Для того, кто умел верить (и ждать)

То, что что-то пошло не по плану, Азирафаэль понял ещё тогда, когда увидел перед собой смоляные крылья Смерти. Это было совершенно точно не к добру. Всадники апокалипсиса не являются просто так среди бела дня возле кустов в Сент-Джеймсском парке. Чувство опасности сразу же взлетело до небес, внутренности словно кто-то сжал ледяной рукой, не давая вдохнуть, а вдоль позвоночника пробежали мерзкие мурашки. И именно в этот момент он, обернувшись, не увидел Кроули в своём теле. Паника захлестнула с головой, и ангел заметался, судорожно ища знакомую фигуру взглядом. Того буквально тащили спиной вперёд, заткнув рот и связав руки, и Азирафаэль, не раздумывая, кинулся за ними, потому что чувство что-то не так было таким отчётливым, что он понял – это нужно срочно прекратить, любой ценой. Иначе... Иначе случится что-то страшное. – Остановите их! – Он готов явить истинную форму хоть сейчас, разметать всех ангелов по углам, схватить Кроули и бежать, бежать как можно дальше отсюда, хотя они проговаривали этот план уже сотню раз. Поддаться, позволить себя забрать, пережить наказание друг друга и встретиться вновь, чтобы больше никогда не разлучаться. И сейчас этот план катился ко всем чертям, потому что он на несколько мгновений увидел глаза Кроули. Боль, паника, страх. Такие же, как внутри него самого, и единственная мольба во взгляде – останови. И Азирафаэль понимает – Кроули тоже чувствует это. Он не успевает сделать и шага, когда со спины обрушивается сокрушительный удар по затылку. Из него буквально вышибает дух, земля уходит из-под ног, но ангел всё ещё пытается держаться, потому что отчаяние, которое он увидел во взгляде любимого, разбудило в нём то первобытное желание всех херувимов, заложенное самой Богиней – защищать. Примерно в этот момент он видит вспышку света, в которой исчезают крепко держащие Кроули ангелы, и сознание покидает его, чёрными мурашками застилая глаза. *** Азирафаэль чувствует всё. Возможно, не так хорошо, как если бы Кроули был, ну, знаете, хотя бы в Аду, а не на Небесах, но он всё равно чувствует. Сказать, что его захлёстывает паника – ничего не сказать. И хорошо, что это случается уже тогда, когда часть «искупаться в ванне святой воды, строя из себя пафосную суку» успешно пройдена, потому что ангел не мог ручаться, что удержал бы лицо в тот момент, когда жуткий страх ударил его прямо под дых. Из Преисподней он практически выполз, хватаясь руками за стены, перед глазами жутко плыло, а к горлу начала подкатывать горькая желчь. «Кроули», – позвал Азирафаэль, не надеясь, что сможет достучаться до любимого – слишком далеко тот был. Но в этот момент левую ладонь едко обожгло, будто кислотой, и ангел взвыл, не отводя взгляда от своей руки. Абсолютно целой. «Боже, Кроули, да что же с тобой происходит?» Паника сдавила его горло так резко, что он осел на землю, не в силах унять приступ тошноты. Его вывернуло прямо на траву, в ушах стучало набатом, и Азирафаэль чувствовал, каким-то невероятным, непостижимым образом чувствовал, что Кроули зовёт его. Отчаянно, практически молясь, повторяет про себя его имя. «Ангел, пожалуйста, Азирафаэль, пожалуйста, пожалуйста» Азирафаэль готов распахнуть все четыре крыла и рвануть на Небеса прямо сейчас, когда вдруг чувствует, что тело будто стекает с него, как грязная вода, и уходит куда-то в траву, оставляя привычную ангельскую наружность. У Азирафаэля темнеет в глазах. Их раскрыли. «Блять». Ангел вскакивает на ноги, игнорируя взрывающуюся болью голову, и пытается пробиться наверх, но будто бьётся о свинцовую плиту. Абсолютно глухо, ему даже не удосуживаются ответить, просто закрывают ход на Небеса, и Азирафаэль воет от безысходности, потому что он перестал чувствовать Кроули в тот же момент, как к нему вернулось тело. Он упорно зовёт его, раз за разом, исступлённо, сложив ладони перед грудью, взывает к любимому – лишь бы жив, лишь бы увидеть хоть раз, лишь бы суметь его защитить, лишь бы быть рядом. Лишь бы всё обошлось. Ангел обращает взгляд наверх, к Небесам, смаргивает слёзы и начинает отчаянно молиться. Нет, это даже близко не стоит к тому спокойному, чинному призыву в книжном магазине. Это – чистая боль, крик в пустоту, стук в закрытую дверь. И та единственная молитва, которой он всегда исповедовался лишь перед самим собой и Ней. «Каюсь перед Богом всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом...» С губ срывается всхлип, и щеки обжигают горячие слёзы. Пожалуйста, пожалуйста, лишь бы получилось. Разве он просит так много?  «сыном Господнем Рафаэлем,  и перед вами, братья (и перед тобою, отец) – ибо много грешил в помыслах, словах и делах. Моя вина! Моя вина! Моя величайшая вина! Поэтому я молю блаженную Марию вечную Девственницу, блаженного Михаила Архангела, сына Господнего Рафаэля,  всех святых и вас, братья, (и тебя, отец) – молиться за меня перед нашим Господом Богом. Аминь. Аминь. Аминь». Рафаэль. Его путеводная звезда, его Толиман.  Тогда, в их первую ночь, после горячечных признаний в любви и блаженных стонов, он вдруг вспомнил. Звёзды в тонких пальцах. Расцветающие от одного прикосновения цветы. Веснушки на плечах. Первый неумелый поцелуй, подсмотренный у людей ими – рыжеволосым юрким серафимом и голубоглазым светлым херувимом. Падение. «Я всегда буду рядом. Ничего не бойся».  И он был рядом всю его жизнь, и Азирафаэль действительно никогда ничего не боялся так сильно, пока рядом с его плечом мелькали медные кудри. А теперь… Теперь его нет. И, может быть, ему в первый раз в жизни было настолько страшно. «Так будь же рядом, ради Бо… Дья… Ради меня!» Ноги становятся ватными, и он падает на какую-то скамейку. Его аура отпугивает людей покруче, чем белые шнурки в берцах – еврея. «Ты ведь обещал, Рафаэль. Пожалуйста, возвращайся домой». Он хватается за голову, пальцами вцепляясь в светлые кудри. «Хотя бы просто будь живым». То, что его последняя мольба будет услышана, он ещё не знает. Как не знает и того, что Кроули будет этому совершенно не рад. *** К тому моменту, когда на улице разразился грандиозный по своему масштабу ливень, Азирафаэль был уже ни жив ни мёртв от страха. Он буквально не мог ничего, кроме как бездумно смотреть на улицу из окна какого-то захудалого магазинчика, ничего не видя и не слыша и, кажется, даже не дыша. Он ждал. Там, в нематериальном, все тысячи глаз неустанно следили, не появится ли хоть какой-то знак присутствия демона на земле. Несмотря на кажущуюся монументальность и недвижимость своей позы, Азирафаэль был готов сорваться с места в любую секунду, с одного шага материализовать крылья, чтобы как можно быстрее найти любимого, помочь, из пасти самого Сатаны вытащить, если потребуется. Лишь бы Кроули был жив. И, хотя ангел его не чувствовал, он знал, что тот жив, верил в это так отчаянно, что иного и представить не мог, потому что… Потому что всё просто не могло кончиться вот так. Ожидание попросту сводило с ума. Иногда их связь как будто дёргалась, и Азирафаэль весь подбирался, чувствуя колотящееся в горле сердце, готовый бежать куда угодно, но ему каждый раз лишь казалось. В итоге херувим снова возвращался на свой пост, опасаясь даже мерить комнатушку шагами, чтобы не пропустить долгожданное ощущение Кроули. Лишь стоял, как вечный страж, и смотрел сквозь стену воды на причудливо размытую улицу. Время тянулось медленно, как никогда, и периодически ангел снова молчаливо взывал к Небесам, чтобы вновь наткнуться на безразличное молчание. В конце концов, вместо очередного призыва он просто мысленно покрыл всех там отборной руганью и больше наверх не обращался. Кроули не было, и паника заставляла думать о самых ужасных вещах, несмотря на все попытки успокоить себя и убедить в том, что возлюбленный жив. Азирафаэлю казалось, что с того момента, когда он вышел из Ада, прошло ещё как минимум шесть тысяч лет. Ангел подумал, что люди были правы, говоря, что хуже ожидания не бывает ничего. Правда, он оказался совершенно не готов к тому, что в него с размаху, как бронепоезд, врежется лютая боль, с силой вдавив грудину в грудную клетку так, что рёбра затрещали, и Азирафаэль схватился за стену, чтобы устоять на ногах. Он попытался сосредоточиться на том, чтобы понять, где именно расположена боль, но она была повсюду, наполняя свинцовой тяжестью каждую клетку тела, кровавым маревом затмевая все прочие ощущения, до ломоты выворачивая суставы, забираясь раскалёнными иглами под веки. Боль захлёстывала, как девятый вал, и ангел не мог выкарабкаться, задыхаясь в не своих ощущениях. В мыслях билось набатом только одно – «Кроули, Кроули, Кроули». Кроули здесь, на земле, и ему невыносимо больно. Что с ним делали? Пытали? Возможно, он на грани… И Азирафаэль увидит только изломанное тело без теплящегося огонька жизни. Эта мысль сжала горло ангела, и он словно пришёл в себя, абстрагировавшись от чужих ощущений и рванувшись вперёд, ничего толком не видя, прорываясь сквозь стену дождя на зов сердца. Он должен успеть. Всё не может закончиться так. Бесконечность путанных серых улочек, грязи, одинаково безразличных людей, тёмных подворотен, и вот он, наконец, чувствует родное тепло совсем близко, буквально в паре десятков метров. Сердце бешено колотится, на глаза наворачиваются слёзы, смешиваясь с сильными и острыми струями ливня, когда он, наконец, видит одинокую фигуру в чёрном. Сломленную, одинокую, забитую, такую, какую он не видел ещё никогда. И ангел рванулся вперёд. – Кроули! – демон дёрнулся и вдруг вскочил на ноги, сразу же делая пару шагов назад. Больше всего в этот момент он жалел о том, что на нём не было тёмных очков – спрятать глаза не было никакой возможности, и демон чувствовал себя полностью обнажённым, открытым, как книга. Он абсолютно не представлял, как сможет сказать Азирафаэлю то, что должен, потому что, глядя на него, Кроули остро ощущал тянущее, хныкающее желание с разбегу впечататься в ангельские объятия, по-детски пристроив голову на груди, чувствовать сильные, но нежные руки в своих волосах и успокаивающие поглаживания. Он бы носом уткнулся в тёплого, родного Азирафаэля, вдыхая запах дома, и тихо всхлипнул бы в его жилетку, и тот бы всё понял, и не отпустил бы никогда. Демон втянул в себя ледяной воздух сквозь сжатые зубы и постарался усмехнуться. Ему даже не нужно было зеркала, чтобы понять, что получилось херово. – Родной мой, Боже, ты жив! Что случилось, ты… Так больно, Кроули, – ангел сделал шаг к нему, и сердце демона разбилось на тысячи осколков, потому что в голубых глазах стояли слёзы, а Кроули клялся, клялся себе в том, что не станет причиной слёз Азирафаэля, много раз, и сейчас делал именно это. – А, ангел, – он честно пытался задействовать все силы, чтобы не показать виду, что умер минут двадцать назад. – Не ожидал, что ты так быстро прибежишь. Ну, знаешь, обычно это я за тобой везде бегаю, – демон буквально заставлял уродливые, гнилые слова срываться с губ, и понял, что всё делает правильно, когда Азирафаэль замер в метре от него, ошарашенный такой резкой сменой поведения. – Кроули, что произошло? – голос ангела садится почти до шёпота, и одного этого было бы достаточно, чтобы демон упал на колени и признался во всём, что произошло, но Кроули изнутри выжигает страх, едкий, багровый, сжирающий все остальные чувства и заставляющий его лишь принять развязную позу и усмехнуться шире. – В очередной раз доказал своим, что я лучший демон, а твоим – что я один из их худших врагов. Азирафаэля передёрнуло так, что это было видно невооружённым взглядом. – Твоим? Каким твоим, Кроули? У нас ведь… У нас нет больше сторон! – он сделал шаг вперёд, и его обдало рвущейся наружу паникой демона, который тут же отступил назад. – О, нет, ангел. Это ты так думаешь, – его голос срывается на змеиное шипение. – Я всегда был на своей стороне. И ты к этой стороне имеешь весьма… Посредственное отношение. Когда он слышит тихий всхлип, то готов умереть прямо на месте, но на деле натягивает ухмылку потуже и сжимает руки в кулаки. – Что ты несёшь, дорогой? Полная… Беспросветная чушь! – Не чушь, а реальность, которой ты не можешь посмотреть в глаза! О боже, Азирафаэль, я думал, что спустя шесть тысяч лет все перестают верить в сказки с хэппи-эндами и радужными пони! – Но мы… – Кроули фыркнул. – Нет никаких нас, ангел. Нет, и никогда не было. – А все эти тысячелетия?! – Азирафаэль срывается на крик первым, потому что это неправда, не может быть правдой, потому что это Кроули, и он любит его до беспамятства, и ангел чувствовал это всем телом даже сейчас, видя маску холодности на родном лице. – Это было любопытно, – демон жмёт плечами. – И, ну, знаешь, быть первым демоном, соблазнившим ангела, довольно приятно… Звонкая пощечина оборвала предложение на середине, и Кроули, сам того не понимая, наконец встретился взглядом с Азирафаэлем. Он ожидал увидеть на его лице что угодно, от отвращения до презрения и страха, но там лишь отчаяние и – на самом дне – искры вселенской любви. – Боже, Кроули, да что с тобой, – ангел всхлипнул снова, видя мёртвые глаза перед собой. У Азирафаэля внутри всё сжимается от ужаса, потому что теперь это не ясные золотые звёзды, не божественное пламя, а безжизненный жёлтый пластик. Пустышка, ширма, маска, скрывающая бездну, а загляни глубже – и увидишь саму Смерть. Он протягивает ладонь, почти касаясь щеки в том месте, где ещё розовел след от пощёчины, и Кроули едва не заскулил от желания податься вперёд, прижаться к мягкой руке ангела и расплакаться. Но он сделал шаг назад, строя брезгливое выражение лица. – Не трогай меня, – с губ срывается ядовитое шипение. – Что с тобой произошло? – Азирафаэль не отступается от своего, он готов идти до конца, лишь бы вывести демона на чистую воду и понять, что происходит. – Я добился того, чего хотел, – Кроули усмехнулся, видя растерянность и неверие, – я искусил ангела. – Ты лжёшь, – его голос сорвался почти что на шёпот, потому что демон попал в цель, надавил грязными пальцами на свежую рану, нашёл чувствительную точку, задел любимого за живое. Кроули никогда себя не простит.– А как же наша сторона, Кроули? – в его голосе – нотки истерики, отчаяния, он снова попытался заглянуть в жёлтые глаза, чтобы понять, и демон снова не дал ему такой возможности. – Нет никакой нашей стороны, ангел. И никогда не было. Ты ведь умный, неужели до сих пор веришь в хорошие концовки? – Но… Но ты же сам говорил… – А ты говорил, что мы – ангел и демон, и у нас не может быть ничего общего, – воспоминания добили Кроули окончательно, выжигая последнюю надежду, и он понял, что Азирафаэль чувствует ту же боль, которую чувствовал он сам тогда, в беседке. Видит Богиня, Кроули никогда в жизни не пожелал бы такого своему возлюбленному, потому что давно всё простил. – И ты был полностью прав. Ангел закрывает лицо руками. Ему так хотелось верить, что демон говорит не всерьёз, что это всё – просто слишком жестокая месть за те слова, но… Но Кроули никогда бы так не сделал. Выходит, сама вселенная швырнула ему в лицо его же собственные слова, и те впились в самую душу, как мелкие острые осколки. – Лжёшь… – едва слышно прошептал он спустя бесконечную минуту молчания и истерично усмехнулся. – Кроули, Боже, твою любовь любое живое существо почувствует за два квартала. Только вот сейчас её перекрывает страх. Ты боишься, дорогой. Так сильно, что страх затмевает собой любовь. Демон шарахнулся от него, и паника заполнила воздух. Он просто не понимал, почему Азирафаэль не развернулся и не ушёл прочь с первой же ядовитой фразы. Но ангел любил его всем сердцем и знал так, что читал, как открытую книгу. – Кроули, пожалуйста. Что бы это ни было, мы справимся с этим вместе, – он протянул свою руку ладонью вверх. – Только дай руку. Демон весь дрожит. Желание сжать тёплую маленькую ладонь в своей, прижаться к родному телу, поцеловать белые кудри и молить, молить на коленях о прощении, достигло апогея. Он развернулся на каблуках, переводя дыхание, и крепко зажмурился. Он должен сделать это. Так будет лучше всем. Ведь правда? Ведь правда? – Прощай, ангел. И прости. Он не смог заставить себя посмотреть напоследок в остекленевшие голубые глаза, лишь щёлкнул пальцами, изо всех сил желая оказаться как можно дальше. Через мгновение его накрыли холод и темнота. *** Кроули крепко обнимал свои колени левой рукой, кутаясь в чёрные крылья, как в кокон. Правая отведена подальше, чтобы не обжечь перья сигаретой; та уже превратилась в окурок, обжигая тонкие пальцы, и демон одной мыслью снова сделал её целой, поджигая ногтем, глубоко затягиваясь и выдыхая дым в звеняще-чистый ночной воздух. Дурная людская привычка, от которой он избавился ещё полвека назад, не без подачи ангела, теперь пришлась очень кстати. Становилось капельку легче. Ну, знаете, как будто кислота, которая прожигала его насквозь, проходя с макушки через всё тело, становилась разбавленной и разъедала плоть медленнее. Больно. Ливень кончился, напоминая о себе лужами и юркими ручьями на асфальте, каплями с карнизов и мокрыми, липнущими к щекам волосами. Он, конечно, мог легко их высушить, но… Любое действие сейчас казалось таким бесполезным и бессмысленным, совершенно не имеющим значения, что у него попросту рука не поднималась. Демон забрался сюда, на плоскую потрёпанную крышу одной из многоэтажек спального района, после того, как переместился чёрт знает куда и внезапно увидел, что сквозь клочки тёмных туч пробиваются маленькие холодные звёзды, такие далёкие и одновременно близкие. Как Азирафаэль. И вот он сидит здесь, пустое тело с мёртвой душой, болеет всем своим существом в одиночестве, выпуская мутные облачка дыма и пара в кристально-безразличное небо. Так обидно, так по-дурацки. И он, чёрт подери, всё ещё чувствовал ангела, практически слышал своё имя, срывающееся с любимых губ, и знал, что тот точно так же чувствовал его самого. Одинокого, разбитого не на счастье, промёрзшего насквозь, смолящего, как человеческий подросток. И так же отчаянно хотел к нему. Нет, так больше продолжаться не могло. Рано или поздно кто-то из них сорвётся, натянет связь, как нить, и прибежит, прилетит даже с другого конца планеты, сойдя с ума от тоски по родным объятиям, и убьёт их обоих, потому что Кроули не перенесёт смерти ангела. Это единение, вечное, длящееся столько, сколько помнил себя Азирафаэль и чуть меньше, чем помнил себя Кроули, уже стало чем-то вроде части тела. Чувствовать друг друга, как свою руку или ногу, было естественно и правильно, и это было последним, что их сейчас связывало. Демон встал, расправляя крылья и откидывая окурок в сторону. Он нащупал прочную, упругую, горящую золотом нить в эфирном пространстве и покрепче сжал её в руке, ощущая нечеловеческий страх. Ангел на другом конце ощутил то же самое и заметался по комнате, словно зверь в клетке, так что Кроули, не давая себе подумать, занёс два пальца над нитью и, перестав дышать, рубанул по ней со всей силы. Боль врезалась в него, как бронепоезд. Он кричал так громко, что у него заложило уши. Он думал, что его развоплотит на месте, потому что пытка святой водой казалась детской игрой по сравнению с этим. Ему будто вырвали хребет, выломали рёбра и вывернули наружу лёгкие так, чтобы они пылали при каждом вдохе. Так, чтобы без боли невозможно было жить. Кроули пришёл в себя, упав лицом на бетон, надорвав голосовые связки, сломав ногти на руках, расцарапывая крышу. Спина, как раз там, где начинались крылья, намокла от крови, хотя никаких ран не было, только оборванная золотая нить одиноко колыхалась где-то напротив сердца. Он подумал, что это вытекли остатки его души. И лишь несколько часов спустя, когда боль немного утихла, он почувствовал, что Азирафаэль больше не рядом. Одиночество впилось прямо между четвертым и пятым ребром слева от грудины, и Кроули ощущал его впервые за все шесть тысяч лет. Демон так привык к тому, что всегда как будто касался ангела своей аурой, что всегда знал, что тот есть где-то на этой планете, и теперь казалось, будто он ампутировал себе ногу без анестезии, наживую. Не зарастёт, не заживёт. Он едва нашёл в себе силы подползти к стене чердака и прислониться к ней спиной, поднимая взгляд на звёзды. Когда он протягивает к ним тонкие дрожащие пальцы, белый холодный свет бликует от влажных дорожек на его щеках. *** Азирафаэль пришёл в себя, лёжа на полу в квартире Кроули – их общей квартире – и держась обеими руками за сердце. Кожа в этом месте изодрана до крови, но страшно не это, а то, что ангел чувствует одиночество. По-настоящему чувствует, а не как пару часов назад, когда попросту не мог дозваться Кроули, запертого на Небесах. Он сразу порывается в эфирное, туда, где лежала их нерушимая связь, хватается трясущимися руками за золотую нить, тянет на себя… От увиденного ему становится дурно. Связь оборвана, и кончик нити забрызган кровью. – Это просто невозможно, – прошептал Азирафаэль. Он тупо смотрел на обрубок в своей ладони, не понимая, как сможет вообще быть после этого. Золотая нить связывала их всю жизнь, ещё до Падения Кроули, и ангел попросту никогда не был один. Они могли находиться в разных городах и странах, но демон всегда был рядом, будто касаясь его плеча кончиками пальцев, и Азирафаэль точно так же касался его в ответ. Со дня Сотворения он никогда не чувствовал одиночества, и теперь оно навалилось на него, тяжёлое, как целая вселенная, не давая вдохнуть. – Кроули… Ангел тихо заплакал, прижимая остаток связи к груди. Последнее, что принадлежало им, было разорвано, и Азирафаэль чувствовал следы рук демона на нити – тот обрубил её сам. Всё было кончено. «Нет никакой нашей стороны», – набатом звучало в голове. Он всё ещё ощущал едва уловимый привкус дыма на своих губах и горько усмехнулся – Кроули опять взялся за старое. А ведь когда-то бросали вместе, на спор. Ангел молчаливо докуривал в окно первую сигарету, сидя на подоконнике, прямо как тогда, в их первую ночь, когда понял, что что-то оттягивает внутренний карман пиджака. Спустя пару мгновений он, наконец, вспомнил, и это воспоминание забрало у него весь воздух. Дрожащими пальцами Азирафаэль вынул чёрную бархатную коробочку, открыл, не дыша, и звёздный свет засиял на двух ободках червлёного и белого золота. В голове тут же всплыло ещё одно воспоминание, тёплое, как летний вечер. Они, немного пьяные, сидят на каком-то холме в заповеднике. Плед под ними отвратительно-клетчатый (на взгляд Кроули, конечно), две бутылки уже пусты, а очки демона валяются где-то в траве, и ангел не в силах отвести от него глаз. Кроули открыт, почти обнажён, позволяя читать себя полностью, отдаваясь, доверяя. В золоте радужки, кажется, отражается весь космос. – Вот там, видишь? Это альфа Центавра. Моё любимое созвездие… Ты бы знал, какие там закаты в это время года… – Когда-нибудь обязательно посмотрим. Демон смотрит на него удивлённо, неверяще. – Ты это серьёзно? Азирафаэль смотрит на него в ответ и кивает, нежно улыбаясь. – Конечно. Так как, говоришь, эта звезда называется? – О. Это Толиман, самая яркая видимая отсюда звезда из Альфа Центавры, – он продолжает рассказ и сам светится, как этот самый Толиман. – Знаешь, ангел, у людей есть такая легенда, что через небо можно дотронуться друг до друга, даже когда ты очень, очень далеко. Нужно только вытянуть ладонь вверх, к звёздам, одновременно с тем человеком, как будто пытаешься его коснуться. Глупость несусветная, правда? И ангел, конечно, будет с ним спорить, как и шесть тысячелетий до этого. И оставит эту историю глубоко в сердце, там же, где и все истории, рассказанные Кроули. И лишь спустя несколько минут Азирафаэль понял, что тянется пальцами к звёздам.

Тебя я услышу за тысячу верст, Мы эхо, мы эхо, Мы долгое эхо друг друга.