the definition of home

      Я высовываюсь из окна, прижимаясь животом к подоконнику. Антверпен сегодня мрачный, сизое небо раскинулось над мутной зеленоватой водой в канале, крыши причудливых зданий на противоположном берегу подернуты туманом. Я затягиваюсь сигаретой из борисовой пачки - хрень редкостная, такое чувство, словно делаешь затяжку через минуту после того, как тебя стошнило апельсиновым соком. Горечь в горле напополам с кислотой.       Борис стоит рядом, навалившись на подоконник, и грызет шоколадку, которая неизвестным нам образом заночевала в морозильной камере.       Я смотрю на пыльно-коричное здание собора вдалеке, название которого мне так и не удалось запомнить. В голове вертится мысль о том, что пора бы возвращаться в Нью-Йорк - я и так задержался в Антверпене дольше, чем обещал Хоби. Но мысль эта быстро меркнет, тает - по утрам после наших с Борисом пятничных набегов на местные бары, которые оказываются не такими опрятными, как туристические улочки, голова напрочь отказывается варить.       - Ну и говно, - все же не удерживаюсь я после третьей затяжки, впечатывая недокуренную сигарету в стеклянную пепельницу.       - Ничего ты, Поттер, не понимаешь. Ретроград хренов. Не все же дымом горьким давиться, для этого и придумали сигареты со вкусами, - скалится Борис. Отламывает с трудом кусок от своей замороженной шоколадки, тычет острым углом мне в губы. - На, зажуй.       Я приоткрываю рот послушно, забираю шоколад из его сухих длинных пальцев. Быстро, не думая, как животное в контактном зоопарке. Язык обжигает холодом. Он смотрит на меня, черные глаза блестят из-под спутанной челки, на губах застыла полуулыбка, обнажающая ряд ровных и до ужаса белых зубов.       Я отвожу взгляд обратно к окну. О чем я там пытался подумать? Да, точно, Нью-Йорк. В идеале, конечно, купить билет на ночной рейс, чтобы не убивать в дороге целый день. Я любил ночные рейсы. Воздушное судно плывет неспешно в черноте ночи, никакого тебе голубого неба и пушистых облаков за окном, одна только черная пустота. Оборачиваешься в одеяло, оседаешь в кресле, погружаешься в эту пустоту все глубже и глубже...       Я вздрагиваю от легкой боли в плече - Борис кусает меня через тонкую футболку, видимо, решив таким образом вытянуть меня из мыслей.       Поворачиваюсь к нему и выгибаю бровь - жест, тщательно мной скопированный и отрепетированный еще в Вегасе, но разрази меня гром, если он об этом узнает.       - Еще раз так сделаешь - я тебе врежу, - сконфуженно бормочу себе под нос. Проигрываю. Он улыбается, увидев мое смятение. Никак его не комментирует.       - У меня через пару дней намечается кое-какое дело в Риме. Нет-нет, не смотри так на меня, Поттер, ничего криминального. Просто надо убедиться, что работа выполнена верно. Своими глазами увидеть, так сказать. Потом думаю на Лигурийское побережье поехать. Здорово там. Сезон еще не начался, пляжи пустые. И вода более-менее теплая.       - Здорово, - отвечаю я, пожимая плечами. Замечаю боковым зрением, что он все еще на меня пялится.       - Ты со мной или как? - толкает плечом. Я вздыхаю.       - Я б, наверное, с удовольствием, но мне пора возвращаться в Нью-Йорк.       Он цокает языком, отправляет в рот очередной кусок шоколада.       - Ой да брось, Поттер. Италия! Колизей! Виноградники! Там такая красота! Подождет твой Нью-Йорк с недельку, ничего с ним не случится.       Взгляд у него лукавый, смеющийся - четкие линии темных бровей, покусанная кожица на пухлых губах. Я застываю, вспоминая, как прошлой ночью мы выкатились на главную площадь из очередного бара, воздух был прохладный и свежий, и его после душного и прокуренного помещения хотелось глотать жадно, как воду из источника. Борис меня прямо там схватил за лацканы пиджака и поцеловал в приоткрытый от удивления рот - вкус виски и мятной жвачки, острый скользкий язык, сердце у меня забилось в горле. Я уж подумал, что он совсем умом тронулся, а он оторвался от моих губ, провел рассеянно пальцем по своим чуть припухшим (мы там стояли в темноте минут пять, или около того, я совсем потерялся во времени), и как ни в чем не бывало пошел дальше по мощеной гравием улице.       - Окей, - говорю я, поправляя очки.       - Чего «окей»?       - Поехали, говорю, - уточняю я. - В Италию твою.       - Вот и молодец. От такого не отказываются, - он бодро хлопает меня по спине ладонью, комкает в другой руке шуршащую обертку. Тянется за той пачкой, из которой я несколько минут назад умыкнул мерзкую сигарету. Сжимает губами ядрено-оранжевый фильтр.       Какое-то время спустя мы разбредаемся по разным комнатам - он топает в душ, я пробираюсь на просторную, скрытую в пасмурном полумраке кухню. Не сказать, что тут творится хаос, но и до идеального порядка - как вплавь до Большого яблока через океан. Пепельница утыкана окурками, ярко-оранжевые напополам с белыми. На подоконнике возле стола лежит мой экземпляр "Преступления и наказания", который я забыл сдать в библиотеку еще в колледже, пожелтевшие страницы заложены билетом из метро ровно посередине. Какие-то мелочи - монеты из наших карманов, цветастые билетики из музея с оборванными краями, горсть леденцов со вкусом колы, чашки с коричневыми кольцами внутри - я рассеянно отмечаю их тут и там на столешницах и столе. Непримечательные вещи, которые хранили в себе отголоски нескольких предыдущих дней.       Я открываю верхний ящик, думаю про себя, что надо обязательно будет купить сегодня кофе, рыщу в поисках хотя бы старого пакетика три-в-одном, который мог бы завалиться в дальние углы полки.       Борис проходит мимо меня в растянутой желтой футболке и серых спортивных штанах, потягиваясь и поёживаясь от прохлады.       Я совершенно на автомате кидаю быстрый взгляд на внутреннюю поверхность локтя на его руке, пока он ставит чайник. Ничего. Бледная кожа с зеленоватыми венками. Спустя две недели после того, как я уладил все проблемы с клиентами магазина Хоби, я встретился с Борисом в Нью-Йорке. Он выглядел очень непривычно - набрал килограммов восемь, вечные черные тени под глазами стали на порядок светлее, сам он стал опрятнее, темные волосы больше не торчали в разные стороны. Мы несколько раз виделись с ним за время моих разъездов, он приезжал ко мне в Дублин, Будапешт и Цюрих, но на тот момент мы не встречались месяца три. Я, должно быть, слишком пристально изучал его взглядом, пытаясь подметить какой-то подвох, на что он только улыбнулся, обнажив рекламно-белоснежные зубы.       - Реабилитация, Поттер. Месяц прогулок по два часа в день, арт-терапия, групповые занятия, выгул корги. Понял, какая мне светит жизнь, если лет через пятьдесят меня сдадут в дом престарелых. Не так уж и страшно.       Конечно, я не поверил тогда ему. Представить себе Бориса, рисующего астры на арт-терапии было даже тяжелее, чем представить миссис Барбур, которой набивают рукав в тату-салоне. Но героина, насколько я могу судить по нашим не таким уж редким встречам, в его жизни больше не было.       Нынешний Борис располагается на жестком стуле, подвернув под себя ногу, и листает «Преступление и наказание», несколько рассеянно скользя взглядом по строчкам. Я оставляю свои попытки найти хоть какой-нибудь кофе в этой квартире и со смиренным вздохом достаю из коробки два пакетика дешевого черного чая. Сажусь напротив него, ставлю на стол между нами две больших дымящихся кружки. Он вытягивает под столом длинную ногу и наступает ледяной пяткой на мою, заставляя меня дернуться.       - Пиздец у тебя лапы холодные, - выдаю я, но ногу не убираю. Черт с ним.       Он улыбается одним уголком губ. Пожелтевшие страницы исписаны заметками моим неровным почерком - восклицательные знаки напротив важных цитат, беглые объяснения каких-то незнакомых понятий, выписанные из гида по русской классике. Даже имена персонажей, написанные скрупулезной печатной кириллицей, как Борис, бывало, подписывал свои тетради в школе на английском.       Несколько дней назад, когда Борис уехал по делам в Брюссель, я остался в Антверпене и целый день шатался по городу. В конце концов на одной из узких улочек я наткнулся на книжную лавку, в которой крохотные заваленные литературой помещеньица насквозь пропахли типографской краской и пылью. Побродив среди стеллажей, я зашел в дальний угол, где среди потрепанных серых, синих и зеленых переплетов нашел сборник стихов русских поэтов серебряного века. Издание СССР, восемьдесят шестой год. Буквы кое-где подстерлись, переплет рассохся. Я завороженно листал желтые страницы, вгрызаясь взглядом в символы, которые едва мог соединить в своей голове в осмысленные слова.       Той ночью Борис читал мне вслух, раскинувшись на нашей кровати. Его приглушенный, хрипловатый голос действовал на меня умиротворяюще. Даже не особо прислушиваясь, я мог разобрать, что на русском Борис говорит не так, как носители языка, записи которых мы слушали в колледже. Его русский (в меньшей степени, чем английский, но все же) был отяжелен примесью инородного оттенка, который вряд ли найдется хотя бы в одном из множеств русских диалектов. Я подумал, что для обычного коренного россиянина, не искушенного переливами иностранных акцентов, речь Бориса звучала бы странно. Некоторые слова ему давались почти также тяжело, как мне в колледже.       Несмотря на то, что Борис мог свободно говорить на нескольких языках, ни на одном он не изъяснялся бы достаточно хорошо, чтобы его приняли за своего. Эта мысль отдалась во мне тупой болью, происхождение которой я так и не выяснил, словно легкие на несколько мгновений сжали в тисках.       Я рассматривал его татуировки в канареечно-желтом свете лампы на прикроватной тумбочке - косые надписи вдоль ребер, необычные символы браслетом вокруг предплечья, похожие на племенные татуировки маори, раскинувшая крылья птица на груди. Один из чернильных символов на его боку был слишком мал, чтобы я мог разглядеть его в тот момент, но я прекрасно знал, что он там есть - схематичный набросок луны, небольшой знак, каким ее изображают в гороскопах. Абсолютная его копия расположилась у меня на солнечном сплетении - Будапешт, две бутылки палинки на двоих, какой-то замызганный тату-салон, оказавшийся открытым в час ночи. Борис что-то заливал про цикличность судьбы, символ света в кромешной темноте и прочую идеологическую подоплеку, на что я только сжимал зубы, пока жужжащая игла стучала по моей коже, обжигая, как лезвие. С первой секунды, как игла коснулась кожи, я припомнил, насколько низкий у меня болевой порог, и насколько неразумно всегда вестись на пьяные идеи Бориса.       Я вспомнил про нее только спустя пару дней, когда чистил зубы перед зеркалом, рассеянно рассматривая свой голый живот. Ладно, подумал я, не критично. Слава богу, что Борису не удалось меня уговорить на что-то покрупнее.       Остаток субботы после его неожиданного предложения поехать в Италию мы проводим в блаженном ничегонеделании. За окном поднимается настоящий ураган, дождь барабанит в стекло, судя по звукам то и дело переходя на град, ветер завывает, как отчаянный скиталец. Борис гуглит приморские городки на Лигурийском побережье, показывая мне фотографии и зачитывая отзывы путешественников. От ярких домиков, песочных скал и ослепительно-синего моря у меня потихоньку начинает рябить в глазах.       - Ты когда-нибудь был в Италии? - спрашиваю я, откидываясь на спинку дивана на кухне и наблюдая за развернувшейся за окнами репетицией апокалипсиса.       - Ага. Но только во Флоренции. Красота там конечно, собор этот, купол гигантский, набережная, мост, где цацки золотые продавали раньше. Но днем туристов тьма, не протолкнуться. Лучше вечером, город весь в огнях, народу не так много, музыканты уличные выступают. Эх, Поттер, хорошо там. В Риме-то, наверное, еще лучше.       Он с самого утра в приподнятом настроении, весь день напевает себе под нос что-то, напоминающее кислотную русскую попсу из девяностых, на которую я как-то случайно наткнулся в интернете. Он не ввязывается со мной в привычные для нас споры и даже не возникает, когда я заставляю его готовить, аргументируя это тем, что я уже начинаю чувствовать себя кухаркой в его квартире. Он только смеется, кусает губы, смотрит на меня все тем же лукавым взглядом из-под упавшей на глаза черной пряди. Подхватывает меня под колени, сажает на жесткий кухонный стол. Устраивается удобно между моих ног. Впрочем, ничего такого, что я бы от него не ожидал.       Странное дело - в последние полтора года, проведенные в разъездах, я ни разу не чувствовал себя в отеле хотя бы более-менее уютно. Мне приходилось жить и в одноместных коробках с крошечной ванной комнатой и поломанным душем, и в люксовых номерах с собственной просторной гостиной. Но мне никогда не хотелось разбирать чемодан - даже когда мне приходилось задерживаться на неделю из-за утомительных переговоров с особо сложным покупателем, я неизменно оставлял чемодан в углу комнаты, то и дело доставая оттуда вещи и складывая их обратно. Шкафчики, комоды и вешалки в гардеробе постоянно оставались пустыми.       Совсем по-другому было в Антверпене. Мои вещи, едва оказавшись в квартире Бориса, начинали кочевать по комнатам и словно бы жить своей отдельной жизнью. Моя зубная щетка всегда оказывалась в пластиковом стакане рядом с его, одежда переходила в его гардероб, так, что мне иногда приходилось минут по двадцать рыться, чтобы отделить свою одежду от его. Я постоянно забывал у него футболки и свитера, но, возвращаясь в Нью-Йорк, всегда находил в своем чемодане парочку его собственных вещей. Книги, которые я брал, чтобы скоротать время в перелетах, чаще всего у него и оставались - он же взамен всегда находил мне что-то со своих полок «на обратную дорогу». Доходило до того, что я уже и забывал, какие книги в моей коллекции были действительно моими, а какие изначально принадлежали ему. Пока мы жили вместе в его квартире, мне приходили на ум разные ассоциации - Вегас, конечно же, в первую очередь, дни, когда мы слонялись по пустыне, вечера, когда мы смотрели шоу по телику и ужинали ворованными из супермаркета крекерами. Но были в этих ассоциациях и другие, совсем забытые, вытесненные из моей головы кошмарными снами, пьяным бредом, искаженные через призму моего забитого горем сознания. Лишенные визуального и звукового ряда, они состояли практически из одних только ощущений - сонная полудрема, мягкая (мамина) рука в волосах, пахнет китайской едой на вынос, из окна веет апрельской прохладцей. Несколько кусочков пазла, маленькие элементы простого детского счастья, складывающиеся в общую картинку - которую, впрочем, нельзя ни увидеть, ни описать словами другому, можно только почувствовать.       Простое, как мир - вот дом, вот наполняющие его звуки и запахи, среди которых - голос и запах того, кого ты любишь. Соедини вместе.       Спустя пятнадцать лет я, кажется, что-то понимаю. Что-то щелкает. Тихо, как в старых телефонных трубках, когда пытаешься долго и бестолково кому-то дозвониться, психуешь, уже отчаиваешься, а потом раз - и линии соединяют.       Борис щелчка не слышит, он деловито сбивает пепел в чашку на прикроватной тумбочке, продолжает вещать истории о Флоренции, как вечерняя радиопередача для любителей путешествий.       Я прислоняюсь виском к его прохладному плечу.       Вечером того же дня я звоню Хоби. В квартире стоит непривычная тишина - едва ураган на улице стих и мы выпили оставшегося пива за то, что очередной конец света отменили, Борис натянул толстовку и ринулся в магазин за сигаретами («ладно, Поттер, куплю тебе твоих «нормальных», только перестань ныть уже, pojaluista»). Я нахожу Хоби в списке контактов на телефоне и с полминуты смотрю на цифры, крутя в пальцах борисово серебряное кольцо, оставленное им на тумбочке. За разговор между континентами придется выложить немалую сумму, но меня мало это беспокоит, больше всего меня съедает чувство вины, что я слоняюсь по Европе, просрочив все свои обещанные сроки возвращения.       Голос Хоби немного рассеянный, блуждающий, расфокусированный (если так вообще можно сказать про голос) - как и всегда, когда его отвлекают неожиданно от работы.       - Хобарт и Блэквелл, здравствуйте.       Я запоздало понимаю, что позвонил на стационарный телефон в магазине.       - Эй, Хоби, привет, это Тео.       - Тео! - восклицает он в трубку, и я не могу сдержать улыбки. - Ты как там, дружище?       Быстро, без подробностей, каким-то даже, кажется, извиняющимся тоном, я объясняю ему, что мы с Борисом едем в Италию, что в Нью-Йорк я вернусь не раньше, наверное, июня. Нет, точного числа я не знаю. Хоби молчит, слушает до конца мою сбивчивую речь. Цокает языком, прямо как Борис.       - Тео, - по долгой паузе я понимаю, что он хочет сказать что-то важное, и теперь в смятении подбирает слова. В этом мы с Хоби похожи - говорить о личном у нас получается с трудом, мы смущаемся, мычим и каменеем, как истуканы. - Ты, ну, я хочу сказать... Ничего страшного нет в том, если ты захочешь остаться жить в Антверпене. В том смысле, что...       - Ты что, выселить меня хочешь? - усмехаюсь я, а сам задерживаю дыхание, потому что сердце заходится стуком.       - Нет! - вскрикивает, вторит моему смешку с каким-то облегчением. - Нет, конечно, Тео. Я всегда тебе рад. Как ты вообще мог такое подумать. Просто... Я достаточно старый, и жизнь меня научила такой вещи - если ты нашел что-то очень важное, кого-то очень важного, то... Ничего больше значения не имеет. Вообще ничего.       Он молчит немного, словно ожидая от меня, что я буду перебивать его и пытаться как можно аргументированнее объяснить, что он не так все понял. Но я не говорю ни слова, погруженный в свои мысли, продолжаю крутить в руке кольцо Бориса, которое уже нагрелось от моих пальцев. Рассеянно нацепляю на указательный, снимаю снова. Серебристый отблеск наводит на мысли о лунном свете.       - А то, что люди будут говорить, осуждать, кости перемалывать за спиной, - снова доносится до меня голос Хоби из динамика телефона. - Конечно будут. И пусть обсуждают в свое удовольствие. Черт с ними. Главное, в конце концов, только то, счастлив ли ты сам.       Я смотрю прямо перед собой, как в трансе, не совсем понимая, что ему ответить. Странное чувство поселяется у меня где-то под солнечным сплетением, под чернеющим символом луны, оно сворачивается клубком и разливает тепло, как мягкое животное.       - Ладно, Тео, не принимай близко к сердцу, я старый дурак и иногда говорю какую-то бессмыслицу.       - Нет, Хоби, нет, - оживаю тут же, сжимаю переносицу под очками. - Спасибо тебе. Огромное.       Борис возвращается минут через пять после того, как я завершаю разговор. Сбрасывает кроссовки на пороге, кидает в меня пачкой сигарет в своей привычной манере, ставит на стол пакеты с ярким логотипом Carrefour.       - Чего сидишь там в темноте, как сыч, Поттер? Иди-ка сюда, постой немного над душой, что ли. Готовить не хочешь - ладно, не надо, я и сам справлюсь, так ты хоть рядом посиди.       Я встаю с дивана, прохожу несколько метров до границы, которая отделяет импровизированную гостиную от маленькой кухонки. Борис расставляет разноцветные баночки по шкафчикам.       - Ты что-то бледный, все нормально? Я отмахиваюсь, поправляю очки на носу, встаю рядом с ним у кухонного гарнитура.       - Конечно нормально.       Он кивает, продолжает стучать дверцами шкафчиков. Рассказывает бегло очередную историю о том, как ему срочно нужно было проконсультироваться с продавцом насчет вина, а женщина за прилавком ни слова не понимала по-французски ("я и так, и эдак, и на английский перехожу, а она только рукой машет, говорит "онли датч, сорри", вот так вот, понимаешь, а там язык у них такой, Поттер, черт ногу сломит, зуб даю, что тебе с русским не приходилось так ебаться, как пришлось бы с нидерландским, если б ты его вздумал выучить").       Я не стал выдвигать свою версию, что бедной девушке наверняка не хотелось вступать в пространные обсуждения виноделия с подвыпившим и явно дико приставучим покупателем, поэтому просто слушал его, сложив руки на груди и кивая.       - Нет, Поттер, правда. Вот переедешь ко мне, и нам с тобой придется целый график обязанностей построить, типа, знаешь, ты сегодня идешь за сигаретами, а я мою посуду. Или там, сегодня ты готовишь, а я чиню какую-нибудь сломанную штуку. Главное - система. Чтобы все по-честному было.       - Перееду к тебе?       Он поворачивается, машет рукой в воздухе, хотя по глазам вижу, что слова эти сорвались у него с языка случайно, и я застал его этим своим уточнением врасплох.       - Ну, те-о-ре-ти-че-ски. Типа, когда-нибудь. Захочешь свалить из шумного Нью-Йорка, может, устанешь от постоянных толкучек и сигналок в спину. Стресс от большого города, все дела, - он снова отворачивается. Мне остается только гадать, что написано сейчас на его лице. Кусаю нервно нижнюю губу.       Он вздыхает, кладет ладони на столешницу.       - Ты же хочешь, да?       - Ага.       Замирает, как зверь под прицелом.       - Чего?       - Да, - говорю уже увереннее, рассматриваю его застывшие плечи. - Хочу.