Те, что правят бал

      Бонус 2       Если жизнь подбросила тебе лимоны — сделай лимонад.              Если в какой-то момент она подбрасывает пистолет и патроны, вариантов открывается немалое количество, и какой именно покажется тебе наиболее подходящим — загадка. Зависит от многих факторов, от стечения обстоятельств, при которых ты становишься счастливым — или не очень — обладателем оружия, а ещё от твоего характера, силы воли, склада ума...              С лимонами всё однозначно. Их можно любить или не любить, но они, в любом случае, не причинят тебе вреда. Конечно, если у тебя нет аллергии на цитрусовые.              Оружие противоречиво и неоднозначно, и, в отличие от безобидных фруктов, таит в себе опасность.              Когда жизнь подкинула мне лимоны, я, действительно, сделал из них прохладительный напиток в огромном количестве.              Когда подбросила винтовку, понял, что настало время научиться стрелять и вовсе не для того, чтобы пустить пулю себе в лоб в момент отчаяния, а для того, чтобы полученные знания на благо использовать, начав на этом опасном хобби зарабатывать.              Немногие омеги поняли бы и разделили моё стремление. Уж точно не те, у кого руки тряслись, как только они понимали, что держат в руках настоящее оружие, а не игрушку, с которой можно забавляться сколько угодно, и никаких последствий не будет. Не те, кто начинал рыдать, как только до них доходило, в какой пиздец они влипли. Не те, на кого Сидни Маршалл регулярно делал ставку, притаскивая их на тренировочную базу и искренне веря, что из очередного подопытного кролика получится идеальный «Ангел смерти». Верный, преданный, идейный, готовый до конца своих дней целовать землю, по которой ходит тот, кто вытащил его, несчастного, из глубокой задницы.              Правда, стоило бы для начала уточнить, что Сид никогда не был тем самым спасителем и благодетелем. Прежде чем протянуть кому-то руку помощи, он сам, методично заталкивал выбранную жертву в дерьмо и потом талантливо разыгрывал те или иные постановки, не блиставшие оригинальностью, но дававшие отличный результат. В ряды подручных смерти по собственному желанию вливались единицы. Большинство попадало сюда не по своей воле, а под влиянием обстоятельств.              Наверное, для очистки совести стоило бы придумать слезливую историю о дороге, полной тягот, лишений, обид и бесконечных поражений в столкновениях с сукой-судьбой, но на деле ничего такого со мной не происходило. Страшные, ужасные альфы меня не избивали, не насиловали, не держали на цепи, не морили голодом и не угрожали расправой моим близким. Не скрою, пытались, но каждый раз обламывали зубы.              Меня не толкала на сомнительные подвиги жажда мести. Я не чувствовал себя загнанным в угол зверем, который может спастись лишь в одном случае — если притворится лапочкой и сумеет втереться в доверие охотнику, убедив его в том, что пригодится в дальнейшем, потому избавляться от него нецелесообразно, лучше попробовать выдрессировать и сделать своим союзником. Я был как раз той самой исключительно циничной, в чём-то даже отмороженной сукой, что пришла к Сиду по своей воле, а после — осталась и методично пробивалась наверх, идя по головам и тесня конкурентов. Меня не терзали угрызения совести, меня не смущали определённые нюансы. Я оказался достаточно мерзким и беспринципным, чтобы увидеть в Сиде единомышленника, а не врага, и сотрудничать с ним, оставаясь довольным результатами нашего взаимодействия, а не приходя в ужас от того, что происходит вокруг.              Сид Маршалл.              Его имя — синоним заблуждения. Когда-то я думал, что мы действительно разговариваем на одном языке и преследуем определённые цели. Когда-то... Давным-давно. Как будто в прошлой жизни, а не несколько лет назад. Тогда казалось, что это вовсе не случайная встреча, что нас свела сама судьба, которая прекрасно знала, чего я хочу от жизни. Которая прекрасно понимала, к чему стремится он, а потому решила сделать нас союзниками. Идеальным тандемом, придумывавшим и воплощавшим в жизнь идеи, которые Сидни транслировал в массы, продолжая делать вид, будто действительно ратует за торжество справедливости, пусть и добивается её странными методами. Хотя, на самом деле, давным-давно перешёл определённую черту, сам стал преступником, которых — как будто бы — ненавидел, а на деле поддерживал обеими руками. Красиво сплетал паутину, в которую попадались доверчивые бабочки, а после — пожирал их, когда приходило понимание, что очередной экземпляр становится слишком независимым, либо слишком проницательным. Смотрит на него и видит истинную суть, а не то, что Сид им стремится показать.              Неловко говорить об этом. Стыдно признавать ошибки, но, выходит, что я умудрился купиться на его сладкие речи, поверил человеку, которому верить было нельзя. И только, спустя годы, понял, что был ничем не лучше всех тех наивных бабочек, которых осуждал, и над которыми насмехался, уверяя, что омеги глупы и недальновидны. В большинстве своём. Себя таковым, конечно, не считал.       Сид Маршалл был хитрой сволочью, способной втираться в доверие к кому угодно. Даже к тем, кто всю сознательную жизнь держался особняком, ни с кем особо не сближался и делал ставку на кредо одиночки. Да-да, несложно догадаться, о ком я веду речь. Если бы у меня на момент нашего с ним знакомства были визитки, на них, несомненно, красовалась бы надпись «Карли Соверен. Солдат удачи. Принципиальный одиночка». И это даже не было бы банальным, чрезмерно пафосным сотрясанием воздуха.              Сид не был тем человеком, что окружил меня показной заботой, предварительно втянув в какой-то блядский ад, организованный его руками. Когда мы впервые сошлись, он ещё был частью силовых структур, гордо представлялся агентом ФБР, демонстрировал удостоверение и въёбывал на благо государства, в то время как ваш покорный слуга — в моём лице — уже тогда играл по ту сторону закона, борясь с ублюдками разных мастей своими методами. Зачастую эти методы выходили за рамки законных. Зачастую я ходил по лезвию. Впрочем, чего ещё можно ожидать от человека, который с самого раннего детства не боялся идти против системы и привычного уклада, бросая вызов окружающим и, тем самым, привлекая к себе повышенное внимание?              Мне повезло с родителями, но не повезло с окружением.              Хер знает, как так вышло, но в школьные годы моих приятелей можно было пересчитать по пальцам одной руки. Все, с кем я поддерживал общение, находились за пределами учебного заведения, пребывание же в школьных стенах наталкивало на мысли о полигоне и тренировках, в которых принимать участие не то, чтобы хочется, но надо, если надеешься выжить и доказать окружающим тебя уебанам, что ты чего-то стоишь, что с твоим мнением нужно считаться, что ты — личность, и принадлежность к слабому полу не делает тебя второсортным человеком, как полагали некоторые, особо отличившиеся. Претендовавшие, с моей точки зрения, на статус недалёких созданий, воспитанных идиотами-родителями и предпочитающих мыслить стереотипами вместо того, чтобы открыть глаза, посмотреть на мир и понять, что он гораздо разнообразнее, чем они думают.              Школа давала мне не только знания, но и навыки, пригодившиеся во взрослой жизни. Навыки выживания, навыки борьбы за место под солнцем, а ещё понимание того, насколько альфы, при умелом подходе, становятся зависимыми от тех, кого периодически презрительно именуют мокрыми дырками.              Альфа в гоне — самое глупое на свете существо, чтоб вы знали. Гораздо глупее некоторых омег. В школьные годы мне в голову не приходила мысль — использовать на своих противниках обаяние и феромоны. В школьные годы я предпочитал совсем другие методы воздействия. Потому мои руки постоянно были сбиты, а в носу поселился перманентный запах крови. Свою независимость я отстаивал кулаками, и, без ложной скромности могу сказать, что у меня это неплохо получалось.              События, определившие мою дальнейшую судьбу. События, что дали мне понять: тихая, мирная, спокойная жизнь — не для меня. Как там говорят? За дурной головой ногам покоя нет? Видимо, эта фраза была для меня и обо мне. Подходила идеально, на все сто.              Пока другие омеги витали в облаках, строя планы дальнейшей жизни, присыпанные искрящейся пыльцой и блёстками, я ставил перед собой сомнительные, по мнению многих, задачи. Череда безрассудных поступков в моей жизни началась с того, что после окончания школы я не пытался поступить в колледж, не замахивался на «Лигу плюща» и не видел себя в дальнейшем важным чиновником — вершителем судеб. После школы я решил податься в армию, наплевав на мнение окружающих и изумлённые выдохи родителей, считавших, что их трепетное дитя не должно пробовать на вкус такие сомнительные развлечения, как жизнь в казарме и постоянные тренировки. Меня же их реакция веселила, поскольку трепетного во мне было чертовски мало, а вот цинизм на тот момент прокачался до невероятных показателей, и стал едва ли не основной чертой характера, с которой сталкивался каждый новый человек, с которым сводила меня судьба. Моего папу такой расклад до чёртиков пугал, а я не видел себя в иной ипостаси. Супруг? Папа? Хранитель домашнего очага? Увольте! Мне подобные развлечения были не по душе. Скорее, именно такие перспективы ввергали в состояние шока и трепета, а не что-либо иное.              Оружие легло в мои руки, как родное. По сути, оно и было мне родным, поскольку соседствовали мы не один год. Тир стал местом моего постоянного обитания задолго до окончания школы. Своего рода сублимация, способ выпустить пар и избавиться от негативных эмоций, не причиняя вреда окружающим, при этом ещё и пользу извлекая, отрабатывая определённые навыки. Мне не нужно было сидеть часами на кушетке в кабинете школьного психолога, рассказывая о том, что отношения со здешним окружением не складываются. Достаточно было дойти до парка, выгрести мелочь из карманов и стрелять до тех пор, пока не закончится лимит времени и патронов.              Уже тогда я не сомневался, что моя жизнь будет отличаться от жизней большинства моих сверстников. Уже тогда я был уверен, что стану особенным.              Армия не сломала меня. Не превратила в забитую тень, не заставила затолкать гонор в задницу и сидеть тихо в уголке, не отсвечивая. Тише воды и ниже травы? Пф! Мне никогда не была свойственна подобная тактика. Жить в тени, пугаясь каждого шороха, не отвечая на удары, а подставляя вторую щёку? Как бы ни так! Армия продолжила то, что начала школа. Стала очередным этапом формирования моего характера. Она, как и школа, меня закаляла, научив не обращать внимание на узколобых, зашоренных идиотов, уверенных в собственной неотразимости, и в том, что любой омега должен преклонять колени, увидев перед собой альфу. Быть может, обязан рухнуть в восторженный обморок, услышав свист, звучащий за спиной, потечь от сальных шуточек и тут же раскинуть ноги перед тем, кто решит одарить его сомнительным вниманием.              Рапунцель, ты ошиблась башней?              Я сотни раз слышал подобные выпады в свой адрес. Какое-то время молча проглатывал сказанное, а после — сбросил маску тихого и миролюбивого, показав самоуверенным альфам, что омеги могут быть достойными противниками. Что бить они умеют так же больно, метко, прицельно. Что не только тонкие царапины могут стать их ответом на оскорбления. Иногда омеги сражаются ничуть не хуже. Иногда в них пробуждаются монстры. Эти монстры в любом человеке — независимо от пола — могут пробудиться, если его методично тыкать палкой, отказывая в тех или иных способностях, но при этом постоянно пытаясь унизить и смешать с дерьмом. Конечно, есть те, кто готов до последнего глотать эти обиды, оставаясь в тени и не отсвечивая лишний раз, но мой характер изначально был не таким. Я не умел молчать, а потому однажды заявил о себе так, как от меня этого никто не ждал.              Терпение — ценный ресурс, невосполнимый и очень быстро иссякающий, особенно, если испытывать его постоянно, как это делали мои боевые товарищи.              *              В моей жизни не было никаких случайностей. Всё, что со мной происходило, было результатом осознанного выбора. И окружали меня только те люди, которых я сам выбирал, приближая тех, с кем комфортно, а со всеми остальными выдерживая определённую дистанцию. С самого раннего возраста во мне сформировалась уверенность в том, что тратить столь ценный ресурс, как время, на пустых людей — чрезмерно нелепо и расточительно. Армия в этом плане оказалась неплохим билетом в лучшее будущее, подарив большое количество полезных знакомств, а ещё — шанс попробовать себя в качестве телохранителя, днём и ночью находившегося рядом с не самым заурядным человеком на свете.              Большинство альф, с которыми меня сводила судьба, казались чрезмерно предсказуемыми, не слишком интересными.              Эшер умел интриговать.              И делать предложения, от которых невозможно отказаться, даже если на первых порах возникают какие-то сомнения в правильности сделанного выбора. Тот, кто первым предложил мне работать под его началом. Первый в моём окружении, кто активно продвигал в массы идеи о том, что в мире нет абсолютных добра и зла. Что иногда добро должно быть с кулаками, и вообще фраза, гласящая, что, если хочешь мира, необходимо приготовиться к войне, работает на все сто процентов. Я был, в его представлении, идеальным воплощением этого высказывания. Живым подтверждением того, что хрупкие нежные создания, коими канонично считались омеги, в состоянии одолеть альфу. Нужно только немного обаяния, немного хитрости, а ещё хладнокровие и цинизм, на отсутствие которых жаловаться не доводилось.              Эшер.              Он представлялся всем исключительно так. Никто не знал: имя это или фамилия. Пожалуй, самый загадочный альфа в моей жизни, предпочитавший общаться с малознакомыми людьми в полумраке, скрывая лицо за маской и заставляя тех, кто на него работал, подписывать соглашение о неразглашении деталей сотрудничества. Пунктов в договоре было немало, секретность строжайшая, требований — множество. Говорили, что у него невыносимый характер. Что он — зло во плоти. От него бегут, как от огня, потому что он — чокнутый самодур, не понимающий толком, чего хочет от окружающих, но неизменно требующий и впадающий в ярость, если его приказы не выполняются или же выполняются, но не должным образом, со сменой каких-либо деталей и нюансов. Ему всегда хотелось, чтобы всё и все подчинялись только ему, чтобы всё складывалось только так, как он того желает, а события развивались исключительно по сценарию, им написанному. Будто не понимал, что жизнь намного многообразнее, чем он представляет, и в ней слишком широко распространена вариативность.              Человек волен лишь предполагать, а как оно сложится на самом деле... Чёрт его знает. Раз на раз не приходится.              — Со мной не будет просто.              Такими были первые его слова, как только я переступил порог комнаты, в которой состоялось наше знакомство.              Больше всего мне запомнились они. И то, какими холодными были его руки. В момент, когда я ответил на рукопожатие, показалось, что это не человек ко мне прикоснулся, а сам дьявол во плоти. Но страха не было и отторжения тоже. Позже он неоднократно признавался, что его подкупила моя реакция. Большинство тех, с кем доводилось пересекаться, реагировали на него иначе. Воспринимали настороженно, держались подчёркнуто-вежливо, боясь оступиться, сказать или сделать какую-то глупость, попав в немилость, но по итогу именно этим и отталкивали. Во мне не было желания преклоняться. Я относился к нему, как к равному. С моей стороны, это была, своего рода, дерзость, но он оценил и предложил место в своей свите, сделал частью своей охраны, а я не стал отказываться, решив, что это отличный шанс. Он был с заёбами, но щедрым. Деньги решали. В конце концов, идеальных людей не существует, и в любой работе находится множество нюансов, с которыми приходится мириться.              То, что его деятельность не совсем законна, а благосостояние строится на чужих крови и страданиях, понял бы даже, наверное, самый наивный младенец, а я себя к таковым не относил. Для меня всё было ещё очевиднее. Но этот вкрадчивый голос, располагающий тон и прокачанный дар убеждения, коим Эшер, несомненно, обладал, сделали своё дело. Стало любопытно, к чему может привести подобное сотрудничество, и я согласился работать на человека, от которого большинство бежало, теряя на ходу обувь и приказывая себе позабыть о встрече со столь неординарным потенциальным руководителем. Любопытство, знаете ли, имеет одно сомнительное свойство. Оно губит тех, кто им обладает. Не только кошек, но и людей.              Телохранитель. Лишь на словах. На деле же я стал скорее его персональным ассистентом, незаменимым помощником, который всегда находится рядом, подсказывает, помогает, мягко направляет, позволяя исправить, казалось бы, патовую ситуацию, из которой нет выхода. На первый взгляд. Когда присматриваешься внимательно, понимаешь, что выход есть всегда. Нужно просто не пороть горячку и не сыпать ошибками, и тогда победа останется за тобой. Я был его голосом. Я был его официальным представителем на множестве встреч, где мы теперь всегда присутствовали вместе. Выдвигая под свет софитов меня, делая мишенью для большинства своих врагов, он мог вообще не показывать лица, не прятаться за вычурными масками, не настаивать на том, чтобы в помещении свет всегда был приглушённым. В период сотрудничества с ним на моих — всё ещё несуществующих — визитках могло появиться ещё одно уточнение-дополнение. «Тень Эшера». Тень, что неразрывно с ним связана. Куда он, туда и я, словно привязанный. На расстоянии лишь в те моменты, когда выполняю его поручения, оставаясь, впрочем, на связи в режиме 24 на 7.              Мне довелось увидеть его без маски и под ярким светом. Не сразу, спустя время. До того приходилось прикусывать язык, чтобы не задавать лишних вопросов. И осаживать своё воображение, что летело вперёд, рисуя множество самых безумных идей, какие только могут прийти на ум, когда рядом находится тот, кто окружён множеством тайн, будто плотным коконом. В голову лезли самые разные мысли. Множество вариантов со шрамами, начиная от тех, что оставлены лезвием, заканчивая теми, что оставил огонь или кислота. Прошлое Эшера тоже было покрыто мраком. Мои немногочисленные попытки докопаться до истины, узнав и лучше поняв, что за человек находится рядом, не увенчались успехом. Его как будто бы и вовсе не существовало. Никакой информации. Ничего лишнего. Только то, что он позволял узнать другим, а делал Эшер это очень дозировано.              Его поручения обычно не блистали разнообразием. Находясь рядом с ним, я занимался примерно тем же, чем впоследствии занимался, работая под руководством Маршалла. Те же яйца, только в профиль. Мне нужно было проникать под кожу определённым людям, узнавать их секреты, запоминать всё это и приносить информацию своему руководителю, как послушные собаки приносят хозяевам палку, которую им только что бросили. Получая либо похвалу, либо осуждение и наказание. Второе лишь в теории. Мне везло. Промахов у меня не случалось. Быть может, звучит, как проявление самолюбования и чрезмерной самовлюблённости, но я оказался на редкость удачливым, а ещё — на редкость живучим, способным выйти из любой передряги с минимальными потерями. Куда бы меня не забрасывала жизнь — и Эшер — с его безумными идеями, я всегда возвращался. Иногда триумфатором, шагая с гордо поднятой головой и царственно прямой спиной, открывая двери ногами и игнорируя вопли коллег, пытавшихся меня остановить. Иногда приползал едва ли не на последнем издыхании, истекая кровью, латая себя на живую нитку, без анестезии, теряя сознание лишь после того, как отчитаюсь о проделанной работе.              Сложно сказать, чем пленил меня этот человек, но, находясь рядом с ним, я чувствовал себя очень ведомым и зависимым. Это не было безумной любовью, это не было обожанием, возведённым в абсолют, сродни тому, что испытывал к Сиду Майлз, но Эшер, несомненно, занимал важное место в моей жизни, в моей душе и моём сердце. Играл едва ли не главную роль. И как так вышло, я сам до конца не понимал. На тот момент мне казалось, что я создание довольно бесчувственное, неспособное на эмоциональные привязанности. В какой-то мере, пожалуй, эмоциональный импотент, для которого чувства — всего лишь слово. Пустой звук, которому многие ошибочно придают слишком много значения.              Да, мне довелось увидеть его без маски. В тот самый миг, когда я действительно чувствовал себя так, будто с минуты на минуту отправлюсь к праотцам. Он склонился надо мной, и казалось, что я слышу ангельское пение. А ещё, что вижу перед собой ангела во плоти.              Страшный, ужасный, загадочный Эшер, чьё имя было окутано множеством тайн, оказался совсем не страшным и не ужасным. Его лицо не было обезображено болезнями или безжалостной рукой противника. Просто... обычный альфа. Не самый серый из всех альф, что когда-либо доводилось видеть, но и не фантастически красивый, принимаемый за идеал и образец. За его спиной сиял яркий свет, а казалось, что это нимб и крылья. Кажется, я потянулся к нему. Кажется, так и не прикоснулся, потеряв сознание от боли, затопившей всё тело. В тот момент казалось, что всё это — игры моего воображения, и, на самом деле, ничего подобного не происходит. Но очнулся я в его постели, и он был рядом. Никаких сомнительных выходок, никаких домогательств к полутрупу. Он сидел в кресле. То ли просто наблюдал, то ли сон был настолько чутким, что он распахнул глаза сразу же, как только я пошевелил рукой. Подошёл ко мне, ничего не говоря, не задавая вопросов, не начиная разговор с попыток добиться признательных показаний. В тот момент его привычная холодность как будто отступила на время, позволив увидеть в этом альфе не только закоренелого циника, делающего всё ради своей выгоды и с оглядкой на неё. В его взгляде мелькнуло что-то человечное, и этот момент, когда наши глаза встретились, стал моментом моей слабости. Переломным в наших странных, запутанных отношениях. Я всё ещё не был влюблён в своего нанимателя по уши, не сгорал от страсти, не предавался бесконечному потоку фантазий о нём и не кусал губы в предвкушении, представляя, что было бы, прикоснись он ко мне не так, как делал это обычно, а гораздо интимнее. Всё ещё не был, но мог...              Мог оступиться.              У него был приятный запах. Не скажу, что выдающийся. Скорее, это был аромат типичного альфы, добившегося высот, занявшего определённое положение в обществе. Аромат тяжёлого мускуса и чего-то не совсем понятного, не сразу определяемого. Холодного, как и его глаза, смотревшие на собеседника сквозь прорези маски. В большинстве случаев. И лишь в отдельных ситуациях — напрямую.              Мы разговаривали.              Пока я восстанавливался, пока приходил в норму после ранения, оказавшегося довольно серьёзным, пока приводил себя в форму, посвящая время тренировкам, он находился рядом. Теперь он, а не я следовал за кем-то, словно тень.              Мы разговаривали.              Больше и чаще, чем за всё время до ранения, при этом оба позволяли себе чуть больше откровенности, чем обычно. Он пускал меня на ту территорию, куда большинству посторонних вход был воспрещён. Полагаю, будь я альфой, это вылилось бы в отличный дружеский тандем. Как дружеский... Искренне с моей стороны, и отнюдь не бескорыстно, когда речь заходит о нём. Не самое радостное открытие, что мне доводилось делать, но уж как есть. Да, пожалуй, могло бы. Но я был омегой, и это неизбежно привело нас в одну постель.              Не я был инициатором. Он первым задержал ладонь на моей щеке. Он первым ко мне потянулся. Он первым прижал меня к стене в том самом тренировочном зале, где за несколько мгновений до вытирал мною полы, а после протягивал руку, помогая подняться на ноги.              Нож у горла стал для него неожиданностью. Большая часть омег, оказавшихся в руках альфы, обладающего такими возможностями и статусом, как у него, отреагировали бы определённым образом — моментально потекли, забыв о гордости и принципах. Обо всём на свете позабыв. Но я же никогда не причислял себя к типичным омегам. Мне всегда казалось, что я отличаюсь, выделяюсь на их фоне. Хотелось отличиться и здесь.              На его шее не осталось тонких кровавых полос. Сталь не разрезала тонкую кожу, несмотря на то, что риск был велик. У меня не дрожали руки, не билось бешено сердце. Контроль на уровне. Чётко выверенные действия, план того, как можно поступить в дальнейшем, если вдруг мне не понравится всё, что он делает. Просто в какой-то момент... То ли я сдался, то ли он каким-то неведомым образом сломал моё сопротивление, но что-то явно изменилось.              Я позволил ему. Я подпустил его к себе. И не сказать, что пожалел об этом. Эшер умело обращался с моим телом, Эшер умел дарить удовольствие, Эшер умел пудрить мозги. Окажись я сентиментальнее и наивнее, поверь в его красивые рассказы о внезапно вспыхнувшей любви, позволь себе проникнуться его лживыми словами, разочаровываться в нём было бы намного больнее, но...              Я не пополнил список тех омег, что от любви сходят с ума и теряют голову. Во мне пробуждалась некая привязанность, но рационализм всегда оставался на первом месте, и он подсказывал мне, что столь стремительные перемены не могли на пустом месте возникнуть. Всегда есть какие-то обстоятельства, всегда можно найти причинно-следственные связи. И я искал их. Делая вид, что с головой ушёл в отношения, что постепенно становлюсь зависимым от этого альфы и от его феромонов. Умело притворяясь ласковым котиком, пытался отыскать правду. Нашёл, придя к неутешительному выводу, что в мире больших денег, грязной политики и преступников, что пытаются казаться очаровашками, бдительность терять чревато.              Равно, как и верить людям.              И в людей.              Он соблазнял меня отнюдь не потому, что хотел растопить ледяное сердце. Не потому, что видел меня своим супругом. Не потому, что мечтал о совместной старости, большой семье и детях, а потому, что готовил меня на роль расходного материала, о котором не придётся жалеть, и с которым будет легко попрощаться, несмотря на то что какое-то время он был полезен. Убедить всех в том, что я ему дорог, что многое значу в его жизни. Едва ли не главное сокровище, над которым трясётся днём и ночью. Он готовил пути отступления для себя. Меня же собирался швырнуть под ноги тем, кто жаждал прийти по его душу, убедить всех в том, что именно я играю в его преступных схемах роль первой скрипки, а он у меня на подхвате. Что примечательно, ему почти поверили. Почти. Все, кроме одного человека. Все, кроме того, кто согласно плану, должен был быть самым зашоренным, не видящим дальше собственного носа и не понимающим, что у него на лбу методично рисуют мишень.              Я не готов был умирать за чужие идеи и ценности.              Я не готов был умирать, в принципе.              А вот проучить ублюдка хотелось. И тогда я сделал ставку на его врагов, спасая себя, решил предложить сделку им. Не то, чтобы выиграл. Не то, чтобы сорвал джек-пот. Скорее просто сменил одного гондона, отиравшегося рядом, на другого.              Так мы познакомились с Сидом. Так началась история «Подручных смерти».              *              Обычно о таких, как Сид, говорят с использованием слова «идейный». Иногда их ещё называют фанатиками. Они ведь, в самом деле, горят своими гениальными, как им кажется, идеями, а всё остальное остаётся для них за гранью восприятия. Они не придают этому значения, полностью сконцентрировавшись и зациклившись на себе и своих потребностях. Сид чесал что-то там о торжестве справедливости и наказании всех зарвавшихся ублюдков, что, добравшись до власти, слетают с катушек и начинают творить полное дерьмо, но...              Риторика его была замечательна, но по факту, линчуя их, он описывал самого себя. Он сам ничем не отличался от этих людей. Хотя...              Пожалуй, нет, всё-таки отличался.              Они уже дорвались до власти, держали её в своих руках, упивались возможностями, а он лишь грезил мировым господством, но далеко не все готовы были преклонить перед ним колени.              Он жаждал стать весомой фигурой в этой игре. Жаждал править миром. Взять судьбу за яйца, выкрутить их до боли, и не отпускать уже никогда. Контроль над всеми и вся был его фетишем. Сид обожал это ощущение могущества, сосредоточенного в его руках. Чёртов вершитель судеб, решающий, кому жить, кому умереть, кому подняться до невероятных высот, а кому прямо сейчас пойти на дно, не имея возможности выкарабкаться и отбелить основательно испорченную репутацию.              На этом тяжёлом, тернистом пути к исполнению мечты подручные должны были стать его главными помощниками.              Сидни умело плёл интриги. Великолепно запугивал. Отлично манипулировал. Восхитительно играл на чужих чувствах, привязывая доверчивых омег к себе, становясь для них едва ли не живым божеством, которому часть их готова была поклоняться ему днём и ночью. Одним из таких омег был Майлз, с которым мы не поладили. Слишком много собственничества было в его взгляде, слишком много ненависти ко всем, кто рисковал приближаться к Сиду, а уж если этот кто-то смел с ним заговорить, и при этом не испытывал трепета...              Этот омега, пожалуй, действительно меня пугал. Не своими действиями, не своими словами. Нет. Сложно подобрать нужную характеристику, ведь всё это было лишь на уровне ощущений. Наверное, именно так и выглядела по-настоящему собачья преданность. Готовность убить за человека. Готовность ради него же умереть, не раздумывая, если в этом возникнет необходимость. Кажется, если бы Сид сказал, что нужно обвеситься взрывчаткой, войти в здание и активировать взрывное устройство, не снимая его, Майлз исполнил бы это тот час же, ни секунды не сомневаясь, ни мгновения не раздумывая. Для него Сид был авторитетом, лучом света, спасением от беспросветной жизни, безответной любовью и истиной в последней инстанции. Быть может, окажись наши истории хотя бы немного схожи, я сумел бы понять его и проникнуться мотивами. Но так вышло, что мы были полярно разными, и в мир «Подручных» пришли разными дорогами, а потому восторг Майлза, направленный на этого человека, всегда провоцировал во мне неоднозначную реакцию. Эти чувства были слишком больными, они пугали.              Кажется, у Майлза всегда была тяга к чему-то запретному и опасному. Он не умел относиться к кому-то или чему-то ровно, без фанатизма, если погружался в философию, то делал это основательно, зацикливаясь, не видя перед собой ничего, кроме. Он не откровенничал со мной, но охотно открывал душу, общаясь со своим кумиром и новой путеводной звездой. Рассказывал о том, какими судьбами его занесло в проституцию, о том, что толкнуло его к увлечению запрещёнными веществами. Когда-то именно они стали его тёмной страстью, теперь на смену им пришло увлечение Сидом. И, как бы странно это не звучало, иногда меня посещали мысли о том, что второе для него губительнее и страшнее. Наркотики убивали его. Сид, в какой-то степени, тоже. Он не рассматривал Майлза, как своего возможного спутника, не считал равным. Этот омега был для него не более, чем очередным питомцем, которого стоит выдрессировать, приручить, а после — натравливать на всех и каждого, кто посмеет перейти ему дорогу. Теперь зависимостью Майлза была не химия, а несколько добрых слов и пара прикосновений, дающих надежду, лёгкие объятия, поощряющие улыбки. Именно Маршалл сказал когда-то, что Майлзу к лицу красный цвет, и тот, не задумываясь, примерил этот образ, сделал его своей визитной карточкой. Волосы цвета крови, как символ начала новой жизни, в которой нет места рефлексии и сожалениям. Он не просто марионетка, выполняющая поручения своего хитрого кукловода-манипулятора. Он избранный. Он — ангел смерти.              Майлз и, правда, не знал понятия меры. Его всегда нужно было осаживать, останавливать. Сид этого не делал, с удовольствием наблюдая за тем, как под его чутким руководством этот омега превращается в безжалостного убийцу, готового ради своего спасителя и благодетеля не только палить из пистолета или орудовать ножом — голыми руками давить неугодных. При необходимости — рвать им глотки своими клыками, не ужасаясь в дальнейшем и не сожалея о том, что натворил. Нет. Скорее, восхищаясь собой, своими действиями, слизывая кровь с пальцев и наслаждаясь происходящим. Убийца по призванию, а не по воле случая. Чужие страдания стали его страстью. Боль, страх и ужас осознания неизбежности, застывающие в чужих глазах, заставляли его ликовать и едва ли не урчать довольным котом от удовольствия. Он не ждал назначений от Сида, сам рвался в бой, уверяя, что справится со всем, и ему не нужен напарник. Ему вообще никто не нужен. Посторонние будут лишь мешаться под ногами. Он всё сделает сам. И сделает так, что никто не сумеет придраться к исполнению. Возможно, он просто боялся, что его триумф, в случае работы с напарником, будет неполным, и похвалу придётся разделить на двоих. Он не мог этого допустить. Всё внимание Сида Маршалла должно было принадлежать только ему одному. Никак иначе.              Наивный идиот.              Сидни по мелочам не разменивался. И в постель с теми, кого считал ничтожествами, обычно не ложился. Он был, в этом плане, принципиальным. Если быть, то быть с лучшими. Если трахать кого-то, то только лучших. Вернее, одного определённого омегу, когда-то ставшего предметом его фетиша, одержимости и желания непременно сломать сопротивление, прибрав строптивый трофей к рукам.              Он не называл имён, не закидывался алкоголем в моём присутствии и не травил меня пьяными откровениями о своих промахах на любовном фронте, но то, что в его жизни был роковой омега, не оценивший, не пожавший протянутую к нему ладонь, а ударивший по ней, знали все. Не говорили об этом открыто, но шептались по углам, что-то зная наверняка, а что-то — в отсутствие реальной, достоверной информации — додумывая самостоятельно. Ясно было лишь то, что омега Сида основательно зацепил, а ещё то, что он, вероятно, был слишком упёртым и принципиальным. Не менее честолюбивым, чем Сидни. Если и хотел править миром, то явно в одиночестве, а не в компании такого вот напарника. И уж точно не находясь в его тени. Наверняка этот омега не был похож на Майлза. Наверняка себя он ценил намного выше, чем Сида, и уж точно не был готов всю свою жизнь посвятить служению альфе.              Омега-загадка.              Тот, кого Сид презрительно называл грязной сукой, возомнившей о себе слишком много. Сукой самовлюблённой, заслуживающей того, чтобы его спустили с небес на землю, поставили на место и наглядно продемонстрировали, что его задача — ублажать альфу, а не заниматься самодеятельностью. Сукой великолепной, на чей образ мистер Маршалл, оставаясь в одиночестве, наверняка дрочил, стирая руки до кровавых мозолей, но представляя не то, как свой кулак имеет, а то, как омега, пославший его в реальности, в этих фантазиях ломается, подчиняется и сладко стонет под ним, обвивая его шею руками, прижимаясь ближе и шепча пересохшими губами его имя. Строптивой сукой, ставшей его навязчивой идеей, от которой невозможно избавиться.              *              Стоит признать, находить общий язык с омегами мне удавалось далеко не всегда. Откровенно говоря, не особо я и пытался. С альфами взаимопонимания было больше. Всегда. С омегами... от случая к случаю. Возможно, потому, что наш круг интересов порядком разнился. То, что они ставили на пьедестал, в моей жизни особой ценности не имело. Моей основной задачей не был поиск богатого альфы, готового посадить меня себе на шею, целовать в задницу и исполнять каждую, даже самую безумную прихоть. Я не умилялся, глядя на новорождённых младенцев и не проецировал эту идиллическую картину семейной жизни на себя. Для меня такие омеги всегда были существами, пришедшими как будто из другого, абсолютно незнакомого мне мира, говорившими на каком-то непонятном, птичьем языке, а потому автоматически проходившими мимо и нисколько меня не цеплявшими. Не отрицаю, вирусом банальности были заражены отнюдь не все, но мне почему-то сомнительно везло — напарываться на тех, кто вообще не совпадал со мной во взглядах на жизнь. Тряпки, бренды, хуи с узлами, дети... Большинство разговоров неизменно сводилось к этому, а у меня начинался нервный тик и появлялась аллергическая сыпь. На основании этого и формировались мои убеждения о тупости некоторых омег, слишком ограниченных, слишком приземлённых, слишком предсказуемых.              Казалось бы, в среде подручных, с которыми мы занимались одним делом и преследовали — как будто бы — одни и те же цели, у меня должно появиться множество единомышленников, с которыми я буду на одной волне, но реальность оказалась отличной от этого представления. Среди кого я точно не искал себе компанию, так это среди вынужденных коллег. Здесь вообще понятия дружбы, как таковой, не существовало. Каждый из нас существовал обособленно. Выходя на задание, агенты Маршалла, конечно, подножки друг другу не ставили, действовали сообща, поддерживая иллюзию преданности одному делу, но, как только мы возвращались обратно на базу, этот флёр единства моментально рушился. Омеги Маршалла если и умели дружить, то только против кого-то, выбирая козла отпущения и объявляя его источником всех проблем, с которым всенепременно нужно разделаться. Не столь радикально, конечно, но...              Из всех, кто находился на базе постоянно, более или менее соответствовал моим представлениям, если не об идеальном, то хотя бы не слишком раздражающем собеседнике, именно Майлз. Если бы не его зацикленность на Сиде, мы, возможно, могли бы отыскать общий язык, но эта безумная любовь, горевшая в нём, словно факел, сводила на нет все перспективы. Майлз ненавидел всех и каждого, кто хотя бы ненадолго пробуждал в Маршалле интерес, и ему было абсолютно похуй, чем этот интерес спровоцирован.              То, что в какой-то момент мне удалось найти общий язык с Элисоном, само по себе казалось чудом и удивляло меня самого не меньше, чем окружающих. Чёрт знает, как так вышло. Да, наверное, именно он и знает, а я — нет, потому что до сих пор, задаваясь вопросом, почему привязался к этому омеге, не могу ответить однозначно. Быть может, не последнюю роль в формировании моей привязанности сыграло чувство ответственности, которое я испытывал? Когда-то давно, настолько, что и вспоминать об этом уже нелепо, мы были напарниками.              На своё первое задание Элисон шёл вместе со мной, куда более опытным, понимающим, в какое дерьмо мы ввязываемся, и насколько опрометчиво со стороны Сида — отправить туда едва оперившегося птенца. Всё равно, что вытолкнуть его из гнезда и приказать: «Лети», предварительно не показав, как это делается, но искренне веря, что птичка до всего додумается сама.              Что ж...              Если мне удача всегда благоволила, то от Элисона тогда, однозначно, отвернулась. Умный, внимательный к деталям, всё всегда с лёгкостью запоминающий, в тот день он сыпал ошибками так часто, будто его подменили, и вместо знакомого мне человека подсунули какого-то неумёху с идентичной внешностью. Неоправданный риск, угроза жизни, хождение по лезвию. Выстрел, поставивший точку в этой истории. Выстрел, прогремевший внезапно. Мы не должны были выдавать себя. Не должны были привлекать внимание и оставлять следов. Нам предписывалось сделать всё чисто, аккуратно, быстро. Взять флэшку и исчезнуть. Но с самого начала всё пошло не так.              Извращённое чувство юмора было присуще, наверное, всем подручным. Пребывание на базе не могло не отразиться на нас. Здесь формировалось определённое мировоззрение, определённое отношение к жизни. И к смерти. Выстрел положил начало нашей связи. Элисон оказался в опасности. Я защитил его единственным возможным, на тот момент, способом. И, помнится, угол моих губ даже дёрнулся в подобии ухмылки многим позже, когда Элисон, затащив меня в ванну и прижавшись близко-близко, до неприличия просто, шептал что-то о том, что теперь у нас с ним кровная связь. Мы связаны навсегда чужой кровью, которую один пролил ради другого. Кажется, этот первый сомнительный выход в свет должен был окончательно отбить у Элисона желание лезть в пекло, но, нет, всё получилось ровно наоборот. Его это подстегнуло, подарило всплеск адреналина и позволило понять, что он, на самом деле, вовсе не такое уж трепетное создание, каким сам себя позиционировал долгое время. Впрочем, трепетные в этой адской мясорубке и не выживали. Их система давила на раз-два, а Элисон продолжал двигаться вперёд, время от времени поражаясь, время от времени ужасаясь, но, в целом, принимая, как должное.              С ним оказалось удивительно просто и легко работать. Органично. Словно я никогда не позиционировал себя, как принципиального одиночку. Словно с самого начала всегда работал в паре с кем-то. Легендарный, что б его, дуэт. Непобедимый тандем, способный выбраться из любой передряги, куда бы его не забросила жизнь и как бы извращённо не решила над ним постебаться. Мы работали слаженно и понимали друг друга с полуслова. Иногда и говорить что-то было не обязательно. То ли мысли действительно витали в воздухе, и мы их синхронно ловили, то ли просто мыслили одинаково. Родственные души, которые связывало всё большее количество пролитой крови. Не всегда ведь наши задания были тихими и мирными. Иногда мистер Маршалл бросал нас в самое пекло, и тогда одним-единственным выстрелом дело не ограничивалось, тогда кровь лилась рекой. Чужая, конечно же. Нам чертовски везло. В большинстве случаев, такие вылазки не оставляли на нас ни единой царапинки. А если всё-таки оставляли, то у меня ни малейших сомнений не возникало в том, что обо мне позаботятся, не бросив и не сбежав в попытке спасти свою шкуру.              Наши отношения были странными до невозможности. Для меня, в первую очередь. Я не был консерватором до мозга костей. Не ратовал за то, что у природы есть только один канон, а потому омеги могут спать только с альфами. Как и у многих, у меня в юности случались эксперименты. Несколько пьяных поцелуев, ничего не значащих, не перевернувших и не расколовших мой мир на части. Альфа, омеги... Я не видел особой разницы. Целовать и первых, и вторых было по-своему приятно, и это единственное, что имело тогда значение. Я не планировал менять что-то с приходом в ряды подручных смерти. Не предполагал, что именно здесь со мной случится нечто подобное, и то, что прежде казалось нелепым, не имеющим ко мне никакого отношения атавизмом, которому придают слишком много значения, и о котором слишком много — незаслуженно — говорят, внезапно станет иметь вес. Не думал, что меня когда-нибудь по-настоящему накроет, и я, тот, кто смеялся над другими людьми, которых чувства меняют до неузнаваемости, сам превращусь в сентиментального донельзя идиота, который, впрочем, никому и никогда предельно откровенно не расскажет о чувствах, которые его разрушали, подтачивая привычные устои, ломая их с оглушительным треском, от которого не по себе становится. О чувствах, которые были ненужными для той среды, в которой я вращался, лишними, мешающими, но которые не получалось контролировать. Они пожирали меня, они же меня мучили, потому что...              Потому что с самого начала было понятно: для него это останется чем-то мимолётным, что проходит, и однажды потеряет значимость, а мне запомнится на всю жизнь. Зацепит и никогда уже не отпустит, став одной из самых важных страниц моей биографии, к которой я буду возвращаться снова и снова.              Он не любил меня так, как мне того хотелось. Это было очевидно и весьма предсказуемо. Он, возможно, не любил меня вообще, считая лишь другом с особыми привилегиями и лучшим напарником. То, что случилось в чёртовой ванной комнате, было не сказать, что случайностью, но... Этого можно было избежать. Можно было не усугублять. Можно было попытаться остановить, не позволив запустить необратимый процесс. Убрать его руку, крепко перехватить запястье, оставляя на коже синяки и предлагая выбросить из головы всякую чушь. Можно было посмеяться над его словами, заявив, что он, вероятно, сошёл с ума, если думает, что я куплюсь на эти нелепые, дешёвые фокусы, которые он откалывает передо мной. Но я ничего не сделал, поддавшись на провокацию. Не оттолкнул. Не остановил. Не попытался достучаться до него словами. Вместо этого обнял в ответ и позволил себя поцеловать. Вернее, сам первым поцеловал. Не столь важно уже, кто перешагнул черту. Важно, что мы это сделали.              Было ли это ошибкой? Или же случилось то, что должно было случиться? Я много раз пытался отыскать ответ на этот вопрос, но никогда не находил. Понимал, что в своих размышлениях неизменно захожу в тупик, а дельных мыслей, как не было, так и нет.              Любовь живёт три года.              Страсть и того меньше.              Цепляющие фразы живут годами, иногда в процессе теряя актуальность и уходя в небытие, а иногда становясь крылатыми и звуча едва ли не из каждого утюга. И та, что о любви, имеющей срок годности, а после становящейся непригодной к использованию, одна из них. Живучих. Повторяемых. Растиражированных и максимально затасканных.              Давно, ещё в начале нулевых, какой-то эпатажный француз выдвинул теорию, написал об этом книгу, а толпа подхватила и сделала это высказывание гимном большинства отношений, оправдывая данной фразой все неурядицы в личной жизни, измены, предательство, охлаждение, наступающее после периода ярко горевшей страсти. Любовь отжила своё. Ушла и больше не вернётся. Она не живой организм, а нечто эфемерное. Её не пощупать руками, её не реанимировать, не влить в неё лекарство, с надеждой ожидая, что оно подействует, и на тебя снова будут смотреть с нежностью, а не с пробирающим до костей холодом. Один вариант. Без альтернативы. Только смириться с тем, что она уходит.              Мне сотни раз доводилось слышать из уст посторонних людей — самых разных, абсолютно между собой непохожих, что любовь имеет свойство угасать, прожив три жалких года, пролетающих, будто один миг. Пылающая неистово в самом начале, рано или поздно она становится привычкой, и тогда вся острота чувств стирается, остаётся лишь ощущение пустоты. В самых запущенных случаях. Если повезёт, твоя жизнь не станет рутиной. Если повезёт, ты поймаешь то самое ощущение единения с человеком, что находится рядом, и сможешь с уверенностью назвать его не просто каким-то сторонним наблюдателем, случайно затесавшимся в твою жизнь и отнявшим определённое количество времени. Сможешь назвать его родным, и это слово будет звучать из твоих уст с невероятной теплотой, которой никто особо и не ожидает, зная, насколько поверхностно твоё отношение к большинству окружающих, и как, в подавляющем количестве случаев, наплевать на то, что думают посторонние, когда-то претендовавшие на роль любви, но оказавшиеся не у дел, а потому считающие тебя бессердечным ублюдком.              Любовь живёт три года.              Когда вы рядом.              На расстоянии этот промежуток становится ещё меньше. Её нужно подпитывать хоть как-то и хоть чем-то, иначе она зачахнет, как цветок, который забывали поливать и оставляли под палящим солнцем. Образ будет жить в твоём сознании до определённого момента. Пока ты прикасаешься и ощущаешь под пальцами гладкость и теплоту чужой кожи. Пока ты утыкаешься носом в шею или в затылок и чувствуешь манящий запах. Пока ты слышишь чужой голос, пусть даже в записи, короткими, ничего не значащими фразами. Пока видишь строки, написанные чужим почерком, на бумаге. Как только этого не станет, твоя память начнёт избавляться от любимого некогда образа, сотрёт его окончательно, и ты глазом моргнуть не успеешь, как всё изменится. Даже если кажется, что ты ни жить, ни дышать не можешь без этого человека, однажды тебя отпускает. Стремительно. Внезапно. Уходит само. Засыпаешь с мыслями о ком-то определённом, кусая губы и глядя на сбитые в кровь костяшки. Чувствуешь лишь саднящую пустоту, пожирающую тебя изнутри, буквально на куски кромсающую. Момент, когда хочется выть от отчаяния, но ты же сильный, а потому ни за что не позволишь себе так низко пасть, никогда не утонешь в этой чёртовой рефлексии, что наступает активно, никогда не признаешь, что, оставшись в одиночестве, чувствуешь себя разбитым на части. А потом наступает новый день, ты открываешь глаза и с удивлением понимаешь, что твои мысли больше не крутятся вокруг определённого человека. Он утратил свою значимость, его черты стёрлись из памяти. И всё, что с ним связано, всё, что когда-то казалось таким важным, теперь стало всего-навсего страницей истории, которую можно с чистой совестью перевернуть и больше никогда к ней не возвращаться. Тебя забыли. Ты забыл. Всё, что было прежде, не имеет значения. Ты просто в один момент отрекаешься от прошлого, получая свободу от него, и от человека, с которым оно прочно ассоциируется, подкидывая воспоминания о нём на каждом шагу.              Любовь живёт три года.              Это предел её. Нет тех, кто перешагивает данный рубеж с теми же чувствами, с какими начинал свой путь, с пламенным сердцем и восторженно смотрящими на предмет грёз глазами. Теория, прочно укоренившаяся в обществе. Один сказал, и это звучало красиво. Другие подхватили. Психологи начали вовсю форсировать. И люди поверили. И начали доказывать, что так бывает у всех. Не существует исключения из правил. Не бывает никаких отступлений. Ещё немного, и от этих чувств ничего не останется, а ты, наконец, сможешь дышать полной грудью, не чувствуя себя потерянным, не оглядываясь по сторонам и всё время высматривая кого-то в толпе, едва ли не бросаясь на каждого, кто хоть отдалённо похож, тем самым, зарабатывая себе репутацию городского сумасшедшего, у которого не всё в порядке с головой. А потому, спустя определённое количество разговоров и уверений в том, что рано или поздно прошлое отпустит меня, позволив начать всё сначала и жить счастливо в новом статусе, начали вызывать раздражение и саркастичные усмешки — ничего кроме.              Моя любовь оказалась на редкость живучей. Она не желала вписываться в рамки. В точности, как и я сам.              Моя любовь была вне времени и вне каких-то рамок. Она просто была и никуда не желала уходить.              День пролетал за днём, складываясь в недели, месяца, года, но в моей системе ценностей ничего не менялось. А, может, и менялось, но отнюдь не так, как мне пророчили. Вместо того, чтобы уйти из моей жизни, оставив в покое, воспоминания с каждым днём становились всё сильнее, ярче, детальнее. С каждым днём нас разделяло всё больше, он всё сильнее отдалялся от меня, но моим чувствам было наплевать на это.              И хотя я всеми силами старался удержать эти сомнительные знания о своей, вышедшей из-под контроля влюблённости в секрете, Элисон не мог не понять. Как минимум, он догадывался о том, что творится в моей душе. Возможно, потому и начал методично отгораживаться, возводя между нами невидимую стену. Выбрал тактику молчания, а не обсуждения и детального разбора с попытками понять, как нам поступать в дальнейшем, и что делать для того, чтобы никому из нас не было мучительно больно. Ему — мучительно. От понимания, что кто-то страдает от неразделённой, такой ненужной, обременительной для него любви. Мне — больно. От осознания, что мои самые сильные, на тот момент, чувства отклика не находят. И, с вероятностью в девяносто девять целях и девяносто девять сотых процента, не найдут уже никогда. Потому что Элисона отпустило. Элисон больше не искал ощущения живости себя в моих руках. То, что происходило прежде, старался особо не вспоминать. Не ворошить прошлое и уж точно не смаковать. Мы не поднимали эту тему, не обсуждали, не копались в моих ранах, да и вообще старались свести контакты до минимума, насколько это было реально в тех условиях, в которых мы существовали.              Мы жили, тренировались и ежедневно пересекались на территории базы, созданной когда-то Маршаллом и ставшей его любимым детищем, поводом для гордости.              Элисон больше не был моим напарником. Легендарный тандем подручных смерти распался так же стремительно, как и образовался когда-то. Одномоментно. Без громких скандалов, выяснения отношений, слезливо-сопливых драм и попыток оставить свой след в чужой жизни хотя бы в виде шрамов на оцарапанной щеке. Малыш Элисон теперь предпочитал работать в одиночестве, ни на кого не полагаясь, ни на кого не рассчитывая, ни в ком не ища поддержки. Доказывал свою самостоятельность и состоятельность, как боевой единицы, а я вообще отошёл от дел, сосредоточившись на кураторской деятельности, проводя большую часть времени на тренировочной базе, лишь изредка уделяя внимание новостям с большой земли, если так можно выразиться. Не лез к нему с расспросами, не выходил встречать, не бросался на шею с радостным воплем. Это вообще было не в моём характере.              Излишняя эмоциональность? Открытость? Увольте. Никому нет дела до твоих переживаний, но каждый будет рад ранить тебя, получив определённые знания. Поэтому лучше лишний раз ни о чём не говорить. Хранить молчание, словно ты немая рыбка. Хранить молчание и пытаться позабыть, стереть из памяти. Больше никогда не возвращаться к этому, понимая, насколько обречёнными получились твои чувства.              Элисон перевернул страницу жизни, на которой было написано моё имя. Мне стоило ответить ему тем же. Вычеркнуть, вымарать, выжечь, будто кислотой, а после сделать вид, что в моей жизни эти отношения ничего не значили. Я просто поддался, пошёл на поводу чужих желаний, на время втянулся в нелепую игру, но сейчас снова войду в привычную колею, и больше никогда не повторю своих ошибок. Я же не глупый, не наивный сопляк, что ночами рыдает в подушку, думая о том, как он несчастен, и как его не любят. Не задаётся вопросами: почему так происходит. Принимает к сведению, перешагивает через проблему и двигается дальше.              Мои перемещения никто не отслеживал. В отличие от большинства подопечных, дневавших и ночевавших на территории базы, я мог покидать её в любое время дня и ночи. Сид не контролировал меня, будучи на сто процентов уверенным в моей преданности. Не самый дальновидный и мудрый поступок, учитывая, при каких обстоятельствах мы познакомились. Но... Сид искренне верил, что предать можно кого угодно, только не его. Верил, что его обаяние безгранично, и ради его благосклонности любой омега будет жрать землю и ползти по раскалённым углям. Достаточно только захотеть этого.              На территории тренировочной базы находиться временами было невыносимо. Когда Элисон сваливал на очередное задание, становилось легче. Когда он возвращался и снова мельтешил перед глазами, хотелось выть и лезть на стенку. От того, как холодно звучат его слова. От того, как предательски сильно и раздражающе всё внутри дрожит в предвкушении и глупой надежде, что он не будет прятаться по углам. Что ему хватит смелости хотя бы подойти ко мне, посмотреть в глаза и открыто сказать, что решение разбить наш тандем не принадлежало Сиду. Именно он, Элисон, был инициатором этого. Он обратился к Маршаллу. Он сказал, что больше не может со мной работать. Вернее, не хочет. Потому что набрался достаточного количества опыта и в сопровождении более не нуждается. Сам может кого угодно инструктировать и направлять, раздавая советы и ценные указания. Наверное, именно это и было самым сильным, сокрушительным ударом, который он мне нанёс. Не открытое признание, а ложь, которой решил накормить, заявив, что Маршалл решил разделить нас.              Но ведь, что не делается, всё к лучшему. Не так ли, Соверен?              Когда он вернулся с очередного задания, нам довелось столкнуться лицом к лицу. На тот момент я уже знал правду. Там, где много омег, сплетни не заставят себя ждать. Они распространятся со скоростью света и найдут даже того, кто от них старательно отгораживается. Определённые слухи дошли и до меня. Сид не стал отрицать, подтвердив каждое слово, при этом как будто бы даже ликовал. Ему нравилось смотреть на чужие страдания. Они словно давали ему силы, он черпал в них вдохновение. Когда другим было плохо, он радовался жизни.              В отличие от бывшего — теперь уже — напарника я не прятался, не пытался уйти в тень. Мне нечего было скрывать от него. В моменты, когда я целовал его и шептал столь непривычные и нетипичные для меня слова признаний, моя откровенность достигала своего пика. Никакого двуличия, никакой игры на публику. Громких фраз без основы. Я действительно любил его. Сильнее, чем следовало. Сильнее, чем мог позволить себе, зная, какими лживыми бывают люди, и как уверенно некоторые из них манипулируют тобой, зная, что ты от них зависим эмоционально. Мы с Элисоном не были комплиментарными. Мы, чёрт побери, и просто истинными не были. Но в моей голове что-то замкнуло, и я подумал, поверил...              Ошибся, конечно. За это и расплачивался разбитым сердцем.              Элисон, увидев меня, замер на месте. Ещё недавно улыбавшийся, гордый и чрезмерно довольный собой, внезапно притих, замолчал, оборвав себя на полуслове. Показательно, на самом деле. Боялся, что я устрою концерт на потеху благодарной публике? Думал, что начну речь с обвинений? Чего он тогда от меня ждал? Неизвестно. Но, полагаю, куда большего количества эмоций, чем получил в итоге. Не было криков. Не было истерики. Не было слёз. Кровавых клякс из разбитого носа не было тоже. Многие наши коллеги, обожавшие делать ставки по поводу и без оного, верили, что столкновение неизбежно. У меня сорвёт крышу. Потеряв контроль над собой, обязательно полезу в драку, выставив себя неадекватным идиотом, неспособным перешагнуть через обиду, которую ему нанесли, желающим крови, чужих страданий и предсмертных хрипов с мольбами о пощаде.              Они просчитались. Я не любил выяснять отношения на публике, давая ей повод для обсуждения. Если бы я решился на это, то явно без свидетелей. Но в моих планах не было слезливых драм и жестоких разборок. Не было проникновенных речей с заламыванием рук, слезами или брошенными в лицо проклятиями. Только ледяное, максимально отчуждённое «с возвращением». И его растерянное «спасибо», когда я, не задерживаясь надолго, не залипая на него, как кретин, прошёл мимо. А после выпросил у Сида несколько выходных и свалил в город, прописав себе лекарство от разбитого сердца. Примитивное до невозможности. Алкоголь. Много алкоголя. И альфы. Немного. В единственном числе. Достаточно и одного — больше не нужно. Ебля с обязательной вязкой. Узел, распирающий задницу, растягивающий её, заставляющий забыть об омеге, на которого направлено слишком много чувств и эмоций. Об омеге, которому они не нужны вообще.              Спустя несколько дней после моего возвращения на тренировочную базу, Элисон всё же решился на разговор. Откровенный, по душам. Когда-то, наверное, необходимый, но со временем потерявший актуальность. Что толку проговаривать обиды? Они ведь всё равно никуда не денутся, а его поступок не станет в моих глазах благородным. Не исчезнет понимание того, что он мысленно повесил на меня клеймо безумной истерички, что не в состоянии справиться со своими переживаниями и принять, как данность, как факт, то, что он окончательно утратил интерес к тем играм, в которые сам же меня и втянул, и которые ему со временем наскучили, потому что снова повело от альф. От тяжёлых, мускусных запахов. От прикосновений сильных рук. От ощущений во время вязки, в конце концов. Я бы выслушал, понял, не стал спорить и доказывать что-то...              Но он сделал ставку не на откровенность, а на подлость, вонзив мне в спину невидимый, но хорошо ощутимый нож.              Он пришёл ко мне без предупреждения. Без стука. Вошёл в комнату без колебаний, не сомневаясь в том, что его не выставят за дверь, но радостно примут. Не замер в дверном проёме, не мялся там, как бедный родственник. Использовал знакомую схему, к которой часто прибегал прежде. Нырнул под одеяло, оказавшись в моей постели, в которую я его не звал и уже не собирался звать никогда. Обнял, сцепив руки в замок на животе. Прижался непозволительно близко. Я чувствовал его горячее, прерывистое дыхание, оседающее на ткани между лопаток. Удивительным образом она не плавилась, хотя казалось ещё немного, и станет клейкой массой, прилипающей к коже. Ещё немного, и у меня на спине появятся ожоги. Ещё немного, и...              Я кусал губы, не произнося ни слова, хотя в тот момент хотелось вышвырнуть его из комнаты, послав ко всем чертям и сказав, что он самая мерзкая, скользкая, двуличная тварь в моей жизни. Те, кто презирал открыто, ранили меньше, чем тот, кто сначала ластился ко мне, а после заявил о нежелании работать вместе, не предупредив об этом, а провернув всё за спиной. Я впивался ногтями в свои ладони, прорывая кожу до мяса, чувствуя, как из ранок сочится кровь. Его ладони замерли на месте, оставаясь неподвижными. Он не пытался сделать вид, что отчаянно истосковался по прикосновениям, что снова жаждет оказаться в моих объятиях, что безумно соскучился по этой близости, а потому только и ждёт момента, когда мне надоест играть в неподвижную статую, и он снова окажется подо мной, а мои губы оставят первый за эту ночь след на его шее. Первый из множества, ведь к утру на ней не останется живого места. Но я не шевелился, продолжая сжимать зубы, чувствуя яркий, характерный привкус крови на языке, ощущая, как щиплет в уголках глаз. Ненавидя себя за эту слабость, наличие которой в себе всячески отрицал, но теперь знал, что она есть, и я ничем от других омег не отличаюсь. Такой же доверчивый, наивный, сентиментальный еблан, которого чувства завели в тупик и сделали чрезмерно мягким.              — От тебя пахнет альфой, — сказал он.              Без осуждения. Просто констатировал факт. А я не стал отрицать, доказывая и переубеждая, что ему кажется.              Конечно, от меня пахло альфой. Разумеется. Пахло. Мягко говоря. От меня альфой разило за сотни миль. Несколько дней, проведённых под давним знакомым-приятелем, который был совсем не против, и который не вызывал отвращения у меня. Вполне галантный, вполне обходительный. Манеры на уровне. Умение ухаживать за омегами — тоже. Любовником он тоже оказался отличным. Жалеть мне было не о чем.              — Наверное, это не моё дело, — добавил, получив в ответ молчание вместо отрицания.              Засмеялся нервно, не зная, что ещё можно сказать, чтобы хотя бы немного разрядить обстановку, а не нагнетать её в разы сильнее, как это уже происходило сейчас.              — Прости, — выдохнул, прижимаясь лбом к моей спине, сильнее впиваясь пальцами в ткань пижамной рубашки.              Не убегая. Не уходя. Продолжая оставаться на месте и мучая меня, но словно не понимая, что от его слов, и от его присутствия рядом легче не становится. Только хуже. Раздражающий расклад, которого даже врагу не пожелаешь. Быть рядом с тем, кого обожаешь, к кому мысленно тянешься и хочешь верить, что это всё не одностороннее, но, на самом деле, отлично понимаешь, что нет никакой взаимности. Ты не нужен в том качестве и в том статусе, в котором хотел бы находиться. Ты не нужен вовсе. А все эти слова, все эти действия... Так, для очистки совести.              Любовь живёт три года, напоминал я себе.              Потерпи, уговаривал, надеясь на благополучный исход.              Потерпи, Карли. Быть может, твоя любовь просто плохо считает, и у неё год эквивалентен двум годам обычного человека. Когда-нибудь отпустит и тебя. И тогда ты будешь вспоминать этот эпизод не с трепетом, не с подступающим к горлу комом, который никак не проглотить, не со слезами, что отчаянно рвутся наружу, а ты сдерживаешься, потому что никогда не плачешь. Принципиально. Когда-нибудь ты посмеёшься над этим. Вы вместе посмеётесь.              И никому не будет больно.              *              Мы засыпали в одной постели множество раз. Ничего, выходящего за рамки. В момент, когда чувства обоих остыли. Как будто бы даже окончательно. Я больше не горел, как свечка, от его близости, но ни на мгновение не переставал считать его одним из самых важных людей в своей жизни. Мы оставили в прошлом обиды. Оставили в прошлом воспоминания о временах, когда были любовниками. Снова стали просто друзьями. Но эта традиция осталась с нами. Он больше не прятался от меня по углам. Не отводил взгляд. Не боялся попадаться на глаза. Знал, что если ему нужно выговориться, если его что-то беспокоит и угнетает, двери моей комнаты всегда для него открыты, а я готов выслушать.              Он приходил ко мне. Проскальзывал бесшумно, на цыпочках. Не замирал у порога, а решительно приближался и нырял под одеяло, обнимая. Прижимая к себе, будто дорогого сердцу плюшевого мишку, что напоминает о прошлом, и от которого жаль избавляться. Дорог, как память. Слишком дорог. Я больше не оставался безучастным. Поворачивался к нему, обнимал в ответ, сдержанно, целомудренно. Не так, как прежде. Не целовал подрагивающие ресницы, не пытался урвать себе прощальный поцелуй, прижимаясь к губам, не гладил их кончиками пальцев, обрисовывая контур и ожидая наступления момента провокации, когда Элисон прикоснётся к ним языком, дразня. Прежде он не удержался бы, прежде это было в порядке вещей. А теперь мы просто лежали рядом, и он говорил, а я слушал, изредка вставляя короткие реплики, перемежающие его откровения, выливавшиеся в признания, звучавшие до самого рассвета. Его мечты, желания, стремления. Надежды на то, что в скором времени всё изменится. Надежды на то, что он покинет ряды подручных и начнёт новую жизнь, посвятив себя семье и детям, а не служению Сиду Маршаллу и его безумным идеям.              В последнее время поступки Сида казались нам обоим довольно сомнительными, а решения не вызывали доверия. Сид явно что-то замышлял, и это что-то дурно пахло. Очень. Дурно. Пахло.              Обычно Элисон приходил ко мне, возвращаясь с заданий. Иногда от него пахло уходовыми средствами. Иногда — альфами. Иногда — кровью.              В тот вечер он пришёл не после возвращения. До отъезда. Но запах крови, его преследовавший, казался невыносимым.              Маршалл ненавидел терять контроль. Не важно, над кем-то или над чем-то. Ненавидел терять его, в принципе, а потому мысли о том, что кто-то может не ссать кипятком от его идей о борьбе с преступностью сомнительными методами, что кто-то жаждет вырваться за пределы мира, в котором существовали подручные, ему претила. Он считал таких людей предателями. Предательства он не прощал. Несмотря на то, что время от времени эта белобрысая двуличная сука, с уверенностью заявляла, что я его правая рука и едва ли не равнозначный деловой партнёр, на самом деле, о деятельности подручных я знал преступно мало. Просто никогда не пытался увидеть изнанку, купившись на внешнюю сторону, которая временами казалась относительно благородной. Мы ведь действительно устраняли преступников. Но — важный момент! — только тех, что были неугодны Сиду. При этом, как оказалось, поддерживали тех, кто был с ним заодно.              К людям, в большей степени, он относился, как к расходному материалу, и не скрывал этого. Из части можно было вылепить что-то толковое, часть сразу списывал со счетов и отправлял в утиль. Я никогда не задумывался о судьбах тех, кто хотел покинуть организацию. Не интересовался их дальнейшей судьбой, пока в одном из случайно подслушанных разговоров не услышал фразу, засевшую в сознании, будто ржавый гвоздь.              Ряды подручных можно покинуть только одним способом — вперёд ногами.              Сказано это было со смешком. И говорил это не Сидни. Говорил Майлз, который давно стал доверенным лицом своего кумира, ни раз и ни два доказав запредельный уровень поистине собачьей преданности. Мне казалось, я держу ситуацию под контролем, а руку на пульсе, на деле же, Майлз располагал куда большим количеством информации, чем мы все, вместе взятые.              Сан-Франциско. Роковой, сука, город. Роковой для Элисона. Ставший не местом триумфа, а финальной точкой. Ярко-алой, как и его кровь, которой ублюдки расписали стены на месте преступления...              Я не хотел, чтобы он ехал туда. Чувствовал, что что-то не так. Какой-то изъян. Какой-то подвох.              — Откажись от задания, — повторял неоднократно. — Откажись, Эл. Тебе это не нужно. Отправят кого-то другого. Это не так уж и сложно провернуть.              Просто сделай это.              Просто.              Откажись.              Но он был упёртым, принципиальным. Если что-то вбивал себе в голову, то выбить дурную затею обратно уже не представлялось возможным. Он не желал ничего слышать. А в самом конце нашего разговора признался, что едет туда не просто так.              — Хочу уйти, — сказал. — Хочу начать новую жизнь. Сид обещал, что отпустит меня сразу же, как только это задание будет выполнено.              Эта история напрягала меня, не давая покоя, не отпуская, не позволяя думать о чём-то помимо. От неё воняло за сотни миль, и тогда я ощутил это особенно ярко.              Элисон лежал рядом со мной. Моя ладонь скользила по его волосам. Просто так. Без какого-либо подтекста. В голове не было мыслей о возможном продолжении. Была лишь щемящая тоска и сжимающееся от боли сердце. Наверное, именно в тот момент в душе поселилось множество сомнений, в голове начало проясняться, а слова о том, что мы — прекрасная смерть, всё это клишированное дерьмо, которым Сид пичкал нас, а мы — новичков, попавших в наши ряды, внезапно зазвучали в ушах и показались до омерзения фальшивыми.              Я обнимал Элисона. Он прижался ко мне так близко, так крепко вцепился в мою рубашку... Как будто немая просьба, идущая вразрез со всеми словами, что были произнесены вслух. Просьба остановить.              Озвучил он совсем другие слова. Уходя с рассветом, попросил пожелать ему удачи, а я впервые за долгое время нарушил границы его личного пространства, позволив себе не только прикасаться к его волосам и не только обнимать, но и прижаться губами к виску, — хотя бы! — ощущая, как Элисон дрожит от этого прикосновения. Словно вспоминает прошлое так же детально и ярко, как это много-много раз делал я.              Я желал ему удачи. Отчаянно, дико, неистово. Я хотел, чтобы он вырвался из того дерьма, в котором мы барахтались столько лет. Я хотел бы, спустя годы, однажды получить от него письмо, в котором он рассказывал бы о своей семье, и эти рассказы не казались бы мне наивными соплями. Меня бы эти рассказы действительно порадовали.              Но мне не суждено было увидеть по-настоящему счастливого Элисона.              Я не получил от него письма.              Но мы все получили послание, написанное кровью. Его кровью на грёбанных, покрытых копотью стенах, что ещё долго стояли у меня перед глазами, став частью самого страшного кошмара. Кошмара, случившегося наяву.              *       Эйден Фишер не был рождён для того, чтобы приставлять дуло пистолета к виску какого-нибудь зарвавшегося ублюдка и томным голосом шептать что-то пафосное, из разряда «Милый, до встречи в аду», спуская курок. Действовать хладнокровно, продуманно. Цинично. Убивать целенаправленно, а не по чистой случайности, в качестве самообороны. Он совершенно не подходил для тех миссий, что готовил ему Сидни. Не только ему, конечно, всем нам. Просто...              Эйден — крошка, чтоб его, — не вписывался в мир подручных абсолютно. Даже на сотую долю процента.              Случай, о котором молчать я не мог и не хотел, потому прилетел к Сиду, с порога заявляя, что он совершает ошибку.              Мой визит в планы Маршалла явно не входил. Обсуждение кандидатуры на роль нового подручного — тоже.              Сид не просто посмотрел на меня. Окатил убийственным взглядом, наполненным ледяным презрением. Усмехнулся, покачивая в руке бокал с виски. Медленно выцедил часть содержимого. Я ненавидел людей, что тянут время, тратя его впустую. Сид намеренно пытался вывести меня из состояния равновесия. Когда у меня желваки на щеках начали играть, отставил стакан, улыбнулся обворожительно.              — Это не тот случай, когда мне интересно чужое мнение, — заявил. — Иди, Соверен. Работай.              Последнее добавил максимально холодно.              — Но...       — Не твоего ума дела. Иди.              Умный мальчик не стал спорить, настаивать, задавая тупые вопросы, и лезть на рожон. Умный мальчик просто запомнил эту ситуацию, моментально догадавшись, что всё это неспроста, и, если потянуть за одну нить, рано или поздно увидишь огромный клубок, в котором всё переплетено так тесно, что чёрт ногу сломит. Умный мальчик был ещё и любопытным, поэтому не упустил возможности сунуть свой нос туда, куда не просили. И тогда многое начало проясняться. Туман постепенно отступал, вырисовывались определённые очертания и силуэты, а во мне проснулся охотничий азарт. Я должен был выяснить. Я должен был понять. Докопаться до истины и, наконец, хлебнуть того чертовски кислого лимонада, что приготовил из лимонов, подаренных жизнью. Охуеть от концентрации кислоты и, наконец, проснуться окончательно.              То, что Эйден не убивал своего мужа, было понятно и очевидно с первых секунд. Сомнительнейшая легенда, шитая белыми нитками. Такие, как он, не убивают, даже если их жизни угрожает опасность. Они позволяют убить себя. В них нет жажды жизни. В них нет стремления к борьбе. В них нет ничего. Вообще.              Сидни, этот обходительный и обаятельный сукин сын, снова разыгрывал всё по привычному сценарию. Жертва не догадывалась, что её методично загоняют в капкан, и вот-вот прижмут. Жертва покорно шла в ловушку, а потом, будучи до смерти напуганной, не смогла сложить одно с другим. Рыбка попалась на крючок, и её безжалостно вырвали из привычной среды, чтобы погрузить в черноту, от которой отмыться сложно. А, может, и вовсе невозможно. Рыбку планировали запустить прямиком в водоём с пираньями, а те уже приготовились к появлению новой жертвы, и к тому, что сожрать её будет проще простого.              Я смотрел на его фото. Давно. Ещё в тот самый день, когда Сидни впервые заикнулся о появлении нового омеги, которого стоит выдрессировать, но не совсем привычными методами. Плёл что-то об особенном, о самом ценном, о бесконечно важном, заставляя усомниться в психическом здоровье собеседника. На мой взгляд, в крошке ничего примечательного не было. Но зато отлично прослеживались все те черты, что до ужаса меня в омегах раздражали. Типичнейший представитель слабого пола, курица-наседка, что носится вокруг своих детишек, ублажает мужа, а на себя забивает, ставя во главу всего традиционные семейные ценности. Муж, дети, счастье... Прочее, прочее, прочее. Тот самый, что, оказавшись замужем, даже если прежде блистал, опускается и на себе хер забивает. Ложное впечатление, да, не спорю, но тогда... Тогда он виделся мне не тем человеком, с которым можно отыскать общий язык. Не тем, кого действительно можно натаскать, сделав идеальным подручным смерти. Человек — напрасная трата времени и сил. Человек, которому чуждо всё то, чем жили мы. Человек, в котором я видел некий надлом. Сидни мог его доломать своими фокусами. Или не Сидни, а кто-то из нас, действующих агентов. Потому что, говоря откровенно, он казался мне воплощением всего того, то меня так раздражало в омегах. Квинтэссенция того, что вызывало отторжение. Его потухший взгляд и кислое ебало, которое довелось увидеть на снимке, порождали лишь одно желание: повозить этого омегу лицом по столу, перешагнуть и пойти дальше, моментально позабыв о его существовании. Особенный! Как же. Единственный вывод, что после таких заявлений напрашивался: Сид окончательно ебанулся.              Учитывая мои настроения и не самые позитивные мысли, направленные на этого человека, примечательного разве что своим мужем, и ничем больше, лучшем решением было бы не устраивать нам столкновение лоб в лоб, а развести по разным углам тренировочной базы. Но Сидни, как всегда, решил сделать по-своему.              — Курировать его будешь ты, — произнёс между делом, тут же взмахнул рукой в воздухе, понимая, что хочу сказать и жестом заставляя замолчать. — Возражения не принимаются. Фишер — важный проект, твой новый подопечный, и ты отвечаешь за него головой. Случится что-то с ним, полетит и твоя. Всё понял?              Оставалось только кивнуть и покинуть кабинет, стирая зубы в пыль и заочно ненавидя рыжую овцу, — он мне действительно напоминал овцу, покорно идущую на заклание, отсюда и ассоциация, — которая каким-то чудом умудрилась стать в глазах Маршалла особенной. Для меня он был обузой. Ненужной и раздражающей. А встреча в реальности ни одно из моих подозрений не опровергла. Зато подтвердила все. До единого. Он попал в ряды подручных не в то время, когда меня могло пробить на жалость — или более того, искренний интерес — к подобной личности.              Большая часть моих мыслей крутилась вокруг задания, выполнять которое собирался Элисон, а потому я постоянно находился во взвинченном состоянии. Нервозность давала о себе знать. Много курева. Мало сна. Мало надежд и веры в лучшее. Много — слишком много — страхов, временами казавшихся неоправданными, а временами — более чем реальными. Я никогда не считал себя фаталистом и мистиком, что ищет знаки судьбы в каждом шорохе, скрипе или порыве ветра, но тогда начал обращать внимание на любые мелочи.              Я ненавидел это ощущение собственной беспомощности и неосведомлённости. Я ненавидел, когда меня считали дураком и пытались обвести вокруг пальца. Здесь во всём чувствовался подвох, а слова Сидни цепляли слишком сильно. В них тоже было что-то настораживающее. Стоит признать, он никогда не был честен и откровенен до конца. Если можно было налить воды и ввести собеседника в заблуждение, он этим пользовался. Умением вешать на уши лапшу Маршалла природа не обделила. Он был голосом соблазна и искушения, обещавшим некоторым людям рай, а по итогу толкавшим каждого в пропасть.              Для того же Майлза он действительно был ангелом небесным, вытащившим из грязи и подарившим шанс на новую жизнь, привнесшим в мрачное существование новую страсть. Вместо синтетики — жестокость и кровь, которыми Майлз искренне наслаждался, ловя особый кайф в наблюдении за агонией своих жертв. Упивался этим и наслаждался. Чем хуже человеку, тем счастливее Майлз, и тем шире, ярче, искреннее улыбка, играющая на его губах. В неумении скрывать эмоции была его слабость. С моей точки зрения. Я слишком легко читал его, всегда безошибочно определяя, что испытывает Майлз к тому или иному человеку. Кто удостоился его симпатии, а кто мысленно уже неоднократно напоролся на лезвие его ножа или — что актуальнее — получил пару-тройку пуль в позвоночник.              Крошка Фишер с первых дней своего пребывания на территории тренировочной базы безоговорочно возглавил чёрный список Майлза. Фишер, поглощённый своими проблемами и погружённый в мрачные мысли, придавал не так много значения всему, что творилось вокруг. Не ловил на себе убийственные взгляды. Не слышал змеиного шипения. Не видел, как шевелятся губы, давая одно за другим пугающие обещания. Майлз не просто недолюбливал его. Откровенно ненавидел и, обещая уничтожить, нисколько не преувеличивал. Перехватывая эти взгляды, легко можно было представить, как Майлз не только мысленно, но и наяву разделывает объект своей ненависти на кусочки или купает в кислоте. Только бы Сид Маршалл больше никогда на этого человека не смотрел. Только бы не уделял ему столько внимания. Забыл навсегда о его существовании.              Все обитатели базы видели, что Сидни в кои-то веки заинтересован в каком-то омеге.              Не самом выдающемся внешне. Ладно, в нём действительно было что-то цепляющее, но я никогда не назвал бы это глянцевой картинкой и шиком, что был отличительным знаком внешности того же Майлза, о котором многие говорили — породистый. Да, Майлз, в самом деле, был таким, на его фоне Эйден выглядел не то, чтобы тенью, но терялся, однако, Сидни последнего, а не первого потащил в свою постель. И для Майлза, годами мечтавшего о сексе со своим кумиром, это было ударом.              Не самом запоминающемся в плане характера.              Не поражающим своей великолепной физической подготовкой и умением схватывать всё на лету за считанные секунды.              Крошка не был талантливым учеником, способным освоить программу подготовки за пару дней вместо нескольких месяцев. Он к этому, в принципе, не стремился. Выглядел скорее, как человек, крепко и основательно вытраханный жизнью и обстоятельствами, играющими против него, а потому порядком от этого уставший.              Однако, Сид почему-то в экстаз приходил от его присутствия рядом, и это очень бросалось в глаза. Только слепой бы не заметил. И то... не факт.              Эйден во многом — во всём — отличался от Элисона. Между ними не существовало ни капли сходства. Став одним из основных кураторов и наставников проекта, я оставил деятельность агента и в заданиях участия больше не принимал. Но, сталкиваясь с новыми обитателями базы, неизменно прикидывал: смог бы сработаться с тем или иным омегой? Смог бы этот тандем стать таким же успешным, как тот в рамках которого мы сотрудничали с Элисоном? Чтобы без лишних телодвижений и напрасной траты времени. С полуслова. С полувзгляда. Эйден не был исключением. На него я тоже примерял этот сценарий. Приходил к выводу, что из всех, с кем доводилось сталкиваться здесь, он стал бы моим худшим напарником, и вообще нам с ним не по пути, но...              Всегда были, есть и будут какие-то «но».              Сложно сказать, в какой момент моё отношение к нему начало меняться. Временами он всё так же казался мне до одури раздражающим. Слишком упёртым, слишком скованным определёнными рамками, в которые его методично загоняли, а он существовал в них, предпочитая плыть по течению, а не бороться с обстоятельствами. В некоторых моментах излишне принципиальным. Не умел быть хамелеоном, подстраиваясь под людей, его окружавших, и события, оказывающие влияние на его жизнь. Однажды выбрав тактику, продолжал следовать ей, не замечая, что мир меняется, а, значит, неплохо бы стать лабильным и ему. Когда я знакомился с историей его жизни, воображение нарисовало тот самый образ, что меня неизменно отталкивал. Папочка-наседка, для которого мир сосредоточен на детях и восхищении мужем, изображавшим вселенскую любовь, а на деле оказавшимся тем ещё ублюдком.              Сэм Хэммел, стремительно угасавшая звезда большого тенниса, некогда подающая надежды, достигшая определённых высот, но не сумевшая удержаться. Рухнувшая вниз, утонувшая в долгах и дрязгах, найденная родителями Фишера и согласившаяся на определённую авантюру. Хэммел обожал деньги и искренне ненавидел супруга, считая его дохлой рыбой с потухшим взглядом, отравляющей ему жизнь. Чёртовой обузой, которую он с удовольствием запер бы в клинике неврозов навечно, изредка приезжая туда, понимая, что Эйден, напичканный транквилизаторами, едва ли осознаёт, где проходит грань между реальностью и вымыслом, а после, нанеся визит вежливости и посчитав свою миссию выполненной, возвращаясь домой и наслаждаясь там обществом Фишера-старшего...              О том, что показательно любящий муж собирался хладнокровно грохнуть его, Эйден наверняка не знал и не догадывался. Как не знал и о связи своего папочки с Хэммелом. Может, и к лучшему. Сидни, как всегда, блестяще разыграл свои карты, сплёл стальную паутину, опутал ею Фишера, затянув в ряды подручных и поставив перед фактом. Либо тюрьма, либо сотрудничество. Уверен, крошка не хуже многих из нас понимал, что не тянет. Что из него шпион, как из меня балерун, но Сид продолжал упорствовать. Сид настаивал. И добился своего. Много ли нужно сил прикладывать для того, чтобы дожать того, что уже практически полностью сломлен? Всего одно движение, и громкий хруст не заставит себя ждать. Всего одно движение, и цель достигнута. Фишеру в момент столкновения с ним, кажется, весь свет был не мил. Одной проблемой меньше, одной больше. Какая, собственно, разница? Заветное удостоверение, которым помахали у него перед носом, подействовало едва ли не гипнотически, а сопоставить одно с другим не получилось. Когда вся твоя жизнь проходит относительно мирно и спокойно, а потом ты вдруг просыпаешься рядом с трупом, измазанный его кровью, и в твоих руках зажат пистолет, вряд ли в голову мигом придут светлые мысли, вряд ли в ней родится гениальный план.              Сидни отлично просчитал все риски, воспользовался ситуацией, хладнокровно прикончил Хэммела, а после вложил то самое оружие в руки Эйдена, мало что соображавшего после убойного коктейля из алкоголя и наркотиков. Невозмутимо выдал заученную историю о помощи и покровительстве в обмен на возможность распоряжаться чужой жизнью. Получил на руки карт-бланш.              Мы с Фишером были настолько разными, что увидеть в нас хоть какое-то сходство мог лишь конченый идиот. Занимательно, что по итогу таким идиотом именно я и оказался. Потому что в один далеко не прекрасный день поймал себя на мысли о том, что мы, чёрт подери, похожи! Не внешне. Не характером. Не взглядами на жизнь. Не отношением к ней. Наше сходство было куда печальнее. Нас обоих предавали и подставляли те, кто ещё недавно изображал заботу и притворялся влюблённым по уши. Его муж, любивший только деньги Фишеров. Эшер, любивший только себя, а меня увидевший потенциальной жертвой, сделавший ставку на такой расклад и совершивший непоправимую ошибку, потому что марионетка оборвала нити, отказавшись подчиняться, и избавилась от кукловода, не позволив уничтожить себя. Эйдену от мужа избавиться помогли, хотя, не сказать, что сделали лучше. Скорее, просто перехватили нити, привязав их уже к своим пальцам, но продолжая сладко шептать, что это всё во благо, и однажды он будет благодарен судьбе за то, что она свела его с Сидом.              Окажись я на его месте, не рассыпался бы в благодарностях. Я бы такой судьбе просто смачно плюнул в лицо. И чем дольше наблюдал за происходящим, тем сильнее хотелось сделать это, потому что Сидни постепенно начал превращаться из человека, которого я считал единомышленником, в моего врага. Поразительно наивного и недальновидного, не понимавшего, что его обаяние действует далеко не на всех, и если часть омег, живущих на базе, готова душу продать за то, чтобы оказаться в его постели в течку или хотя бы на одну ночь, то есть и те, кто смотрит на него не через призму розовых очков, трезво оценивая каждый поступок. Понимая, что это дорога в никуда. Ощущая, как ненависть, мирно дремавшая прежде где-то глубоко внутри, всё чаще даёт знать о себе, гордо вскидывая голову.              Мы были похожи ещё кое в чём. И это сходство уже было куда очевиднее. Мы оба были влюблены в человека одного с нами пола, и оба получили от жизни затрещину. Отрезвляющий пинок, доказывающий, что иногда чувствам лучше не давать свободу, держать их глубоко в себе, молчать и пытаться уничтожить их раньше, чем они уничтожат нас. Если в самом начале я старался свести контакты с Фишером до минимума, то теперь, напротив, внимательно наблюдал за ним. История его жизни захватила меня не хуже сериала с лихо закрученным сюжетом. Я изучал его, знакомился с историей его жизни и с удивлением понимал, что крошка далеко не всегда был той дохлой рыбой, что попалась мне на глаза. Когда-то он умел улыбаться, когда-то в его глазах светилось счастье, когда-то...              Рядом с кем-то, очевидно, для него особенным.              Никогда не считал себя любопытным и не особо любил сплетни. Уверен, впечатление обо мне у большинства складывалось прямо противоположное тому, что было в реальности. В отличие от Эйдена, я как раз был великолепным хамелеоном, способным подстроиться под любые обстоятельства и вписаться практически в любую компанию. В большинстве случаев, мне было наплевать на других людей, на их жизнь и обстоятельства, формировавшие характер, но... Здесь система дала сбой. Когда мы находились рядом, во мне просыпался тот самый, раздражающий зуд бесконечного любопытства. Приходилось прикусывать язык, чтобы не начать задавать бестактные вопросы, на которые он, скорее всего, не захотел бы отвечать, процедив сквозь зубы, что это всё не моё собачье дело, и я могу пройти на хуй вместе со своим анкетированием. Это желание послать меня на все четыре стороны в грубой форме без труда прочитывались у него на лице, и это забавляло. Потому что, пожалуй, из всех, кто окружал крошку на тренировочной базе подручных смерти, я был едва ли не единственным человеком, способным претендовать на звание его приятеля, в то время как все остальные жаждали стереть его в порошок. Открыто об этом не говорили, разумеется, но по углам шептались, то и дело отпуская язвительные комментарии. Замолкали моментально, как только напарывались на мой взгляд. Или, когда видели Сида. Против его воли никто бы не пошёл. Его фаворита никто бы пальцем не тронул. Даже Майлз, которого, наверняка изнутри на части рвало от боли и обиды.              Пока Маршалл держал крошку при себе, последний был неприкосновенен. Его обучение сомнительным премудростям жизни подручных тоже было чисто номинальным. Как будто дешёвая декорация, готовая рухнуть с минуты на минуту, обнажив неприглядную изнанку, которую показывать лишний раз не стоит. Всё это с каждым днём становилось всё более подозрительным, всё это заставляло меня с невероятной частотой возвращаться мыслями к Эйдену, и тем задачам, что перед ним собирались поставить.              Я не позволял себе задавать ему вопросы о прошлом. Каждый раз давил в себе порывы, но в период, когда из Сан-Франциско пришли печальные новости, когда мой мир, если не разрушился до основания, то, как минимум, закачался, потеряв устойчивость, и покрылся многочисленными трещинами, хранить молчание уже не получилось. Во мне проснулась патологическая потребность выговориться, и сделать это не в компании первого встречного, а рядом с тем, кто не посчитает мои слова соплями в сахаре, от которых тошно. По сути, именно я мог заявить нечто подобное в разговорах с другими омегами, поднять их на смех, постебаться над каждым их вздохом о том или ином человеке, ставшим объектом их чувств. Они бы не упустили возможности. Ни раз и ни два я осаживал их, говоря, что Сид Маршалл от них голову не потеряет, потому они могут даже не стараться. Злопамятные твари ответили бы мне тем же, ударили моим же оружием, заявив, что мои чувства с самого начала были обречёнными, и теперь о них тем более нет смысла вспоминать, ведь тот, кого ты так любил, мёртв. Точка невозврата. Всё можно изменить, кроме смерти. Из любой ситуации можно отыскать выход, кроме той, когда ты оказываешься на шесть футов ниже под землёй. Элисон оказался именно там, и это не было ошибкой. Я до последнего не хотел верить в реальность случившегося. До последнего сомневался, что эти слухи правдивы. А потом увидел фотоматериалы. А потом увидел то, что осталось от омеги, которого когда-то любил.              Внутри меня всё кровоточило, внутри всё было усеяно битым стеклом и острыми лезвиями, но внешне я как будто бы сохранял спокойствие. Или мне просто так казалось?              Элисон провалил задание. Его имя и слово «провалил», соединившиеся в одном предложении казались чем-то сверхъестественным, неправильным, неправдоподобным. Он сыпал ошибками лишь в тот самый, первый, ставший единственной неудачей раз, а после со всем справлялся блестяще, получив негласное звание безупречного исполнителя. Он не мог так легко попасться. Он не мог оступиться и выдать себя с потрохами. Он же не был новичком, которого расколоть можно за считанные секунды.              Его смерть не давала мне покоя, заставляя накручивать себя каждую минуту, каждую, чтоб её, секунду. Что-то настораживало. Саднило, словно чёртова заноза, вошедшая под кожу, и я рвался туда, на его место, чтобы понять, чтобы добиться правды, чтобы восстановить картины недавнего прошлого, но Сидни полоснул по мне ледяным взглядом и выдал веское «нет». Я послал его к чёрту, устроил скандал и собирался покинуть территорию тренировочной базы, наплевав на всё, но мне не позволили это сделать.              Невысказанные слова застряли комом в горле, отрезвляющая пощёчина привела в чувство. А подозрений о том, что случайности отнюдь не случайны, стало не просто много. Пугающе много. Тогда меня впервые посетила мысль о том, что кровавый след нужно искать не в Сан-Франциско. Этот кровавый след тянется оттуда и обрывается в Портленде, а убийца Элисона находится где-то рядом.              Случайность? Или же провидение? Вопль интуиции? Что это было, в самом деле?              История, заставившая вспомнить, что у меня нет друзей. Что здесь каждый сам за себя. У каждого за пазухой камень, а в руке — нож, который может в любой момент вонзиться тебе в спину. Либо, если за дело возьмётся Майлз, всё завершится пулей, входящей в позвоночник.              Алкоголь — херовой помощник, омерзительный союзник. Размывает границы реальности, развязывает тебе язык, делая не в меру болтливым и чрезмерно откровенным там, где это не нужно. Может, именно поэтому в тот вечер я пошёл к Эйдену, отчего-то веря, что, несмотря на наши сомнительные разговоры и такое же отношение друг к другу, он будет единственным, кто меня не подставит, не засмеётся и не будет использовать полученную информацию против меня. Он явно не был в восторге от позднего визита. Меня едва не обожгло волной отчуждения, но я всё равно решил остаться. И попытался развести его на откровенные признания, желал услышать то, что давно сидело в мозгах. То, что давно не давало покоя. Прав я или же нет? Точный, прицельный выстрел получился, или же это удар в молоко?              Крошка всегда казался мне правильным. Слишком правильным. В понятие правильности отношения с омегой не вписывались от слова «совсем», и в самом начале он пытался отрицать. Но, похоже, потребность выговориться жила не только во мне. Он тоже устал держать переживания под замком, и слово за слово мне удалось вытащить из него хотя бы немного признательных показаний о том, как, почему, при каких обстоятельствах им пришлось расстаться, и как вышло, что больше они не пересекались.              Он не носил траур по погибшему мужу, но стоило напомнить о школьных годах и о мистере Фитцджеральде, как глаза засверкали, в них появились искры живых эмоций. Я не ошибся. Они не были просто приятелями. Они, чёрт подери, были, как минимум, любовниками. Как максимум, парой. И... это многое объяснило. Для меня. Потому что часть вопросов отпала моментально. Потому что именно мне стало ясно, что привлекло Маршалла в этом омеге. И почему он так вцепился в него, не желая отпускать и не прислушиваясь к моим словам. Ему нужен был не Эйден. Ему нужен был Джуд, а крошка должен был стать приманкой в этой охоте за главным, самым ценным и желанным трофеем. Тот, кто однажды протоптался по чувству собственного достоинства Сида, не пожав протянутую руку, а оттолкнув её. Тот, кто не желал быть тенью альфы. Тот, кто не нуждался в хозяине, управляющем его судьбой, но сам жаждал пробиться на вершину. И стоит признать, у него это получалось, что Маршалла отнюдь не радовало.              Он предпочёл бы смешать Фитцджеральда с грязью и потом демонстративно спасти, потребовав благодарности в ответ. Такой, что вовек не расплатиться. Он хотел бы видеть младшего сенатора штата Вашингтон униженным, раздавленным, уничтоженным и запуганным. Он хотел бы услышать из его уст мольбу о помощи, а после — шёпот, в котором звучат слова любви и обожания. Он планировал искусственно создать ряд ситуаций, способных привести их обоих к такому финалу и уверенно шёл к своей цели.              Он ведь никогда ничего не делал бескорыстно, этот грёбанный Сидни Маршалл.              Даже для тех, от кого терял голову, покой, сон и разум.              Особенно для тех, от кого терял.              Особенно, если однажды был ими послан.              Быть может, с кем-то другим эта ставка сыграла бы. Но в данном случае он просчитался.              *              Плох тот агент, что не живёт только сегодняшним днём, не думает о будущем и не готовит себе пути к отступлению на случай непредвиденных обстоятельств. У меня не было мыслей о том, что вся моя жизнь пройдёт здесь, на этой базе, в окружении подручных, ставших для меня одной большой — не особо дружной — семьёй.              После смерти Элисона, после того как уехал Эйден, атмосфера, царящая здесь, стала слишком давящей и токсичной. Прежде я этого будто не замечал, а теперь не мог отделаться от этого ощущения. Мне было здесь тошно, мне было здесь мерзко. И не потому, что я внезапно прозрел, понял, что секс-шпионаж — полное дерьмо, и за всё то, что мы проворачивали прежде, гореть нам всем в аду, на одной огромной сковородке, но...              Можно бороться за что-то и поддерживать это тогда, когда ты сам веришь в идеологию, о которой говоришь. Я не верил. Тотальное разочарование, крах прежних установок, отторжение ко всем, кто находился рядом. Возможно, не все знали о том, кто стоит за расправой над Элисоном. Вероятно, об этом вообще никто, кроме меня не знал, потому и продолжали поклоняться своему кумиру, но во мне, когда речь заходила о Сиде, осталась только ненависть. Безумная, зашкаливающая, испепеляющая. К Сиду, как к человеку, отдавшему приказ. И к его блядской ручной собачонке, что моментально бросилась исполнять, отказавшись, чтобы не попасть под подозрение, от своих привычных методов расправы. Никаких пуль, никаких выстрелов в спину. В этот раз он отводил душу иначе, наслаждаясь чужими страданиями. Скажи я кому-то о своих подозрениях, мне бы не поверили, покрутили пальцем у виска, сказали, что общение с Фишером не пошло мне на пользу, я чокнулся и стал таким же странным, как он. Хотя, готов поспорить, из всех, кто окружал меня на тренировочной базе, именно он был самым адекватным. Не прогнившим окончательно. Не ставшим сукой по призванию и велению души.              В какой-то момент я начал ловить себя на мысли о том, что беспокоюсь о нём. Из всех, кого можно было приставить к Эйдену, Сид выбрал тот самый вариант, который и врагу не пожелаешь. Он отправил в Сиэтл Майлза, решив, что от меня толку особо нет. Если меня натравить на крошку, результата может и не быть. Если дать команду Майлзу, он тут же вцепится в потенциальную жертву и примется трепать её, разрывая на части, напоминая о том, что каждая минута промедления и бездействия стоит слишком дорого, а тебя, чёртова сука, отправили сюда не прохлаждаться — действовать. Майлз, в самом деле, был идеальным хищником, готовым преследовать свою жертву, мечтающим довести её до паранойи и отчаяния, и о том, чтобы она начала бояться собственной тени. Они не были единомышленниками. Никогда бы ими не стали. Наверное, даже в параллельной вселенной непременно нашлось бы обстоятельство, способное помешать им стать напарниками. Здесь таких обстоятельств было множество.              Это не твоё дело, Карли.              Не твоё.              Словно мантра, повторенная сотни раз за день и миллион за всё то время, что мы не виделись. За всё то время, что для меня новости его жизни оставались тайной. Я пытался устроить новую жизнь. Чувствуя, понимая, что над Сидом и его детищем сгущаются тучи, предусмотрительно пытался подстелить соломки, чтобы падать было не так больно, но всё равно, как ни крути, думать только о себе не получалось. Мысли вновь и вновь возвращались к тем, кто был для меня, по-особенному важен. К Эллисону, которого спасти не удалось. И к Эйдену, на судьбу которого я ещё мог повлиять, если бы вдруг решился... Если бы...              Последней каплей, что помогла принять окончательное решение, стала новость об убийстве помощника Фитцджеральда.              До боли знакомый почерк. Та же кровавая вязь. Те же методы устранения неугодных, что и прежде, когда пуля вошла в позвоночник Мелвина Несса. Десятка жертв, что были до него. Десятка жертв, что были после... Неизменный антураж и столь же неизменная гордость, что светится на лице ублюдка, верящего, будто он, обнимая винтовку, становится всесильным, и ебёт весь этот мир, держа его на прицеле. Лучшее творение Сида. Его лучший агент, помешанный на идеях, которым не стоило бы так слепо верить.              Сидни ненавидел предателей. Презирал их. С кривой ухмылкой на губах сообщал, что их нужно давить без сожаления. Топить, как слепых, беззащитных щенков, не обращая внимания на жалостливый скулёж и попытки оправдаться. Когда-то его слова произвели на меня впечатление. Не испугали, нет. Страха, как такового, во мне точно не было, но это было сказано так проникновенно, что волей-неволей я за них зацепился. Понял, что это было, своего рода, предупреждение. И тогда я не собирался менять союзников. Не думал, что стану предателем, и когда-нибудь навлеку на свою голову его гнев. Когда-то я не думал, что всё настолько изменится, а моя привычная жизнь начнёт рушиться на глазах. Когда-то это пугало, а теперь стало наплевать.              Говорят, инициатива наказуема. Если тебя не просят о помощи, не предлагай её самостоятельно. Благодарности всё равно не будет, а риск стать виноватым слишком высок. Однако, это был не тот случай, когда я смог бы остаться в стороне и не испытывать угрызений совести.              Крошка, сам того не желая, умудрился занять слишком много места в моей жизни. Стоило признать, его судьба мне не безразлична, и, если что-то случится ещё и с ним, я себе этого не прощу.              Я не был уверен, что человек, к которому приду, встретит меня с распростёртыми объятиями, моментально доверится, а не укажет на дверь, предварительно пожелав провалиться ко всем чертям. Сложно делать какие-то ставки и предположения, если знаком с человеком лишь по коротким видеоматериалам, но никогда не сталкивался с ним в реальности.              Но у меня не было выбора, и я рискнул.              *              Есть мнение, что убийцы склонны возвращаться на место преступления. Не до конца понятно, что тянет их обратно. Почему, вместо того чтобы залечь на дно и не привлекать к себе излишнее внимание, они поступают ровно наоборот. Уснувший инстинкт самосохранения? Природная глупость? Излишняя самоуверенность? Однозначного, универсального ответа не существует, а говорить за всех я не рискну.              Последние слова Сидни Маршалла всё ещё звучали время от времени в ушах. Его образ вставал перед глазами. Всё та же, завидная самоуверенность, которой он поражал меня с самой первой встречи. Та же ухмылка, которой одаривал всех и каждого, кого считал недостойным соперником. Слабее, глупее, наивнее. Улыбка снисходительная, которую хотелось не просто стереть с его лица. Смыть. Не водой. Кровью. Сид Маршалл. Паук, который сам же в своей паутине и запутался, а после не смог выбраться. Она облепила его, будто кокон, и он задохнулся там. Бесстрашный. Уверенный в том, что никто не посмеет пойти против него. А если и рискнёт, то обязательно проиграет, и вскоре сам будет плеваться кровью, ползая у него в ногах, вымаливая прощение.              Не удивился, получив анонимное приглашение. Не прислал кого-то из верных шавок, желая обезопасить себя. Приехал в срок. Собственной персоной. Над его головой сгущались тучи. Терять ему было нечего. Думать об осторожности, сопоставляя одно с другим и делая определённые выводы — некогда. Он не удивился выбору места встречи. Может, и вовсе не задумался о том, что это здание уже вошло в историю подручных смерти. Трагическая страница, написанная кровью.              Я не в силах был переписать её, но у меня появилась прекрасная возможность — добавить новый текст. Не изменить историю, но хотя бы насладиться реваншем. Попытаться успокоить свою душу самым варварским способом.              Око за око, Маршалл. Кровь за кровь.              Он смотрел на меня и не верил. Продолжал ухмыляться.              Так же, как не верил в серьёзность моих намерений Эшер.              В чём-то альфы, сыгравшие роли первых скрипок в моей жизни, были похожи между собой. Не внешне. Они все оказывались теми ещё гондонами, несущими с собой разрушение, но льющими в уши своим слушателям елей и патоку.              Эшер, зная, что умрёт, пытался делать упор на мои чувства. Рассчитывал, что сентиментальная часть меня купится на эти дешёвые трюки, и я опущу оружие.              Сид же просто молчал. Мы не были похожи на тех пафосных дебилов, что в решающий момент внезапно открывают в себе дар красноречия, а потому выливают друга на друга тонны информации вместо того, чтобы действительно сойтись в решающем поединке. Он был под прицелом, и о своих мотивах ничего не рассказывал. Тем более — не оправдывался. Мои руки не дрожали. Ни на секунду не возникло сомнений. Я знал, на что иду. Я знал, что хочу — и должен — сделать, чтобы хотя бы немного очистить совесть и ощутить, как лопаются невидимые обручи, сжимающие грудную клетку каждый раз, когда думаю об Элисоне.              Сид не верил. Сид думал, что я отступлю. Позволю ему уйти, что в нашей ситуации было бы безумно глупо. Махнись мы местами, он бы меня не отпустил. Он бы в меня всю обойму выпустил, а после — переступил через бездыханное тело и пошёл дальше, моментально позабыв о том, кого списал со счетов.              Ты не посмеешь, чёртова дрянь. Нет…              Такими были его последние слова. А потом грянул выстрел.              *              Некоторые случайности не случайны. Если вам кажется, что всё происходит само собой, по велению судьбы, то у меня для вас новости. Не знаю, правда: хорошие или плохие. Иногда то, что кажется вам случайностью, может оказаться результатом активной деятельности другого человека, желающего напомнить вам о себе, сделав это ненавязчиво. Так, словно это всё не более, чем стечение обстоятельств.              Не знаю, почему мне захотелось повидаться с ним. Один разговор по душам, когда оба были предельно откровенны, и множество тех, что можно назвать необременительным трёпом, которому значения особого придавать смысла нет — не особо-то они врезаются в память. Наши пути, казалось, окончательно разошлись. Он обрёл своё выстраданное счастье. Я, пожалуй, тоже, чему удивился намного сильнее, чем финалу его истории.              Альфы-гондоны. Вот он мой печальный, неутешительный канон. А потому сходиться с одним из альф в мои планы не входило.              Но судьба не спрашивала, как не спрашивал и альфа, вломившийся в мою жизнь с грацией слона, отчего-то решившего примерить балетную пачку и поверившего в то, что она ему к лицу.              Тот, кого в первый момент хотелось размазать по стенке за надменность, зашкаливающую самоуверенность и слова о том, что я почти бесполезен, как телохранитель, но идеален, как потенциальная услада для глаз. Этот альфа разительно отличался от тех, что прежде играли ключевые роли в моей жизни. Не связанный с криминалом, избалованный мальчишка, оказавшийся моложе меня на десять лет. Тот, кто принял вызов и не отказался от идеи найма после слов о том, что и день рядом со мной покажется ему вечностью, которую он не выдержит. Мальчишка, исполняющий со сцены умопомрачительные песни. Обладатель самого потрясающего голоса на свете. Моя погибель в человеческом обличье. Коул. Тот, кто умудрился снова пробудить во мне романтика и позволил хотя бы частично оттаять, поняв, что чувства для меня не такой уж пустой звук. Коул, не спрашивающий разрешения, самовольно срывающий замки, за которыми пряталось моё сердце. Наверное, мне стоило с головой погрузиться в любовные переживания, позабыв обо всём на свете, но почему-то хотелось увидеться с Крошкой. Очень хотелось. И я не стал отказываться от этой идеи.              Жизнь временами бывает жестока, отнимая тех, кто нам дорог. Окончательно. Бесповоротно. Иногда мы теряем их по собственной глупости, имея возможность общаться с человеком, но уходя в тень и стираясь из его памяти.              Сомневаюсь, что Эйден с теплотой вспоминал подручных. За всё время, что он провёл в Сиэтле он ни разу обо мне не вспомнил, но...              Только приехав сюда, оказавшись на месте, я вдруг почувствовал острый приступ неуверенности. Я хотел увидеть его. Убедиться, что с ним всё хорошо. Что он счастлив в новом статусе. Я хотел. Но хотел ли этого он? Не все приходят в восторг, когда прошлое настигает их, врываясь в новую, налаженную жизнь без предупреждения. За примерами не нужно было далеко ходить. Часть подручных, конечно, продолжила сотрудничество со мной, сменив статус сомнительных агентов и героев чужих постелей на звание телохранителей. Но были и те, кто о периоде жизни на территории тренировочной базы старался не вспоминать, предпочитая утешать себя мыслью о том, что это был страшный сон. Кошмар, что, наконец, закончился, и больше никогда не вернётся к ним. Заметив кого-то из бывших коллег-напарников в толпе, они обычно изображали избирательную слепоту, не удостаивая нас даже кивком головы. Время, проведённое среди тех, кто называл себя прекрасной смертью, было их постыдной тайной, и они не желали ворошить прошлое. Я не рвался напоминать им о себе, они не приходили в экстаз, заметив в толпе меня, а потому мы проходили мимо, ни слова не говоря, но прокручивая в голове множество не самых радостных мыслей. Кто-то, возможно, боялся. Кто-то проклинал. Меня явно любили и ценили не все. Заслуженно не любили, что уж...              Эйден мог быть одним из них. Из числа тех, кто не помнит. Вернее, делает вид, что не. Старательно вымарывает из памяти всё, что связано с базой, деятельностью подручных, Сидом, подставой от мужа и заданием, что ставило перед выбором. Несомненно, мог. Эта мысль пришла ко мне с опозданием, а потому я не сразу попался ему на глаза. Снова наблюдал, стоя в отдалении, ловя себя на мысли, что счастлив видеть его таким, каким он никогда не был в Портленде. Рад видеть, что крошка, наконец, ожил. Расправил крылья. Поверил в себя. Преобразился. По сути, в его внешности мало что изменилось, но теперь он будто светился от счастья, сиял изнутри, и это меняло восприятие, делая его потрясающе красивым в глазах окружающих. Неотразимым. Ничто не делает омегу таким красивым, как сияющие от счастья глаза. Его теперь сияли, а не были потухшими и безжизненными, как в момент нашей первой встречи.              Любовь меняет. Особенно, когда она настолько сильная и не в одни ворота, а взаимна. Находясь рядом с Коулом, я сам преображался не меньше, хоть и пытался иногда поджимать губы, изображать чрезмерную серьёзность и продолжать уверять, что всё по-прежнему, ничего не изменилось. Карли Соверен всё тот же эмоциональный сухарь, который ничем не пронять, который смотрит на мир глазами закоренелого циника, и это аксиома. Тот самый циник едва ли умилялся бы, глядя на старого знакомого. И вряд ли размышлял бы о его чувствах, которые может спровоцировать как будто бы случайная встреча. Он бы вышел навстречу сразу, а я почему-то продолжал тонуть в сомнениях.       Нужно было решиться, пока Эйден не ушёл. Напомнить о себе, окликнув его, либо развернуться, покинуть Сиэтл, и больше не вспоминать о человеке, которому в моей душе оказалось отведено больше места, чем большинству статистов. Которого я, пожалуй, мог бы — впервые за долгие годы — назвать по-настоящему близким. Которого хотел бы так назвать, несмотря на то что мы, как были, так и остались очень разными, и, вероятно, точек соприкосновения у нас был минимум. Но, как известно, противоположности притягиваются, и в какой-то момент меня притянуло, не оставив равнодушным к судьбе потерянной рыжей крошки.              Нужно было решиться. Да или нет.              Громкое, слишком громкое, оглушительное практически «Крошка» разнеслось по этажу. Он замер, как вкопанный. Ненадолго. Отмер. Резко обернулся, едва не расплескав свой напиток, чудом умудрившись не пролить на себя ничего. В какой-то момент показалось, что выбор я сделал неправильный, и радость от встречи живёт только во мне. В его же глазах только колкий лёд, который не растопить. Лёд и отголоски страха. Мысли, что прошлое не просто так постучалось в его дверь. Настигло с определённой целью. Как расплата. Как наказание. Всё это без труда читалось на его лице, а мне впервые в жизни не хватало слов, чтобы начать говорить первым, отметая все его сомнения и уверяя, что я пришёл к нему не, как подручный смерти, а как человек, который действительно скучал, и который хотел убедиться, что с ним всё в порядке, его жизнь действительно наладилась, а мистер Фитцджеральд не бросил слова на ветер, и, в самом деле, сумел сделать крошку счастливым.              Он смотрел на меня с подозрением какое-то время, но потом на губах его появилась улыбка. Взгляд потеплел, и стена отчуждения, разделявшая нас, начала постепенно разрушаться. До момента встречи я и не осознавал в полной мере, насколько к нему привязался. Не осознавал, как сильно по нему скучал.       — Чертовски рад тебя видеть, — произнёс он, и в голосе его не звенело напряжение, но была искренность.              Искренность, от которой становилось тепло.              — И я тебя, крошка. И я тебя.              Выдохнул я, заключая его в объятия, и понимая, что сделал правильный выбор. И тогда, когда пришёл к Джуду. И теперь, когда вышел из тени, показавшись Эйдену на глаза.              В мире так много людей. И так мало из них тех, кто становится для нас по-настоящему дорог. Он стал для меня таким человеком, и мне очень хотелось верить, что это взаимно. Что среди миллионов равнодушных лиц я всегда буду видеть хотя бы одного человека, что улыбается, увидев меня. Человека, к которому смогу прийти в трудную минуту, наматывая сопли на кулак, распахивая настежь душу, и быть уверенным в том, что мои злоключения не станут достоянием гласности, оставшись тайной, разделённой на двоих. Человека, которого — абсолютно точно — не хочу терять, и которого в самом деле могу назвать своим другом.