Горный перевал

      Вагнер сидел в темной комнатушке, прислонившись к стене. Из мебели стояла кровать у стены, да горел крошечный светильник где-то над потолком. Света он давал очень мало и может быть, к лучшему. Вагнер утратил всякое ощущение времени. Сколько прошло день или, быть может, неделя? Бесконечная усталость клонила его ко сну, но юноша не мог заснуть. Стоило ему смежить веки, как в его сознании словно раздавался звон колокольчика, сопровождаемый вспышкой ослепительно-яркого белого света. Вагнер невольно вздрагивал и открывал глаза. Голова с каждой такой вспышкой болела все сильнее и невыносимее. Будто тяжелый гул разрывал ее изнутри. Ему это не нравилось.              Юноша сидел в одних некогда белых бриджах. Его руки и торс были перемотаны бинтами. На первый взгляд они казались мокрыми, но в темноте комнаты Вагнер не мог понять кровь это или слизь. Цвет бинтов сразу после их смены становился другим – желтоватым, они быстро намокали. Следы от игл не кровоточили, однако сама кожа вместо пота выделяла синеватый секрет.              Вагнер испытывал нестерпимую боль. Его глаза, некогда простые карие, теперь стали источником страданий. Неестественно яркие зелёные глаза, казалось, были направлены в одну точку. Капилляры в белках продолжали лопаться с ужасающей скоростью. Юноша часто моргал, но ощущение песка в глазах не проходило, а слез для увлажнения не выделялось. Иногда Вагнеру казалось, что он слепнет.              Боль становилась всё более невыносимой. Он старался не двигаться, чтобы не усиливать дискомфорт. Каждое моргание вызывало новую волну боли, и он старался делать это как можно реже. Вагнер понимал, что ему нужна помощь, но не мог найти в себе силы попросить кого-то о помощи. Проходили дни, а его состояние не улучшалось. Боль не только не утихала, но и становилась всё сильнее. Глаза продолжали слезиться, и он начал замечать, что его зрение становится всё более размытым.       Отец пересадил Вагнеру глазные яблоки около двух недель назад. Однако на полное заживление требовалось время, которого Торн сыну не давал. Каким образом те прижились, Вагнер задавался вопросами до сих пор. Чисто физиологически нельзя впихнуть в глазницу живого существа чужое глазное яблоко и ждать, что оно приживется. Такого не бывало даже в сказках. Однако Торн это сделал. Как именно – Вагнеру неизвестно. Но, наверное, поэтому его отца и называли гением. По крайней мере, в пределах лаборатории.              Торн провёл множество экспериментов, как удачных, так и не очень. Путем множества проб он разработал собственную методику, которая позволяла совмещать живые ткани и органы с минимальным отторжением. Возможно, со временем Вагнер узнает все детали операции и поймёт, как именно Торн смог совершить невозможное.              У Торна определенно были свои планы на не принадлежащее ему тело юноши. Так Вагнер считался подростком, у него должен уже проявиться феромон. Однако пубертатный возраст начал брать свое, юноша рос, росли его желания. Все кроме феромона. Торн даже подсаживал к сыну течного омегу-оборотня. Вагнер никак не реагировал на феромоны ни омег, ни альф. Одна неосторожно брошенная фраза Вагнера после очередного эксперимента над гендером взбесила доктора и поставила своеобразную точку.              – Доктор Торн, наверное, я бета.              Плохое слово. Неверное слово.              Вагнер понял что ошибся сразу как только слова слетели с его языка. После он будет лучше думать, что говорить в присутствии отца, если сможет сохранить разум.              – Существует лишь два пола: альфы и омеги. Первые правят, вторые лишь инструмент продолжения рода. Беты мусор мира. Их существование ошибка, которую я планирую исправить. Ты, Вагнер, – Торн склонился над юношей, который был крепко привязан к кровати, со шприцем в руках. Внутри была жидкость цветом напоминающая венозную кровь. – Будешь альфой. Доминантным альфой.              После этих слов Торн ввел жидкость в вену на руке юноши. Сразу жгучая боль пронзила место прокола. В сознании Вагнера произошел мощный внутренний взрыв, словно что-то огромное и разрушительное взорвалось внутри него. Сознание быстро стало угасать. Рука внезапно онемела, и он ощутил, как внутри его тела началось стремительное движение жидкости. Это ощущение начало распространяться от руки, поднимаясь вверх по плечу, затем переходя на грудь и шею.              Вены на его шее вздулись настолько сильно, что стали отчетливо видны сквозь кожу, приобретая черный оттенок. Полоски вен, словно паутинки, расходились выше на лицо, вызывая жгучую боль. Дальше темнота. Не спасительная, нет. Она была наполненная судорогами и неконтролируемой тревогой. Страх пропитывал каждую клеточку молодого тела, пока ядовитая субстанция заполняла его внутренности.              В какой-то момент юноша начал ощущать запахи четче. Он и раньше понимал кто перед ним: омега, альфа, бета. Проблемы ощущались лишь при определении фертильности омег. Теперь же, будучи в темноте, Вагнер ощущал рядом с собой омегу с довольно сильными феромонами.              Не простой омега. Течный.              Мироощущение было слабым и размытым. Временами казалось что он не лежит, а летит с большой высоты. В такие моменты юноша сильно вздрагивал и пытался перевернуться, однако ремни не давали. Запах омеги никуда не исчезал. Сколько времени Вагнер метался по койке, не имея возможности нормально пошевелиться, перевернуться или даже открыть глаза, он не знал, однако омега никуда не уходил. Запах феромонов давил.              Мерзко.              Вагнер теперь точно знал что не ошибся. Он правильно определил пол. Тело, все еще скованное болью, пыталось отзываться на зов. Для Вагнера такое было в новинку. Ему не нравилось. Он устал.              «Не знаю кто он, – голову Вагнера пронзила тупая боль, а перед глазами на пару секунд вспыхнул белый свет. Мысли приходили с трудом. – Как очнусь, скажу что от него воняет».              Вагнер застонал. Этот звук болезненно отразился от стен комнаты. Он так и не смог привыкнуть к пыткам Торна. Он всё ещё не мог поверить, что этот мужчина был его отцом. Он был так жесток. Замутнённый болью взгляд Вагнера скользнул по Торну. У того немного отросли волосы, и он собирал их в низкий хвост. Ядовито-зелёные глаза мужчины не отрывались от сына. Заметив взгляд Вагнера, Торн довольно осклабился.              Вагнер попытался собраться с силами, но каждый вздох причинял боль. Он помнил каждую минуту, проведённую в этой комнате, каждое мгновение, когда его отец, казалось, наслаждался его страданиями. Торн был не просто жестоким, он был безжалостным. Он не знал пощады, и Вагнер чувствовал, как он всё больше привыкает к этому.              Вагнер с трудом поднял голову, пытаясь понять, что ждёт его впереди. Его отец стоял перед ним, словно воплощение зла. Торн был уверен в своей правоте, в своём превосходстве. Он не знал, что Вагнер уже не тот мальчик, которого он подобрал когда-то. Теперь он был взрослым, и в его глазах не было больше страха.              – Ты всё ещё не понял, кто ты? – произнёс Торн, его голос звучал как удар кнута. – Ты мой сын, и ты будешь делать то, что я скажу. И я сделаю тебя идеальным. Таким, как я.              Вагнер не ответил. Он просто смотрел на своего отца, чувствуя, как внутри закипает ярость. Но осознание, что он всё равно ничего не изменит, ведь он слабее Торна, свело злость на нет.              – Вот и хорошо, – усмехнулся Торн, видя глазах Вагнера смирение и покорность. – Ты навсегда должен запомнить, кто твой хозяин и быть мне благодарным.              Эксперимент с феромонами прошёл успешно настолько что Вагнер после первой дозы начал отличать омег и альф безошибочно. Торну этого было недостаточно и Вагнер на протяжении недели получал по дозе каждые два дня.              По ощущениям это было похоже на наркотик. Первая доза принесла лишь боль и судороги. Вторая помимо страданий добавила странное чувство удовольствия, вместо судорог мышцы юноши расслаблялись. Ближе к концу недели Вагнер чувствовал лишь усталость. Он вдоволь насытился болью, которая раз за разом наполняла вены. Жгучая необходимость во сне становилась целью, ведь нормально уснуть он мог только после укола. Результатом к концу недели стал улучшенный ген. Вагнер, как выразился Торн, стал тем кем и был. Зелёные глаза юноши полностью восстановились, прижились, к тому же после инъекций они стали ещё ярче.              – Ты начинаешь раскрываться. – сказал Торн после очередной проверки феромонами течного омеги. - Но медленно.              Неестественно.              Торн позволил Вагнеру покинуть комнату и вернуться к относительно нормальной жизни. Смирение оказалось главным, чего желал увидеть Торн на данный момент.              Вагнер стал зависим от дозы и на некоторое потерял время сон. Головные боли были постоянными спутниками. Порошки от боли не помогали, а что-то более сильное Торн запретил давать. Отдых измученный организм не видел. Подчинённые отца строго следили чтобы Вагнер соблюдал режим. Он обязан был много учиться, придерживаться физической активности и нормально питаться.              Когда одним утром хлопнула дверь, Вагнер вздрогнул и поднял уставший взгляд на вошедшего. Среди абсолютно белой комнаты Торн выглядел устрашающе. Его бледная кожа казалась неестественно серой. Вагнер отметил, что волосы отца еще немного отросли. Торн невозмутимо смотрел в листы бумаги, которые держал в руках. На нем снова были очки. Вагнер так и не понял, для чего те отцу, ведь зрением он обладал отличным. Когда ядовито-зеленые глаза Торна оторвались, наконец, от бумаги, Вагнер вздрогнул и отвернул голову вбок. Встречаться взглядами с отцом он не хотел и не решался.              Торн прошел вглубь комнаты и сел за стол. Он аккуратно разложил бумаги и начал их просматривать. Вагнер почувствовал, как напряжение в комнате растет с каждой минутой. Он хотел что-то сказать, но слова не шли на ум. Молчание становилось невыносимым. Наконец, Торн поднял голову и посмотрел на Вагнера. Его глаза, казалось, резали наживую. Вагнер почувствовал, как внутри всё сжимается от напряжения и страха.              – Сегодня я тебе сделаю подарок. – Торн осклабился.              Вагнер поджал губы. Он не желал знать, что за сюрприз приготовил отец, но понимал, что его не избежать. Всё будет так, как захочет доктор Торн. От этого Вагнер чувствовал себя беспомощным и жалким.              Торн постучал костяшками по столу. От этого легкого звука по спине юноши пробежал холодок, и он поднялся. Ему стоило проявить уважение и принять «подарок», даже если этого не хотелось.              – Да, отец. – просипел Вагнер.              Юноша после инъекций говорил мало. В зеркало Вагнер не смотрелся, поскольку знал, что выглядит как ходячий мертвец. Набухшие вены на шее все еще имели черновато-синий оттенок, но тем не менее, не болели. Повязки с рук Торн разрешил снять, когда Вагнер перестал выдергивать иглы и теперь на запястьях юноши имелись внушительные шрамы.              Торн придирчиво осмотрел сына и кашлянул. Вагнер поспешно оправил светло-серую рубашку и встал ровно. Сейчас ему хотелось лишь остаться одному.              – Знаю, тебе понравится. – Торн встал из-за стола, подошел к двери и щелкнул пальцами.              Тут же на пороге появился невысокий растрепанный мужчина в белом халате, который явно был ему велик.               – Они готовы, господин.              Вагнер переступил с ноги на ногу и попытался посмотреть за спину мужчины, но никого там не увидел.              – Терпение. – усмехнулся Торн.– Заводи, Зекор.              Мужчина тут же занервничал, трясущими руками достал из кармана небольшой продолговатый предмет. В центре была красная кнопка, которую Зекор поспешно нажал. Послышался треск и сразу за ним хрипение. Вагнер на удивлением загорелся желанием увидеть что или кто там стоит.              В комнату вошли двое молодых людей. Запах, исходивший от них, мгновенно окутал Вагнера, наполнив всё его существо. Это было нечто, чему он не мог найти определения. Первый юноша был коротко стрижен, его светлые волосы едва касались шеи. Его бледно-зелёные глаза были опущены вниз, в пол, и в них не отражалось никаких эмоций. Казалось, он был погружён в свои мысли, и его тело оставалось неподвижным, как статуя. Второй юноша был немного ниже ростом. Его чёрные волосы были собраны в хвост, а светло-голубые глаза смотрели прямо перед собой. Его щёки раскраснелись, а дыхание было частым и поверхностным. Было видно, что он сильно взволнован или испуган.              На шеях омег виднелись массивные ошейники из плотной кожи. В момент, когда Зекор нажал странную кнопку, ошейники завибрировали. Они были нужны для безопасности юного господина. Вагнер стал истинным альфой, а это значит, он мог ненароком поставить омеге метку. Торну лишние хлопоты с удалением отметки были совсем не нужны и, потому решение закрыть уязвимое место омег оказалось хорошей идеей.              Вагнер невольно облизнулся. Запах, исходивший от этих молодых людей, был сладким и приятным, но в нём также ощущалась нотка чего-то тревожного. Это был запах, который он не мог определить словами, но который заставлял его сердце биться быстрее. Он попытался сосредоточиться на их лицах, но они казались размытыми, как будто находились за пеленой тумана. Вагнер ощутил, как напряжение нарастает в комнате, и ему стало трудно дышать.              Торн пристально наблюдал за реакцией своего сына. Для него было крайне важно удостовериться в том, что альфа внутри Вагнера развивается должным образом. По правде говоря, изначально он не был уверен в том, кем именно родится Вагнер, но твёрдо знал, кто ему нужен. Он позволил этому ребёнку появиться на свет с единственной целью – создать идеальное существо.              Лучшего материала для экспериментов и представить было нельзя. Торну нужна была именно родная кровь.              Вагнер ощущал странное беспокойство. Ещё несколько недель назад, после инъекций, запах омег воспринимался им как нечто чуждое и неприятное. Но от этих двух молодых людей исходил приятный аромат, который не вызывал отторжения. Вагнер мог охарактеризовать его одним словом – «природный».              Вагнер чувствовал, как его тело реагирует. Его моральное состояние нельзя назвать здоровым. Измученный молодой организм нуждался в отдыхе, а не в развлечении. Или нет? Понятие отдыха у всех разное, и, может быть, Торн так проявлял заботу?              Юноша перевел взгляд на отца. Перед глазами мелькали жуткие картины, все, что вытворял доктор с его телом.               «Забота? Хах. Нет такого слова».              Торн указал на омег.              – Даю тебе выбор. Бери двоих или одного. Свободное время – сутки.              Вагнер впервые за долгое время ехидно усмехнулся.              – Беру второго. – юноша указал на черноволосого омегу и тут же добавил. – После двенадцати часов привести и этого.               Омеги вздрогнули, чем вызвали очередную усмешку Вагнера. Ему хотелось сделать с этими омегами все что придет в голову. Он сам не понимал, откуда в нём это желание. Наверное, влияние отца сказывалось.              Торн кивнул и Зекор сделал шаг назад, утаскивая с собой светловолосого омегу. Когда дверь за всеми закрылась, Вагнер остался наедине с омегой.              – Назови свое имя. – резко сказал Вагнер, подойдя вплотную к юноше.              – Циер, г-господин.              – Отлично, Циер. Раздевайся.       

***

      Серый мир вокруг словно безликое полотно, не имеющее ни цвета, ни оттенков. Стены столовой казались бетонными плитами, покрытыми пылью времени, пол – старым асфальтом, потрескавшимся от холода. Даже глаза сидящего напротив человека выглядели как два тусклых зеркала, отражающих пустоту. Вагнер чувствовал, что его сознание, как лодка в шторм, мечется между реальностью и чем-то неведомым, странным и тревожным. Но было в этом кое-что новое. Мир наконец перестал быть белым. От этого становилось значительно легче.              От изменения в цветовой гамме окружающего мира, от отсутствия однотонности, Вагнер почувствовал себя менее беспомощным, чем обычно. Наверное, именно эта новизна позволила ему немного расслабиться, словно он наконец выбрался из тёмного туннеля на свет. Он вдыхал жизнь полной грудью, как будто каждый новый оттенок был глотком свежего воздуха.              Торн истязал Вагнера, словно паук, опутывая его паутиной своих мучений. Каждый месяц, как удар топора по дереву, приносил новые страдания. Дни недели тянулись, как бесконечные часы на эшафоте. Вагнер иногда чувствовал себя мышью в лабиринте, не видя выхода из этого ада. Иногда он завидовал работникам лаборатории, которые, казалось, имели хотя бы проблески света в своей монотонной рутине, в отличие от него, погруженного в вечную ночь страданий. У них были выходные. Для Вагнера такая роскошь не предусматривалась. Но сидящий напротив чем-то отличался от всех прочих работников. Вагнер интуитивно чувствовал, что этот мужчина другой. Как минимум, он был полностью серым.              Его глаза были округлыми, с нависающими светлыми ресницами и чёткими, красными кантусами. Они выглядели излишне яркими на фоне бледной кожи и серой радужки. Мужчина был блондином, но даже его волосы казались серовато-пшеничными.              Вагнер мрачно смотрел на мужчину и вяло ковырялся прибором в своей тарелке. Еда давно казалась ему безвкусной, особенно после отмены инъекций. Вагнер тяжело переживал период отвыкания от этого наркотика. Прошло несколько недель, а чернота с вен в районе сгиба локтя не проходила. Синяки выглядели свежими, однако все сотрудники лаборатории, встречавшие молодого человека, не говорили ему ни слова о его внешнем виде. Нельзя.              И было о чём сказать. Торн не щадил сына, и помимо чёрных вен, расчёсов от ногтей на шее и по всему телу, у Вагнера были жуткие круги под глазами от недостатка сна. Юноше всё ещё сложно войти в нормальный режим и не думать о том, что доза помогла бы ему.       Торн все равно не даст.              – Как так получилось, что ты сидишь здесь со мной, а не ходишь хвостом за доктором Торном? – спросил Вагнер, откусывая кусочек чего-то зелёного из тарелки и тут же сплёвывая обратно. – Гадость. Безвкусная.              – Я за тебя отвечаю с этого дня, – спокойно ответил мужчина.              Лев. Альфа, который сидел напротив, был оборотнем. Вагнер знал, что Лев является верным последователем Торна, но, как и внешне, так и по характеру, он отличался от всех. Его даже можно было назвать нормальным, слишком нормальным для этого места.              «Научишь? Меня научишь?» – усмехнулся про себя Вагнер.              Мужчина подобрал какое-то неправильное слово. Все в этом месте знали о высоком положении Вагнера как сына доктора Торна и обращались с ним ровно так, как приказал господин. Однако юноша занимал статус не просто ребенка, а важного эксперимента. У него было все, но в то же время ничего.              Его не учили, его использовали.              «Вся жизнь – сплошной эксперимент».              Лев был спокоен и уверен, Вагнер знал, что Торн доверял ему. От этого внутри возникали противоречивые эмоции. Ведь Вагнер также знал, что Лев никогда не причинял ему вреда. С одной стороны, Лев верен, в то время как сторонники Торна всегда отличались жестокостью и не внушали желания контактировать; с другой – Лев единственный, кто не был беспощаден к нему. И это было интересно. Пока Вагнер обдумывал сказанное, Лев продолжил объяснения:              – Я научу тебя менять форму. Мне доложили, что первое обращение у тебя прошло, но ты не пользуешься вторым телом. Не так важно, по незнанию или нет, но я хочу тебе помочь.              Вагнер вздрогнул. «Помочь?»       Странное и непривычное слово эхом отозвалось в его ушах. Он ни от кого его здесь не слышал. Никогда. Вагнер внимательнее вгляделся в Льва. Участвующий взгляд, спокойное выражение лица и легкая приветливая улыбка. Во внешних уголках глаз залегли тени и мелкие морщинки. Он определенно не был пожилым, но всё в выражении его лица выдавало опытность. Лев казался усталым. Почему – Вагнер не знал. Но ему стало интересно. Вагнер внимательно следил за выражением лица Льва. Тот явно ожидал ответа от юноши, которого не было. Молчание затянулось.              Лицо Льва было красивым. Не смазливым, в нем не было тонких аристократичных черт, как у того же Торна, скорее наоборот. Резко очерченный подбородок, отчетливые скулы, густые прямые брови. Лев имел крепкое телосложение, широкий разворот плеч и узкую талию. Он был выше Торна и Вагнера. Чувственные губы имели слегка красноватый, персиковый цвет. Вагнер еще раз поймал себя на мысли, что Лев красив. Несмотря на то, что они оба были альфами, аура и запах Льва не отталкивали. Он был как и сам мужчина: успокаивающим и ненавязчивым.              – Вагнер, всё хорошо?              Вагнер снова слегка удивился. Кроме Торна, все остальные обычно звали его господином Вагнером, и никто так прямо. Лев был странным. И Вагнеру это даже нравилось?              – Да. Всё в порядке. – Вагнер поджал губы. «Странный альфа». Ему не хотелось отвечать на другие вопросы, поэтому он спросил сам: – Как ты попал сюда?              Этот вопрос вырвался быстрее, чем Вагнер успел обдумать сказанное. Притом, что он импонировал оборотню, его настораживало внезапное хорошее отношение от кого-то. Он знал понятия «доброта» и «милосердие» из книг, но они казались ему чем-то нереальным и далеким. Считал ли Вагнер Льва добрым? Нет. Злым? Тоже нет. Вагнер полагал, что Лев тоже жесток, просто он ещё этого не показал. Ведь абсолютно каждый тут был таким.              Вагнер был готов утверждать, что, как и у всех, руки Льва были по локоть в крови. Вероятно, тот был просто более избирательным убийцей. Сам Вагнер тоже был таким. Однако он понимал, что убийства много ему не дадут. Но и отказываться от их возможности не спешил. Он просто считал, что частые убийства просто так уничтожают всю его суть. В таком случае смерть становится чем-то незначительным и смешным, ведь происходит перенасыщение ею. Так быть не должно. Смерть не является поводом для смеха или веселья. Она всегда весома. А в стенах этого места смерть и убийства – постоянные явления.              К тому же Лев по приказу Торна сделал нечто ужасное – обратил человека в себе подобного. Издревле у оборотней было поверье, что если волк обратит человека в себе подобного, то на него снизойдет кара богини Ишхаар. Обращенный непременно не сможет справиться с ломкой, а обративший будет наказан. Именно поэтому волки, узнавшие эти поверья от своих родителей, передавали их дальше из поколения в поколение. Случаи удачного обращения людей были крайне редки и исходили от одиночек. Стайные оборотни предпочитали держаться от людей подальше               В том, что Вагнер сможет пережить обращение, никто не мог быть уверен. Торн сказал Льву укусить, и тот без промедления согласился. Все прошло бы еще хуже, будь Вагнер на самом деле бетой, кем и считал себя. Торн же знал, что породил альфу. Слабого по ауре, но все же альфу.              Лев грустно усмехнулся. Эта улыбка была похожа на лезвие скальпеля, которое столько раз причиняло боль Вагнеру. От выражения лица Льва волоски на руках юноши встали дыбом, по коже пробежался холодок. Было в этом что-то очень болезненное, очень горькое.       – Твой отец спас меня. Я и моя семья попали в серьёзную передрягу. – Лев прикрыл глаза, словно вновь погружаясь в то, что с ним когда-то случилось. – Мой омега и сын погибли. Я бы отправился следом, если бы не Натаниэль со своей стаей.              Вагнер смутно понял, что под «стаей» Лев подразумевает мутантов. Что ещё сильнее удивило, так это то, что Лев опять же назвал отца по имени. Так тут не делал буквально никто. И если раньше Вагнер думал, что Лев просто верный прислужник, то сейчас осознал, что он ошибался.              Вагнер нахмурился. Мысли об обращении помимо воли начали мелькать перед глазами. Не самое приятное время. Боль от укуса прошла быстро, а вот последующая лихорадка с постепенными переломами всех костей тела и перестройкой органов одолевала юношу несколько дней.              – Я бы согласился на укол, – хмыкнул Вагнер. – Я знаю, ты можешь его достать. Знал бы ты, как я хочу нормально поспать без всяких заморочек и ритуалов. Омеги уже не помогают.              Вагнер сказал про омег нарочно, дабы показать альфе, что он взрослый. Выставлять свои успехи напоказ он любил, как и все подростки.              – Ты сделаешь это и без него, – спокойно отозвался Лев. – Потерпи немного, скоро тебе не понадобятся наркотики.              Вагнер нахмурился. Ему нравился Лев, но он не мог его понять. Странный, слишком спокойный, кажущийся добродушным – всё это выбивалось из окружающей обстановки. Вагнер знал наверняка, что в этом мире нельзя быть добрым. Но и злым он не мог назвать никого. Лев был ни злым, ни добрым. Такие категории Вагнер редко применял по отношению к окружающим. Он считал, что даже за поступками, которые называют добрыми, всегда стоят эгоистичные мотивы.              Несмотря на свою дружелюбность и мягкость, Лев не был добрым. Это была лишь стратегия его выживания, поведение, которое было для него комфортным. Однако Вагнер не видел причин для его «доброты». Лев был особенным. Это понимали все без исключения в стенах лаборатории. Льву не нужно было выслуживаться перед Торном, чтобы тот прислушался к нему. Не нужно было быть покорным, чтобы его не использовали для экспериментов. Льву вообще ничего не нужно было делать. Вагнер даже завидовал ему. Почему Торн истязал собственного сына, всех окружающих, даже себя, а Льва – нет?              Казалось, что даже если бы он был совершенно бесполезным и самым слабым в этом месте, для доктора Торна он почему-то всё равно был бы особенным. Вагнер не понимал почему. Его отец был хладнокровным человеком, который во всём искал выгоду. Даже Вагнера доктор Торн забрал для экспериментов, а не потому, что у него пробудились отцовские чувства. Но что выгодного было в его отношениях со Львом? Тот почти круглые сутки находился в стенах лаборатории. Он не участвовал в экспериментах, не был подопытным, не находил новых жертв, ничего не приносил и не изучал. Вагнер был готов поспорить, что Лев даже основ генетики не знает.              Что же в нём было такого особенного?              Лев действительно был загадкой. В его поведении и отношении к окружающему миру было что-то, что привлекало внимание Вагнера. Он всегда был спокоен, даже в самых напряжённых ситуациях. Казалось, что ничто не могло вывести его из себя. Лев всегда был готов помочь, но никогда не навязывался. Он не искал внимания и не стремился к лидерству. В его присутствии Вагнер чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо. Это было странно, учитывая, что в лаборатории царили жестокость и страх. Лев был исключением из правил, и Вагнер не мог этого не заметить.              Однажды, когда Вагнер решил поговорить со Львом наедине, он понял, что за этой кажущейся мягкостью и добротой скрывается нечто большее.              – Лев, – окликнул оборотня Вагнер. – Почему моё обращение было не таким, как описано в записках отца?              Он не раз задавался этим вопросом. Свою жизнь до лаборатории он не помнил от слова «совсем». Если бы Вагнера спросили, кем была его мать, он бы ответил: «Женщиной», и на этом всё. Но, что странно, он не хотел узнавать у отца о ней. Вагнер считал, что она была хуже несмышлёного зверя. Что заставляет животное бросить своего ребёнка?              Долгое время изучая различные формы жизни, Клейтон Вагнер пришёл к выводу, что только угроза жизни или смерть будут причиной покидания детёнышей. Его же мать просто отдала его отцу. Клейтон никогда бы не поверил в то, что она не знала, чем занимался доктор Торн. Обладатель такой огромной лаборатории не сможет её скрыть, как бы он этого ни желал. Было ли изменение в обращении связано с матерью или же с бесконечными экспериментами отца? Ответа на этот вопрос Клейтон Вагнер не находил.              – Потому что ты не был чистокровным человеком на момент обращения, – Лев нахмурился, словно задумываясь.              Вагнер поджал губы. Всё же дело в экспериментах. Он и правда уже давно не человек. Клейтон опустил голову и уставился на свои руки. По пять пальцев на каждой ладони, ровные ногти, светлая, немного грубая кожа. Внешне он так похож на обычного человека. Но и Лев похож. Но он оборотень. Клейтон теперь тоже может менять форму. Сделало ли это его оборотнем или он всё ещё остался человеком? Сложный вопрос. Вагнер и сам не понимал значения слова «человек». Если бы его спросили, он бы ответил, что человек – это память о нём. Тогда и оборотней, и вампиров, и мутантов, даже цветы можно назвать людьми. Клейтон понимал, что это разные виды, но между ними было одно сходство. Они существовали, пока о них помнили. Как только об одном отдельном забывали, он сразу исчезал. Так был ли тогда Клейтон и сам человеком? Он надеялся, что да. Хотя на самом деле это было не так уж и важно.              – Ты сегодня странно напряжённый, Клейтон, – Лев внимательно изучал взглядом юношу. Он видел, что тот будто порывался что-то сказать, но что? Клейтон отвёл взгляд. Давно его не называли по имени. В лаборатории было принято обращаться по фамилии, а к Торну ещё и с должностью «доктор». Так Клейтона называли господином или попросту Вагнером.              Глаза Вагнера, под которыми залегли тени от недосыпа, казалось, ещё сильнее ввалились в глазницы. Он и правда очень сильно устал от всего. Клейтон скрестил руки на груди и поджал губы. Он не хотел ни жаловаться, ни открывать Льву свои мысли. Он не считал себя несчастным. Как и не думал, что он был жертвой в данной ситуации. Вагнер полагал, что он просто глупец, который слишком много думает о посторонних вещах, которые в общем-то ему и не нужны.              – Всё нормально. Просто не привык ещё ко всему, – Вагнер поджал губы.              Он сдерживал дрожь в голосе. Он не понимал, почему в присутствии Льва ему хотелось не просто расслабиться, а рассказать обо всех своих переживаниях. Почему рядом с этим альфой он ощущал себя словно маленький ребёнок. Он ненавидел себя за эти чувства, которые никак не мог понять. А просить помочь интерпретировать их у кого-то из окружения было всё равно, что сказать: «Я стал слабее. Убейте меня». Нет, Клейтон Вагнер выживет. Обязательно.              Лев по-отечески мягко улыбнулся, и это причинило Вагнеру глухую боль.              – Это нормально, что тебе сложно. Но ты же не один, Вагнер. Я тут как раз, чтобы помочь тебе.              Клейтон сжал кулаки. Эта лживая доброта. Она отравляла его сердце подобно яду, заставляя надеяться, что в этом сумасшедшем мире есть хотя бы один взрослый, на которого он может положиться. Но Клейтон не мог. Роскошью для него являлось доверие кому-то, особенно Льву, который всегда был на стороне его отца. Вагнер кивнул, но ничего не ответил. Он один. И Лев ему не поможет.       

***

      Солнце, игриво разбрасывая лучики, заглянуло в большое окно замка. Стало заметно светлее. Солнечный свет упал на мягкий ковёр, и вплетённые между петель пёрышки стали переливаться всеми цветами радуги. Каждое из них когда-то кропотливо вплеталось эльфом. Перья считались редкими, ведь для того чтобы их сбросило существо, напоминающее грифона, эльфам нужно было добиться его расположения.              Замок стал оживать и наполняться новыми обитателями. На край ковра, прямо в лучик света, ступила серебристая волчья лапа, потом вторая. Волк шагнул в центр и сладко потянулся. Забитые мышцы ощутимо натянулись, и по телу прошла волна боли, которая заставила волка выгнуть спину и поспешно сесть. Он шумно выдохнул и сменил форму. Омега подошёл к окну и распахнул его. Полной грудью вдохнул воздух, в котором ещё отчётливо ощущались ночные прохладные нотки. Замок граничил с лесом, и ничто не могло помешать омеге вдыхать родной запах. Ветерок взъерошил светло-серые волосы, которые успели немного отрасти и стали сильнее завиваться на концах              Йон зажмурился, подставляя лицо под солнечный свет. Прямо под ним, примерно в трёх метрах, находился сад. После зимы он выглядел диким и совсем не ухоженным, словно его оторвали где-то на границе леса и присоединили к замку. Теперь же, благодаря стараниям Деймона и под чутким руководством любящего природу Йона, сад облагородили: убрали мусор, мёртвые деревья и кусты, тропки выложили крупным камнем, слуги высадили цветы. Йон стремился к тому, чтобы всё было настоящим и живым, поэтому в саду не было никаких украшений, кроме нескольких скамеек и небольшого деревянного навеса в стороне. Уже следующей весной лианы виноградника скроют непримечательное дерево под густым слоем стеблей. Теперь Йон мог прямо из комнаты любоваться природой.              За окном пели птицы, ветер шуршал листвой, где-то журчал ручей. В замке же в это время было тихо. Все слуги в последнюю неделю вели себя так, будто их в замке не было. И Йону такое поведение именно в данный период очень нравилось. Ему нужно отдохнуть от суеты и привести себя в порядок. Единственный, кого Йон желал видеть рядом с собой, – Деймон. Только омега подумал о партнере, как почувствовал руки на своей талии. Йон улыбнулся и откинул голову назад, прижимаясь затылком к груди мужчины.              – Ты закончил? – тихо спросил Йон, быстро повернувшись и обнимая альфу в ответ.              – Да, – кивнул Деймон. – Приятный запах, – вампир приблизился к лицу омеги и вдохнул.              Йон тихо рассмеялся. Конечно, поведение Деймона было немного непривычным, но оно объяснялось переменами в жизни. Деймон зажмурился и уткнулся лицом в макушку Йона. Ему тоже нравилось то, как слуги старались не попадаться на глаза хозяевам. Конечно, он же сам выбирал их. Многие были привезены из империи, прямо из замка Дракулы и Влада. Деймон хотел, чтобы их окружали только те, кто действительно знали свое дело, имели родословную, в которой люди веками служили роду Цепеш. Подобное давало гарантию, что слуги будут преданы. Конечно, желающих ехать из империи в глушь было немного, но для Деймона и Йона оказалось вполне достаточным. Таким образом, было нанято тринадцать человек: повар с двумя помощниками, два садовника, дворецкий, четыре горничных, две прачки и камергер. Замок был небольшим, да и паре не требовалось очень много. Два помощника повара были наполовину оборотнями, наполовину людьми. Они могли менять форму, но ненадолго. Именно они добывали мясо в окрестностях замка. Йон тоже часто охотился и нередко отдавал добычу на кухню. Поэтому нужды в заказе еды извне как таковой не было. Каждый в замке функционировал так, чтобы это было максимально эффективно. Одно время Йону было сложно привыкнуть к тому, что ему помогают одеваться, принимать ванну, да и за домом ухаживают, но вскоре он смирился с происходящим.              – Я подготовил тебе подарок, – прошептал Деймон. Он прижался губами к виску Йона, оставляя легкий поцелуй.              Йон заулыбался шире и ласково потерся щекой о грудь мужчины.              – Весь готов и в предвкушении.              Деймон поставил перед Йоном коробку, перевязанную лентой. Он часто дарил омеге подарки таким образом, и тот уже привык.              – Загляни внутрь, я думаю, тебе понравится.              Йон прикоснулся к ленте, которой был перевязан подарок, ощущая приятную мягкость подушечками пальцев. За последнюю неделю омега получил много подобных подарков, адресованных лично ему. Каждый подарок сопровождался запиской, наполненной теплыми словами и искренними пожеланиями. Это было особенное время для омеги, когда он чувствовал себя любимым и ценным. Он аккуратно развязал ленту, обнажая содержимое подарка.              Там было два очаровательных костюма. Оба были выполнены из вельвета и имели белый цвет. Ручки, ножки, капюшон и пуговички были красными. Помимо детских костюмчиков, внутри лежала рубаха и маленькая открытка. На одной стороне плотной бумаги красками было нарисовано море, а на другой – короткое, но милое пожелание: «Здоровья и счастья». Деймон прикладывал подобные открыточки ко всем подаркам. Рубаха была льняной, белой, с узорами, вышитыми красными и серебряными нитями, а на груди добавили мелкие красные камушки, изображающие розы. Йон уже знал, что подобную работу следовало заказывать заранее. Ему также было известно, что Деймону очень нравилось тратить деньги на подарки своему омеге. Впрочем, он не останавливал альфу. Деймон уже не раз объяснял, что денег у их рода более чем достаточно, и даже то, что они сейчас являлись, по сути, боковой ветвью, никак не ограничивало их в расходах.              – Это тебе и сыновьям, – мурлыкнул альфа. – Тебе нравится?              Йон завороженно прикоснулся сначала к детским костюмам, а после – к рубашке.              – Очень! Ты нас балуешь, – Йон аккуратно сложил вещи и крепко обнял Деймона. – Спасибо, Дей. Я очень рад… – омега не договорил, замер и настороженно прислушался.              – Что такое? – Деймон выгнул брови, обеспокоенно вглядываясь в лицо любимого.              Йон качнул головой и кивнул на дверь. На пальцах он показательно посчитал до трех.              – Сейчас услышишь. Только омега это произнес, как Деймон услышал негромкий скулеж, а сразу за ним – прерывистый детский плач. Деймон усмехнулся и кивнул.              – Видимо, нам пора.