the definition of home

      Борис заваливается ко мне в постель прямо в ботинках и видавших виды джинсах — накрывает грудью колени и вцепляется пальцами в бедро. Я давлюсь дымом сигареты от возмущения, книга выскальзывает из моих рук на пол. Пихаю его коленом под дых — легонько, правда, пусть спасибо мне скажет, что я с ним, падлой, как с хрустальным обращаюсь.       — Целый день тухнешь тут со своим Набоковым, Поттер, — тянет он, перекатываясь на бок и щекотно вжимаясь подбородком мне над коленом. Я смотрю, не без сожаления, как сминаются под грубой джинсой свежие белые простыни.       Он, конечно, утрирует — читал я от силы час, все остальное время провел, пытаясь собрать расплавленные мозги в кучу над домашним заданием по нидерландскому. Борис не обманул, язык и правда оказался жутким, но что поделать — зубы заговаривать покупателям меня с одним английским не возьмут. А я только это и умею.       — Зато ты времени зря не теряешь, носишься по своим делам, как в жопу укушенный, — парирую я, хватая его за пальцы, соскользнувшие к моей ягодице. Он зубы только скалит, а потом слезает с меня и отталкивается ладонями от кровати, подцепляя по пути мое одеяло и утягивая его на пол.       Борис в последнее время совсем оседает в Антверпене — держит парочку лавок с сувенирами и еще какую-то забегаловку, в которых, конечно, понемногу приторговывает наркотой подпольно. Ну не может он без всего этого околокриминального флера и бандитской атмосферы, хотя и завязал с большими и серьезными сделками — знает, как меня трясет истерически, стоит ему уйти в «не абонент» или пропасть надолго из дома. Казалось бы, кто я такой, чтобы ему что-то запрещать, но он утихомиривает меня один раз, возвращаясь с очередной сделки грязный и пахнущий свежей кровью, а потом уходит из бизнеса.       «Они и без меня управятся, не дураки же совсем, — говорит мне вечером на кухне, привычно приютив свои холодные стопы на моих. — А я уже не свободный человек, не могу raspizdyaistvom заниматься, меня дома ждут».       Я поднимаю на него глаза с раскрытого учебника нидерландского, он ловит мой взгляд, дергает плечом — мол, а чего я такого сказал. Шевелю пальцами ног, щекоча ему пятки. Усмехаюсь, когда он вздрагивает.       Я бережно кладу повалявшийся на полу томик «Ады» на прикроватную тумбочку. Поднимаюсь с постели и плетусь к Борису на кухню, где он гремит ложками. По пути кидаю взгляд на реплику «Ковра-самолета» Васнецова, висящую у нас в коридоре — одному дьяволу известно, какая муха тогда Бориса покусала, что он привез эту громадину с какого-то блошиного рынка в Брюсселе. «Ты же любишь картины, Поттер. А эта мне сразу в глаза бросилась, как увидел её. Этот мужик вообще любил сюжеты из русского фольклора рисовать. Смотри, какое здесь небо шикарное!»       Борис все также расхаживает по квартире в ботинках, бесяче цокая небольшими каблуками — я стараюсь не заострять на этом внимание. Табуретка печально скрипит под моим весом, когда я на неё приземляюсь. Он оборачивается ко мне через плечо, размешивая растворимый кофе в кружке.       — Что, решил-таки вылезти из своего убежища? Ну ладно, хорошо хоть так. Я, конечно, размечтался, что ты меня на пороге будешь целовать и обнимать, кричать «Boren’ka lubimyi вернулся!», но так тоже сойдет.       — Завали, — смеюсь, хватая яблоко со стола. Он цокает по паркету ко мне, ставит кружки на стол. Беру свою и обхватываю ладонью на автомате — веселая надпись «Привет из Рима» исчезает под моей рукой.       Из нее было удобно пить вино на Лигурийском побережье, кутаясь в плед и стуча зубами, потому что майские вечера оказались гораздо холоднее, чем прогнозировал Борис. Италия вся была сплошь проведенные в долгих прогулках дни и пьяные вечера, в которые мы с Борисом накачивались кьянти под завязку и занимались любовью на хлипкой отельной кровати.       «Это, знаешь, как если бы тот мужик, который снял Назови меня своим именем, решил бы снять кино про нас в Вегасе, — Борис, как всегда, нес чушь, сдабривая её бурной жестикуляцией. Я слушал его вполуха, прижавшись щекой к его липкой груди и бездумно обводя пальцем контур луны на его боку. — Только все действо проходит где-нибудь на юге Италии, а мы с тобой читаем стихи и тянем вино из бокалов, вместо того, чтобы наркотой закидываться и магазины грабить».       Не знаю, что на меня тогда нашло. Может быть, всему виной красное сухое по шесть евро за бутылку из маленького супермаркета на углу. Может быть, я надышался соленого морского воздуха и у меня слегка поехала крыша от него. А может, чем черт не шутит, все дело в легкой и размеренной атмосфере этого городка — он, я, наш номер в небольшом отеле, где почти никого больше нет, пустой морской берег по вечерам.       — Борь, — перебиваю его, обхватывая поперек живота. Он тянет «м?», а сам настораживается весь, как будто боится, что я скажу ему сейчас что-то страшное.       — Я люблю тебя, — продолжаю, тихо, утыкаясь губами в крыло птицы на его груди.       Наверное, это все-таки из-за вина.       Нынешний Борис меня смеряет подозрительным взглядом, когда я улыбаюсь в кружку, выгибает бровь — чего смешного, Поттер. Я качаю головой и, протянув руку, смахиваю какой-то пух с рукава его синего свитера.       — Совсем ты засиделся дома со своим нидерландским, Поттер. Пойдем в город сегодня. Развеешься хоть.       Я пожимаю плечами, а сам про себя думаю — почему бы и нет. Сто лет уже никуда не выходили.