самых лёгких, что уже не было сил сопротивляться. Кроули мог напиваться хоть до зелёных чертей, но он всегда помнил, что во всём мире ему нужен был только один-единственный ангел. И, возможно, это помогло бы хоть немного забыться.  Кроули сдался. Он принял правила игры и позволил человеку кусать и вылизывать, лапать, позволил владеть собой. – Нравится, когда немножко придушивают, детка? – насмешливый голос раздался у правого уха, жарко обдавая дыханием нежную кожу татуировки, вырывая судорожный вздох. Мужчина убрал ладонь с шеи, от прилива крови закружилась голова, и именно в этот момент он влажно прихватил мочку уха так, что Кроули судорожно попытался свести дрожащие ноги. Горячие пальцы пощипывали внутреннюю сторону бедра, и демон сладко застонал, забываясь в ощущениях, чувствуя себя капельку живым в чужих руках. – Какой же ты охеренный... Кроули заскулил от удовольствия, почти не слыша, что ему говорят. Он чувствовал себя таким не-любимым, что боль между крыльев, наконец, немного отступила. Незнакомец подхватил его под бёдра и утащил в ближайший туалет, прижимая спиной к холодному кафелю и резкими движениями сдергивая джинсы вместе с бельём. Чёрная похоть вела их за собой, и демон отдался, позволяя творить с собой всё, что вздумается. В этот момент он не думал ни о чём, в голове было блаженно пусто, и больше ничего не тянуло и не ныло. Он терял себя. Мужчина трахал его в грязном холодном туалете клуба, заставляя терять голову от удовольствия и боли, а с губ Кроули на пике всё равно срывалось только одно имя. Эта ночь и стала его вторым Падением.