If I get a little prettier, can I be your baby?

Порой я боюсь самого себя, спасибо моей ненависти к себе И депрессии, которая снова появилась

***

billie eilish — i love you

      Он снова сидит за столиком в углу, с которого открывается вид на зал с посетителями. Снова наблюдает, отвлекаясь от текста на экране ноутбука, за движениями людей, их улыбками, эмоциями, взаимодействием между собой и с бариста, за тем, что они заказывают и в каком настроении находятся, твёрдо убеждённый в том, что так он познает мир и людей в нём.       Он не часто может позволить себе вот так сидеть и смотреть на людей, времени совсем не хватает, а ему ещё нужно столько всего успеть, столько всего выучить, отработать и узнать. Но как же тепло на душе и одновременно тоскливо становится, когда он видит в кафе парочки влюбленных: молодых и в возрасте, милых и брутальных, гетеро или однополых. Все они излучали эту особенную розовую ауру тепла, беззаботности и единения. Ему было абсолютно всё равно, как выглядят эти люди и какие пары они из себя представляют, ведь и сам когда-то подвергался насмешкам из-за своей ориентации, хотя, казалось бы, любовь не имеет пола. Но никогда ему не было всё равно на то, как проявляется любовь в таких мелких движениях пальцев по волосам или в таком влюблённом взгляде снизу вверх. У каждой пары есть свои взлёты и падения, но любовь всё преодолевает, ведь так? По крайней мере, хочется в это верить, как и в то, что у каждого точно где-то есть человек, предназначенный ему.       Кроме самого Чимина.       Потому что он далек от этого, слишком неидеальный, кому может такой понравится, кто может полюбить такого, как он. Он пробовал, правда пробовал: строить отношения, отдавать всего себя другому человеку, но потом стреляли больно в душу и уходили, не сказав ни слова. Или же пользовались, пока могли, пока не наскучило и пока было выгодно. И каждый раз Чимин оставался сам, наедине с собой, в квартире, где горел только один светильник в гостиной, сидел на полу перед диваном и ломал себя изнутри, обвиняя в том, что всё пошло к чёрту из-за него.       Сначала бился в истериках, потом плакал, а потом и вовсе просто сидел и смотрел в одну точку, пожирая себя чувством отвращения. И снова и снова просыпался с мыслью о том, что во всем виноват только он один. А после каждый раз пытался стать кем-то другим, надевал разные маски, завидовал чужим качествам характера и требовал от себя того же, а потом просто потерялся… потерял себя настоящего.       Иногда кажется, что он настоящий спрятан где-то там глубокого внутри, а здесь — лишь внешняя оболочка, которая хочет, чтобы ею все гордились, потому что только так будет чувствовать себя кому-то нужным. Он любит помогать людям, ведь за этим следует благодарность и прямой импульс в мозг — он кому-то нужен.       Ему с детства говорили, что он недостаточно хорош: мама ругала за оценки, тренер — за недостаточно хорошую растяжку на тренировках, а отец просто отворачивался, махал рукой и уходил в кабинет, не говоря ни слова. А сейчас, стоит любому человеку сделать комплимент или похвалить Чимина за что-то — он смущенно отворачивается и полностью отрицает сказанное. Кто-то может подумать, что он просто напрашивается на приятные слова, но что поделать, он искренне в них не верит.       И сейчас, сидя за угловым столиком в кафе, снова думает о том, что даже если бы встретил сейчас кого-то, кто бы просто полюбил его таким какой он есть, и чтобы Чимину даже не хотелось быть кем-то другим, из кожи вон лезть, чтобы что-то кому-то доказать, то он бы, наверное, не поверил. Потому что слишком боится обжечься снова, взобраться на вершину, а потом снова упасть на самый низ с надеждой на то, что уже не очнется.

jaymes young — what is love

      — Извините, можно присесть? — Чимин вмиг просыпается от наваждения и поднимает взгляд на обладателя такого приятного низкого голоса.       — Эм… да, конечно, другие столики, видимо, заняты… — оглядывает помещение, видит кучу свободных мест и возвращает взгляд на собеседника.       — Нет, свободны, но вы мне показались интересной личностью. Так, можно присесть? — смотрит маленькими черными глазами так мягко, что не согласиться просто невозможно.       — Д-да, присаживайтесь. Но я немного занят…       — О, я вас не побеспокою, мне нравится наблюдать за людьми, и… если вы не против, я бы хотел просто посидеть, можно молча, но если вы хотите побеседовать, я с удовольствием поддержу разговор. Меня Юнги зовут, а вас? — протягивает руку и улыбается во все тридцать два.       — Чимин, и… я тоже люблю наблюдать за людьми. Вы очень удачно сели за этот столик — с него открывается отличный вид на интересных посетителей кафе, но только вам придется сесть с моей стороны, — без задней мысли двигается в сторону, чтобы освободить место для стула Юнги.       — О, а отсюда и правда вид лучше. Как я раньше этого не замечал?       — Вы… часто сюда приходите? — спрашивает Чимин, побаиваясь, что кто-то займет его любимое местечко, а ведь он так привык к этому столику.       — Не так часто, как хотелось бы. Работа отнимает много времени, — Юнги располагает к себе настолько, что Чимин отвлёкся от своего занятия и повернулся в сторону собеседника, чтобы полностью уделить внимание ему.       И это ему нравится — Юнги очень интересно рассказывает о своей работе музыкального продюсера, сотрудничестве со звёздами и о том, откуда он берёт вдохновение для своих песен.

***

      Наверное, глупо — вот так раскрываться перед человеком, с которым пару раз посидели в кафе и поделились откровениями о людях и посетителях той самой кофейни. Они могут разговаривать часами, в то время как в чашках остывает чёрный американо и карамельный латте с рисунком на пенке.       Кого-то успокаивает наблюдение за людьми, кого-то вдохновляет, они такие разные, играют на контрастах. Юнги увидел сразу душу, приправленную искренне смущенной улыбкой пухлыми губами, а Чимин принимает все знаки внимания, наивно полагая, что они просто друзья, и ничего большего у них не будет и быть даже не может.       Они ходят вместе по магазинам, и почему-то только вкусу Юнги он доверяет как истинному, и только в его глазах видит правду о себе. Когда показывает очередной наряд, выходя из примерочной, и видит два больших пальца, поднятых вверх — улыбка доползает до ушей как-то сама собой, а в животе сходят с ума бабочки. Как в самой банальной мелодраме он расцвёл от внимания такого замечательного парня, как Юнги. И как в том же фильме каждый раз ищет подвох.       — Юнги… а тебе на работу не пора? — спрашивает, сидя на диванчике в зоне фуд-корта и потягивая молочный коктейль — они решили отдохнуть от утомляющего шоппинга.       — Уже прогоняешь, Чимини? — мягко произносит прозвище парня, и треплет по отросшей, осветлённой до пепельно-русого, челке.       — Нет, просто волнуюсь, что ты слишком много времени проводишь со мной, и это может сказаться на твоей работе… да и в жизни в целом, — говорит и, вздыхая, опускает руки со стола на свои колени, начиная перебирать пальцы, чтобы хоть как-то умерить волнение.       Не хочет быть обузой и принимать подачки, ведь верит и действительно считает, что Юнги просто пожалел бедного парня без друзей и близких. Так сказать, пригрел под крылышком и не даёт скучать, как зверьку, которому иногда кидают игрушку, чтобы не скучал, пока хозяин занят или не дома.       Чимин именно так себя и чувствует — загнанным в угол зверьком, при том, что загнал себя в этот угол он лично сам, с небольшой подачки родителей в его подростковый, сложный и критичный, возраст. Юношеский максимализм набрал обороты, и даже, возможно, полностью сломал измерительный аппарат, задвигая стрелку до заоблачных цифр, прибавляя туда щепотку самокритичности и высыпая огромный грузовик чувства вины и саморазрушения.       Это диагноз. Чимин это знает, но к психологу не пойдёт, потому что не принято, посчитают больным, а он итак еле-еле справляется с мнением окружающих его коллег и знакомых. Это диагноз, который, в принципе, не лечится, пока парень не захочет что-то изменить в отношении к себе. Но понимает, что самому уж совсем никак не вывезти всю эту муть, что так глубоко засела у него в голове, в сердце и душе.       Но чувствует, что один черноволосый худощавый парень постепенно вытесняет все эти противные разрушительные мысли, и заменяет их новыми, свежими, по-наивному розовыми и сопливыми, но такими приятными, что сам удивляется.       — Чимини, — берет его лицо своими худощавыми длинными пальцами и поворачивает к себе. — Если я чего-то хочу, я это делаю. Сейчас я хочу быть с тобой, здесь, в этом торговом центре или в любом другом месте, в которое ты бы хотел отправиться. А знаешь, почему? — в ответ немое согласие и взгляд таких добрых наивных глаз, которые в данный момент поверят всему, что скажут. — Потому что это ты, Чимини. Именно ты и никто другой, мне нравится за тобой наблюдать, за тем, как ты радуешься ванильному молочному коктейлю или новой безделушке из отдела бижутерии, как твои глаза загораются при виде собаки на улице у здания или как сосредоточенно ты смотришь на людей почти во всех общественных местах. Ты не замечаешь, но в такие моменты я наблюдаю за тобой и за твоей мимикой: в один момент она становится такой расслабленной, но такой сконцентрированной, задумчивой, и хочется прочитать тебя как книгу, но пока что там для меня повешен большой амбарный замок, — добавляет уже с толикой горести в словах.       Юнги видит, что Чимину нравится их общение, он расцветает, улыбается, радуется, но иногда, буквально на миллисекунды, на его лице мелькает тень сомнения или какого-то осознания, которое Юнги до сих пор разгадать так и не смог. Точнее понять-то понял, что Чимин очень сомневается в себе, но не понимает почему, ведь он такой замечательный, и внешне и внутри, такой светлый человечек, за счастье которого готов убить, и чтобы слёз на этом прекрасном милом личике с пухлыми губами и наивными глазами никогда не было. И если Юнги придётся пожертвовать какой-то мизерной частью своей работы, чтобы помочь Чимину поверить в себя или хотя бы в то, что в него верит сам Юнги, то он готов это сделать.       В глазах Чимина стоят слёзы, он не может это выдержать, слишком резко, слишком неожиданно и просто слишком для него слышать такие слова в свой адрес.       — Я… прости, но я пойду… — и действительно уходит, точнее — убегает, скорее от самого себя, чем от обстоятельств, но ведь это невозможно — спрятаться от своей сущности и собственных мыслей.       Юнги не может оставить всё просто так, он не может позволить этому ребёнку провести очередной вечер в попытках уничтожить самого себя, не физически, так морально. Не может согласиться с тем, что Чимин снова и снова разрезает себе душу. Не может допустить слёз в этих наивных добрых глазах.

***

billie eilish & khalid — lovely

      — Чимин, открывай, я знаю, что ты там! — твёрдо уверен, что больше никуда парень бы не пошёл, потому что не любит показывать кому-то свои слёзы.       В квартире слышатся копошение и шаги, но вопроса «Кто там?» так и не поступает. Юнги стоит возле двери, продолжая в нее стучать с надеждой на то, что её откроют, но, увы, остаётся лишь два выхода: уйти, оставив всё как есть, или пытаться достучаться.       — Знаешь, Чимини… мы с тобой общаемся всего пару недель, но я уже успел понять, что ты за человек… — говорит в пустоту подъезда, зная, что его слышат по ту сторону двери, также сидя на полу и прислонившись спиной к двери.       Чимин всегда помогал людям. Старался, по крайней мере, делал всё, что было в его силах и даже больше. Часто выслушивал других людей в ущерб себе: помогал влюбленным найти друг друга, даже если сам был влюблен в одного из них, выслушивал чьи-то жалобы на жизнь, даже если самому хотелось хорошенько выплакаться, дарил или приносил какие-то вещи или еду, когда самому приходилось идти домой пешком и питаться лапшой быстрого приготовления. Но никто и никогда не делал подобного для самого Чимина. Никто.       До встречи с Юнги: он не раз приносил тому кофе или молочный коктейль с ванильным сиропом, который он так любит, не раз звонил или писал, если был занят, с вопросом «Как дела?» и «Ты хорошо питаешься?». И плевать на материальные подарки или приятные сюрпризы — он посвящал ему время, иногда в ущерб своей работе (Чимин не дурак, понимает, что отнимает у того слишком много) или общению с остальными друзьями.       — Чимини, а ведь я еще не встречал таких как ты… таких добрых, наивных и милых людей. Твоя застенчивость и эмоциональность выглядят такими привлекательными для меня, даже несмотря на то, что я вроде как сам такой весь асоциальный интроверт. Но ты не только заряжаешь этим позитивом, но и учишь меня некоторым хорошим вещам. Например, искать в людях лучшее и надеяться на их щедрость. В моих песнях преобладает грусть, потому что про неё легче писать: про всякого рода депрессии, расстройства, ненависть к другим и самому себе. И знаешь, я не хочу больше писать такие песни, потому что они делают ещё хуже, они заставляют тебя копаться в себе, снова раздирать только успевшие зажить раны, и смотреть на капающую кровь. Я теперь хочу писать песни, которые будут вдохновлять людей, заставлять их любить себя и пропагандировать, что быть максималистом — это нормально, сомневаться в себе — это нормально, любить — это нормально, даже если не взаимно, это всё равно нормально. А ещё, я хочу говорить о смелости, о том, что жизнь состоит из череды глупых и не очень решений, что молодость нужно тратить на обезбашенные поступки, когда в омут с головой и на отшибе с обрыва в пропасть. Когда не боишься сказать о своих чувствах или использовать шанс, который даёт судьба… — на этих словах Юнги слышит звук электронного замка и спешит встать на ноги.       В дверях стоит Чимин с опухшим и покрасневшим от слёз лицом, и даже сейчас, думает Юнги, он выглядит таким привлекательным — хочется заключить его в объятия и не отпускать ночь на пролет, чем, в принципе, он и готов заняться прямо сейчас, но сначала нужно кое-что сделать.       Чимин не говорит ничего, только беззвучно пускает слёзы и сжимает руки в кулаки, как маленький ребенок. Ничего не говорит, лишь смотрит аккурат в глаза Юнги, взглядом говорит о том, что да, хочет уже наконец-то поплакать на коленках у того, кто примет и поймёт, не осудит и просто немым поцелуем сотрёт все горечи и обиды, заставит полюбить, или хотя бы попытаться, себя и свои недостатки.       — Чимини… — глаза в глаза, а разделяет всего лишь невысокий порог. — Я люблю тебя, Чимини, — в ответ парень хлюпает носом и тихо, протягивает руки со свисающими рукавами трикотажной кофты, и говорит еле слышимым шепотом:       — Иди сюда.       Такой влажный от слез поцелуй, но такой чувственный — они выпускают всё, что накопилось, всё, что давно пора сказать или сделать, почувствовать или отпустить. Тонут друг в друге, оставляя позади все сомнения и какие-то предрассудки, терзая губы друг друга так маняще, но так осторожно и с вызовом.       Сегодня они не переспят, сегодня они будут лежать всю ночь в объятиях друг друга, наслаждаясь временем вместе и разговаривая о том, что они нашли в друг друге: спасение, утешение, новую жизнь или же просто укрытие от старой. В эту ночь здесь будут сказаны самые нежные слова, они не проведут ни одной секунды зря и не пропустят ни одного поцелуя.       Сегодня кто-то скажет «Я тебя люблю», а в ответ услышит «Я тебе верю».