Знаешь...

Твои глаза. Ты так удивительно ими смотришь на мир, я тебе не говорил? Не помню. Ничего, скоро обязательно скажу или повторю. Я иногда наблюдаю за тобой со стороны и твой взгляд каждый раз меня поражает. Ты смотришь на, казалось бы, обычные вещи, но глаза твои блестят завороженно, удивленно, пораженно. В такие моменты я всегда также смотрю на тебя, ты, наверное, это заметил и уже давно. Уверен, тебе нравится этот взгляд, как и все остальное во мне. Нравится также сильно, как и всё мне в тебе. Когда утром ты сидел за столом в одной рубашке, засыпал в кипяток крупные листья чая, смотрел как они плавают на поверхности, как красными завитками медленно окрашивают воду, я все так же смотрел на тебя, смотрел в твои сияющие шоколадом глаза, что ловили пробивающиеся сквозь тонкие занавески солнечные лучи, и думал, что волосы ты покрасил именно из-за любви к этому чаю. Глупость правда? Глупость. Рядом с тобой невозможно оставаться серьезным, это так обычно для людей, а ты для меня необычен и своей необычностью заразен. Всё, что ты делаешь не может быть обычно, даже такая простая вещь как заваривание чая. Кто ещё будет засыпать листья после того, как нальёт кипяток? Кто ещё будет так искренне из раза в раз наслаждаться тем, как постепенно окрашивается вода? Ты сказал, что в первый раз, когда был ещё ребенком, забыл кинуть чайный пакетик в чашку, а после из любопытства просто порвал его, наблюдая как чаинки медленно отдавали цвет. С тех пор ты только так и делаешь, каждый раз сидишь и наблюдаешь, просто потому что «Это очень красиво, Чонгук-и», а потом встаешь и доливаешь кипяток, потому как вода успевает остыть. - Чай это личное. – Сказал ты шепотом, поднимая на миг глаза и, смущенно вспыхнув от столь пристального взгляда, вновь возвращая их воде. – Ты мой чай. Странная фраза от не менее странного человека. Но все странное для меня постепенно становится привычным. «Я твой чай. Я твоё личное и ты лично мой.» Я привыкаю к тебе. Привыкаю к твоим необычным привычкам, мыслям и поступкам, ко всему тому, что и является тобой. Я становлюсь частью твоего мира, твоей маленькой вселенной, в которой было так много места для одинокого в своей странности тебя. Знаешь, мне тоже было одиноко. До той счастливой встречи я просто был. Был дома, был в универе, был на работе и в гостях у родителей. Просто «был» понимаешь? Думаю, ты понимаешь, ты ведь тоже «был», я знаю. Я чувствовал это в тот день, когда Намджун-хён уломал меня пойти на очередную студенческую вечеринку. Дешёвое пиво, средней паршивости музыка, я сидел на диване в гостиной, ты – на высоком стуле в кухне. Когда кто-то подходил и наливал пиво, ты никак не обращал на них внимания, как, в общем, и они на тебя. Ты сидел за столом с большой кружкой, которую обнимал руками и смотрел в никуда. Ты просто там был. - Кто это? – Намджун, подошедший к низкому столику за бутылкой чего покрепче, тут же проследил за моим взглядом. - А, это. Не уверен в имени, но видел его с третьекурсниками. Чимин с ним общается, но Юнги сказал, что они придут позже. – Хён вернулся в толпу, а я всё продолжал следить за красной макушкой и красивым профилем друга Чимина, который, в свою очередь, близкий друг Юнги. Наблюдал за тобой, что сидит и рассматривает содержимое чашки, и с каждой секундой цвет всё больше завораживал. И не только он. Во мне что-то вспыхивало тем же ярким оттенком где-то внутри. Я ведь романтик по своей натуре, а потому сомневался, что нечто бешено льющееся, горячее и густое за моими ребрами лишь алкоголь. Нет, это был не он. Когда отвернул голову к окну, уже тогда я хотел, чтобы ты не смел отворачивался от меня, хотел видеть тебя всего и всегда, и больше всего хотел то, что не увидит никто. Я даже рад, что ты послал меня через пару фраз, думая, будто я тот, кто в очередной раз пытает удачу утащить тебя в одну из спален этой квартиры, и рад, что все же сказал свое имя, убедившись в обратном. Рад твоему смущению, когда мы встретились взглядом, и тому, что твой друг задержался, давая нам время поговорить. Рад, что ты не взял зонт в один из последующих дней и дал мне свой номер по пути к автобусной остановке. Безумно рад тому, что через месяц согласился пойти компанией на фестиваль, и когда мы отстали от остальных, не оттолкнул, а поддался. Знаешь, твои губы были вкуса клубники и, кажется, именно тогда я полюбил её. - Если я твой чай, то ты моё клубничное мороженное. - Оно же не твоё любимое. – Приподнял бровь, смотрел словно знаешь меня до кончиков волос. - Зато твоё. Я распробовал ещё в первый раз. – Вмиг перевел взгляд на чашку, и он был столь теплым, наполненным таким количеством нежности, что мне вновь хотелось обнять тебя, утащить в постель и никогда не разнимать рук. Щеки, что не успели побледнеть после прошлой фразы, теперь были ещё ярче и им будто пары тонов не доставало до твоих волос. Ты улыбался и мою душу грело осознание, что улыбку вызвал у тебя именно я. Знаешь, я и сейчас наблюдаю за тобой. Ты лежишь на заднем дворе лишь пару дней как нашего дома, под левым боком у тебя лежит Танни, которого лениво гладишь по голове. Лежишь на ещё не стриженном участке густого газона, наслаждаешься запахом уже скошенной травы, смотришь в небо и на листву небольшого каштана, жмуришься от заходящего солнца, чьи лучи так стремятся разогнать листья и ослепить тебя, заставив улыбаться. Им тоже нравится твоя улыбка. Но только я могу ее попробовать. - Когда ты успел стащить мороженное, я ведь был в кухне? – Отстраняюсь, но продолжаю нависать, закрывая обзор наглому солнцу и наслаждаюсь видом сам: раскиданными по траве отросшими до шеи уже темно-русыми волосами, в которых эта же трава местами останется, мягкими и такими родными чертами лица, глазами с этим глубоким оттенком, под стать тем самым каштанам, которыми будет усеян осенью этот двор. - Ты очень сосредоточенно мыл посуду после ужина. Устал? – Шепчешь мягко своим низким голосом и словно шелком обвиваешь, улыбаешься своей этой улыбкой, с которой не сравниться ни одной из существующих, смеешься, издавая самый приятный моему слуху звук, тянешься к затылку, касаясь самыми нежными пальцами, целуешь самыми мягкими и горячими губами, прижимаешься, дрожащей от набатов сердца, грудью. - Не настолько. - Встаешь и всё ещё находишься рядом, обнимаешь, уводишь за собой, кусаешься, зализываешь, извиняешься, тянешь за руку, за порог, поворачиваешь щеколду, опрокидываешь на спину и вновь оказываешься слишком, слишком, слишком близко. Сжимаешь бедрами, обнимаешь руками шею, лицо, прижимаешься лбом, смотришь в мои широкие зрачки такими же, с поволокой от передозировки чувств, пальцами ведешь по груди и цепляешь первую же пуговицу на рубашке, затем вторую, третью, пятую и все так же не отрывая взгляда, следишь и ловишь выдохи. Откидываешь ткань на другой край кровати, целуешь, позволяешь снять футболку, и прижимаешься к щеке своей, обдавая мочку горячим дыханием, после прикусывая. Возвращаясь из душа, нахожу тебя у окна, за которым уже начинает светать, небо в оттенках синего, и ты, кое-как укутанный в простынь, с затаенным дыханием наблюдаешь, как из-за ветра быстро плывут облака. Твоя кожа под моими руками всегда такая горячая, такая мягкая, и твои переплетенные с моими пальцы на твоем животе, плечо которое я так люблю целовать и плечо, на которое ты так любишь, запрокинув голову, облокотиться. Шея с адамовым яблоком, которое нервно идет вверх и вниз, когда я провожу по твоей кончиком носа и вдыхаю твой запах. Вдыхаю ту малую часть тебя и уже чувствую, как в очередной раз за эту ночь и жизнь теряю рассудок. Знаешь, я не верил, что бывает такое, я так счастлив с тобой. Знаешь… Нет. Ты, определённо, уже всё давно знаешь. Ты, определённо, всё давно чувствуешь.