Горный перевал

      – Помогите...              Белый волк едва держался на дрожащих, тонких лапах, словно каждое движение давалось ему с трудом. Ётта, по округлившемуся животу и еле уловимому, но знакомому запаху, сразу понял — омега скоро родит. Это сразу вызвало в его сердце воспоминание о Хоре — родном брате, которого он слишком часто вспоминал в последнее время. Волна сочувствия, тёплая и обжигающая, накрыла его с головой, словно в этот миг он видел перед собой не чужака, а друга. Белоснежная шерсть незнакомца лишь усиливала сходство, отчего в груди сдавило особенно сильно, побуждая к действию: медленно и глубоко вздохнув, альфа сделал осторожный, короткий шаг к незнакомцу, словно боялся спугнуть.              – Всё хорошо, успокойся. Мы не тронем тебя. Мы здесь, чтобы помочь, — проговорил Ётта мягко, но решительно, словно уговаривал испуганного зверя выйти из норы.              Белый волк тихо заскулил, протяжно, будто в его душе боролись страх и надежда. Он явно боялся их, но в глазах блеснул слабый огонёк доверия — быть может, отчаянного, но всё же настоящего. Мятежно повозившись на месте, вжав уши и подрагивая плечами, он всё же сделал шаг вперёд. В какой-то момент лапа предательски подогнулась, и омега споткнулся, теряя равновесие.              Ётта рефлекторно, стремительно сменил форму и подхватил падающего волка. Его руки были сильными и надёжными, сдержанными, как крепкие стены в непогоду — они держали уверенно, но не причиняли ни малейшего вреда. Белый омега задрожал, но уже не от страха, а от напряжения, сменившегося облегчением, сквозь которое прорывалась истеричная, сдавленная слабость.              Омега вместе с Ремом осторожно опустили на землю котомки с мясом, шагнули ближе, не сводя глаз с незнакомца. Но стоило им приблизиться, как их ноздри болезненно вздрогнули — от волка исходил странный, резкий запах. Что-то в нём напоминало горькие, терпкие травы Ицхи, те, что растут в расщелинах опасных скал. Неожиданная смесь пронзала обоняние, словно предупреждение.              Рем, как всегда, сохранял сдержанность. Он остановился в нескольких шагах от незнакомца, внимательно изучая его с прищуром, словно пытался понять, откуда он и что за история скрыта за его глазами. Омега сидел, плотно поджав под себя хвост, а его взгляд был огромным, стеклянным. Белая шерсть на лапах была перемазана грязью и чем-то напоминающим потемневшую засохшую кровь, что вызывало тревогу даже у спокойного Рема.              Омега, настороженно обогнув белого волка по дуге, остановился сбоку — ближе к правому плечу.              – Кто ты такой? — резко, с ноткой подозрения в голосе, бросил бета. Его голос был глухим, сдержанным, но от этого только пугающим, как рычание в темноте. Слова повисли в воздухе, словно ударили по нежной оболочке тревоги, окутывавшей волка.              Белый омега вздрогнул всем телом, как будто слова могли ударить, и тут же попытался отползти назад, но большой живот мешал даже пошевелиться. Скуля мелко и жалобно, он вжимался в холодную землю, словно ища в ней защиты от опасности, которую не мог осмыслить.              Омега нахмурился. Запах горечи, исходящий от белого волка, становился всё сильнее и царапал его ноздри. Он чувствовал нечто большее, чем просто травы — что-то чуждое, тревожное, будто пришлое из другого мира. Инстинкты внутри него взывали, даже вопили о настороженности, словно шёпот предков в затылке.              – Омега... — мягко, с упрёком произнёс Ётта, бросив короткий взгляд на бету. Затем он снова обратился к испуганному волку, в голосе его звучала снисходительность. – Он тебя не тронет, не бойся.              Рука Ётты очень осторожно коснулась загривка волка, пальцы двигались медленно и успокаивающе, словно утешали испуганного детёныша. Альфа ощущал, как важно сейчас не пугать и допрашивать, а наоборот — дать ощущение безопасности и принятия. Вопросов было много, но время для них ещё не пришло — сейчас нужно было лишь узнать имя и отвести волка туда, где тепло и спокойно.              – Н-Ниррок... — выдохнул волк слабо, словно даже это короткое слово отнимало у него последние силы. – Меня з-зовут Ниррок...              Ётта кивнул, на губах его появилась мягкая, поддерживающая улыбка. – Я Ётта, багрового зовут Омега, а помладше — Рем. Мы из Стаи Скалистых Гор, — представился он, продолжая заверительно. – Пойдёшь в наш лагерь? Там безопасно, есть еда, и вожак у нас справедливый — не прогонит беременного омегу.       Ниррок вначале отрицательно затряс головой, его тело била мелкая дрожь, словно он не мог выбраться из ледяной воды. Глаза метались, полные паники, будто волк боролся с внутренним запретом. Но наконец — сдавшийся и уставший, похожий на беглеца — он слабо прошептал:              – Д-да...              Ётта напряжённо, но не без облегчения выдохнул и медленно поднялся на ноги. Поправив за плечами четыре тяжёлые сумки, он пробормотал: «Прошу прощения», а затем внезапно, но бережно, подхватил волка на руки. Несмотря на очевидную тяжесть оборотня, альфа даже не думал его отпускать, и в его жестах было больше заботы, нежели проявления силы.              Багровый бета раздражённо цыкнул сквозь зубы. Сам факт приведения чужака в лагерь уже вызывал у него тревогу, но ещё сильнее его возмущало то, что этого омегу… понесут на руках. В его глазах это было неприемлемо — оборотни, особенно взрослые, не должны позволять себе подобной слабости. Даже на грани жизни и смерти волк обязан держаться гордо, а не унижаться подобным образом.              Ниррок не сказал ни слова, только тихо проскулил. Омега понимал, что тот был истощён и, скорее всего, находился на грани родов, но даже с этим пониманием в нём нарастало чувство — белый волк казался ему слабым, чересчур безвольным. И это вызывало отторжение.              «И что он будет с ним делать?» — мысль вихрем пронеслась в голове беты, и в ней сквозили раздражение, недоверие, почти агрессия, с которой он смотрел на Ниррока.       Бета пренебрежительно сплюнул на землю и резко повернулся к Рему. Раз уж господин Ётта нашёл себе дела, он счёл, что вправе распоряжаться Ремом.              – Рем, возьми ещё одну котомку. Мясо — ценный ресурс, – с нажимом бросил он, пододвигая сумку подростку и тут же хватая свою.              Ради эксперимента Омега решил нести ещё одну ношу в зубах. Он знал, что хотел бы взять больше, но его тело имело пределы — и он это прекрасно осознавал. Внутренне он кипел от раздражения, но сдерживался — пока.       Ниррок будто ощутил себя в безопасности, прижатый к сильным рукам Ётты – который не давил, был мягок, подмечал мелочи и проявлял заботу. И взгляд белого волка тоже стал чуть мягче, дыхание выровнялось, и было видно — он начал доверять. В глазах омеги отражалась не только усталость, но и благодарность — та, что возникает, когда после долгих страданий появляется шанс на спасение. Ётта казался ему не просто альфой, а чем-то большим — тихой, тёплой опорой.              Альфа, тем временем, внимательно изучал омегу, что расслабился в его руках. Худой, измождённый, словно ветром выдутый — первое, что пришло Ётте в голову. Он явно не случайно оказался здесь — скорее всего, плутал по скалам не один день. И лишь чудом не упал, не сорвался, не встретил кого похуже.       Багровые в целом были терпимы, но с одиночками, даже если беременными, могли обойтись жестоко. Ётта знал от знакомых случаи, когда даже беременных омег рвали на части — без суда и объяснений. Нирроку повезло. Очень повезло. Следы недоедания были видны невооружённым глазом: тонкие лапы, выступающие рёбра, углублённая линия позвоночника.              Ётта тяжело вздохнул. Он уже знал, что первое, что нужно сделать — это накормить Ниррока и отвести к Ицхе. Врачеватель подскажет, как подлатать его и какие травы подойдут беременному омеге. Медленно и осторожно ступая по каменистой тропе, Ётта время от времени бросал взгляд на уставшего волка — тот всё ещё напоминал Хора до невозможности, что не могло не оставить следа в отношении к нему.              Ётта невольно задумался, что скажет Хор, когда увидит у брата в руках чужого, беременного омегу. Разозлится ли? Или, наоборот, поймёт и примет? Ётта метнул взгляд на идущего позади Омегу — багрового, что явно был раздражён Нирроком, но причину этого Ётта уловить не мог. «Почему? Разве не естественно помогать нуждающимся?» — мелькнуло у него в мыслях.              Запах Ниррока и правда был странным: в нём таился тонкий аромат лекарственных трав, смешанный с чем-то чужеродным — резким, словно металлический привкус в воздухе перед грозой, хотя сравнение было очень спорным. Ётта нахмурился, принюхался несколько раз — и с каждым вдохом убеждался: за этим запахом скрыт кто-то другой. Собственный аромат волка будто исчез под этой маской, что само по себе было подозрительно.              Он не чувствовал личный запах Ниррока — и это вызывало беспокойство. Бывали случаи, когда чужой запах прилипал к шерсти, скрывая истинное. Ётта морщился, втягивая воздух, но ничего не менялось. В его голове нарастал вопрос без ответа: что случилось с этим волком?              Отсутствие ответа ли или что ещё, но это нечто заставило тяжёлый вздох покинуть грудь Ётты, но Ниррок не реагировал на это. Он был слишком измотан, чтобы замечать что-то столь незначительное. В его теле чувствовалась усталость, не только физическая — глубокая, выжженная изнутри. Он задремал прямо на руках Ётты, положившись на силу и тепло альфы, будто на последнюю опору во всём мире.              Рем с Омегой тем временем несли провизию и постепенно отставали от альфы. Даже несмотря на тяжесть сумок, Ётта двигался быстрее — спокойным, уверенным шагом, неся Ниррока, словно тот ничего не весил. Каждое движение выдавало в нём привычку к ответственности — к тому, чтобы защищать, а не сомневаться.       Всю дорогу до лагеря Рему приходилось слушать негромкое, но упрямое ворчание Омеги. Он не мог говорить вслух внятно — пасть была занята ношей, но это, возможно, было даже к лучшему. Тот поток возмущения, что бурлил в нём, подросток мог бы и не выдержать.              Сам Омега не понимал, что именно так раздражало его в Нирроке. Он чувствовал нутром — что-то в нём не так. Он ведь мог бы сказать, кто он, откуда и почему один, но он не сказал. А это уже тревожный знак. И обычно Ётта такие вещи не игнорировал. Но теперь он несёт незнакомца без единого ответа — как покорного коня с чёрт знает какой начинкой и намерениями, скрытыми за фасадом безвредности.       Омега фыркнул, переступая с лапы на лапу, и мысленно буркнул: «Ётта несёт домой гниющую с хвоста крысу, пока та ещё не начала пахнуть».

***

      Солнце клонилось к закату. В лагере оборотней царило тихое умиротворение, нарушаемое лишь весёлым гомоном, доносившимся из одного из домов, где собралась небольшая компания. Внутри пахло свежеприготовленным мясом и душистым травяным чаем. В центре, в глубокой нише, тихо потрескивал костерок, над которым на длинной, выгнутой кости был подвешен сосуд. В нём томилась новая порция ароматного напитка, от которого шёл мягкий пар, лаская ноздри.              В домике расположились четверо омег и один бета. Они сидели на мягких шкурах вокруг невысокого столика. Чёрный омега с более светлым подпалом и тёплыми янтарными глазами лежал на боку. Его длинные, заострённые уши едва заметно подрагивали, а вытянутая, узкая мордочка была растянута в умиротворённой улыбке. Айсперо время от времени проводил языком по округлому животу, словно успокаивая и себя, и малышей внутри.              Рядом с ним, аккуратно сложив лапы, лежал рыжий Кирия — тоже в волчьем облике. Беременные омеги на поздних сроках предпочитали именно эту форму: так было и безопаснее, и удобнее.              — Уже не терпится? — Хор удобно устроился на небольшой шкуре на полу, положив голову на колени Ромы. Он привычно перебирал длинные, белые волосы омеги, с которым дружил.              Сегодня Рома был странно тих. Мысли его, казалось, витали где-то далеко. Он выглядел рассеянным, почти мечтательным, и редко вступал в разговор, даже скорее машинально, чем увлечённо перебирая пряди.       Кирия тихо рассмеялся и облизнул аккуратную мочку носа с едва заметным розоватым оттенком. Потом привстал и перевернулся на другой бок, устраиваясь удобнее.              — Очень жду, — с улыбкой признался он. — Думаю, я буду первым. Иногда кажется, что схватки вот-вот начнутся. Но в целом – всё хорошо. — Омега подмигнул Айсперо, обнажил клыки в подобии улыбки, запрокинул голову и прижал к ней уши.              — А я никуда не спешу, — мягко с улыбкой ответил Айсперо, наблюдая за его игривостью. — Жаль только, что придётся рожать в холодный сезон.              Кирия коротко ухнул и серьёзно кивнул. Прошлой зимой оба омеги потеряли своих щенят при сходе лавины. А вскоре после этого он лишился и своего хио. С тех пор в его глазах поселилась глубокая тоска — такая, словно он потерял часть себя. Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Судьба словно испытывала его на прочность: потеря щенят, тяжёлая травма Актала, лишившая того чувствительности ниже пояса, трагическая смерть Лия…              Омега опустил взгляд на свой живот. Эти щенки — его последний шанс. Они дали ему смысл жить и двигаться дальше. Он даже представить не мог, какой удар выпал на долю Гюна. Если Кирия ещё как-то сумел справиться с собой, то его соцу стал ещё более замкнутым. Шерсть потускнела, взгляд потух и стал безжизненным. Почти каждый день Гюн приходил на могилу Лия, словно надеясь встретить его тень. И если бы не Мон с Дильтом, он, возможно, давно бы наложил на себя лапы.              Конечно, Кирия не оставлял соцу и при любой возможности был рядом. Но он знал: рана в сердце Гюна всё ещё свежа. Тот не забыл, не забудет и не отпустит. Мон и Дильт росли вместе со щенятами Хора и давно воспринимали его как хио. Гюн не возражал, а Кирия не вмешивался. Хор был надёжным волком, заботливым омегой, настоящей опорой. Неудивительно, что Гюн решил дать щенкам шанс прожить жизнь счастливо, уберечь их от ран, которые когда-то изуродовали его самого.       Айсперо тоже видел в будущих малышах новый смысл и ждал их с нетерпением.              — Есть хочется, — протянул Айсперо, широко зевая. Поднявшись, он взял со стола миску с горячим бульоном, от которого тут же пошёл ароматный пар.              — У тебя прямо зверский аппетит, — хихикнул Кирия. В тот же момент у него самого громко заурчало в животе.              — Вам нужно есть не только за себя.              С другого бока от Айсперо сидела Луна — в своей двуногой форме. На вид ей было около тридцати. Длинные белые волосы были собраны в высокий хвост, открывая строгий овал лица. Её глаза — серовато-жёлтые, с вертикальными зрачками — сверкали холодной мудростью. Прямой, будто выточенный из кости нос и чёткие, острые черты лица лишали её облика мягкости. В Луне ощущалась сила — сдержанная, но готовая вырваться наружу в любой момент.              Хотя она была бетой, по рангу в стае её приравняли к омегам, и потому она имела полное право находиться рядом с ними. Луна стала одной из первых, кто присоединился к стае Киони, и имела собственный вес перед вожаком. Никто, кроме него, не знал её истории.              — Держи, Кирия. Не вставай. — Тихо сказала Луна, протягивая ему большую плошку и стакан с горячим травяным чаем, от которого тянулся тонкий, сладковато-горький пар.              — Ицха ещё не говорил, сколько их примерно? — вдруг оживился Рома.              Его взгляд невольно скользнул по округлившемуся животу Айсперо, затем — Кирии. Мысль, пронзившая его, была тёплой и чуть щемящей: каково это — носить под сердцем щенят от любимого альфы, а потом растить их вместе, наблюдая, как они делают первые шаги, как открывают глаза…              Он помнил, как на его глазах взрослели Омега, Скалло и Рем, как становились старше дети Хора. Он радовался за них, но чужие щенки оставались чужими. В юности он и не мечтал о своих — казалось, родитель из него выйдет никудышный. Но теперь, когда в его жизни появился тот, кого он любил… В груди разливалось тихое, почти робкое желание: иметь собственных малышей.              И всё же он знал — не всякие отношения заканчиваются семьёй. Достаточно было взглянуть на Цолена: когда-то у него с Киони что-то было, но всё рухнуло. Теперь Цолен по-прежнему бросал на вожака тоскливые взгляды, но в ответ не получал ни капли взаимности.              Рома хмуро тряхнул головой, будто стряхивая с себя липкие мысли. Снова Киони… всегда этот Киони.              Хор, наблюдая за тем, как меняется выражение лица юноши, едва заметно улыбнулся. Рома, по своей юношеской прямоте, умел плохо скрывать эмоции. Да и зачем? Большинство омег уже давно замечали его очевидный интерес к Киони.              — Он сказал, что около пяти, — радостно, почти с гордостью сообщил Кирия. — Хочу назвать самого младшего в честь хио.              Его взгляд потеплел, но в нём проступила и грусть. Смерть Лия коснулась всех в стае, и каждый тосковал по-своему. Луна заметно оживилась, в её голосе проскользнула тревога:              — Кирия, ты же знаешь… не стоит называть щенят в честь погибших родственников…              Кирия отрицательно мотнул головой.              — Я и не собирался. Имя будет лишь похоже — Лау. Актал полностью поддержал моё решение. — Он мягко улыбнулся, и бета облегчённо выдохнула.              — А тебе, Айсперо, что говорят? — тут же перевела тему Луна.              Айсперо взмахнул чёрным хвостом и опустил голову на сложенные лапы.              — Около трёх. Точно не больше пяти, — вздохнул он. — Я так волнуюсь… и жду их рождения. Тем более, мы с Кирией должны родить почти в одно время, если верить Ицхе.              Луна довольно хмыкнула. Она обожала щенят, но как бета не могла иметь их сама.              — Как хорошо, что мы теперь живём на источниках, — заметил Хор с мягкой улыбкой. — Здесь и тепло, и безопасно. Малыши не простынут и не исчезнут в метель.              — Но прокормить столько ртов в холодную пору будет непросто, — весомо сказал Кирия. Он любил своих ещё не рождённых малышей, но трезво смотрел на вещи.       Луна махнула рукой, и в её глазах заискрились смешинки.              — На то Ётта и работает каждый день без отдыха, гоняя альф на охоту. Представьте, вчера утром Маллой всё ворчал, что Ётта заездил их, как репейник. Неблагодарный! А чем мы будем питаться в холода, если сейчас никто не пошевелится? — в голосе Луны мелькнуло искреннее возмущение.              Ётта пользовался особым уважением в стае, особенно среди старших волков. Все видели, сколько сил он вкладывает в её жизнь и процветание. Он был из тех, кто не только отдаёт приказы, но и сам берётся за любую работу, будь то охота, ремонт жилищ или уход за щенками. Неудивительно, что молодой альфа снискал почтение и доверие.              — Иногда мне кажется, что Ётта вообще не спит, — озадаченно заметил Хор. — Он успевает управлять лагерем, заниматься с Ремом и ещё моих малышей на лапах носить.              Кирия тихо рассмеялся.              — Ах, только сегодня видел, как Ётта уводил из лагеря Рема и Омегу. Кажется, нашего багрового бету Киони наказал за очередную драку с Маллым.              Имя вожака вспыхнуло в сознании Ромы, и он мгновенно залился краской. В памяти всплыл недавний поцелуй — короткий, но обжигающий, — и внутри всё сладко сжалось от непонятного, щекочущего чувства. Сердце забилось быстрее, гулко отдаваясь в висках.              — Точно, я как раз тогда выходил из дома, — подхватил Айсперо. — Драка была знатная. Киони в этот раз не церемонился — потрепал обоих. — Чёрный омега пошевелил ушами и, для вида, клацнул клыками, словно демонстрируя, как это было.              Кирия покачал головой. Самой драки он не видел — лишь её окончание. Но знал: в таких потасовках редко бывает один виноватый. Что Омега, что Маллой — оба стоили друг друга. Маллой, вечно задирающий нос и смотрящий на всех свысока, и вспыльчивый Омега с его упрямством и комплексом «альфы». Искры между ними летали уже давно, и Кирия лишь удивлялся, как они до сих пор не перегрызли друг другу глотки. Обычно их вовремя разнимали — и, конечно, к лучшему.              — Луна, ты же главная бета, — заметил он. — Можешь усмирить Омегу? Он ещё молод, его можно перевоспитать.              Бета тяжело вздохнула и покачала головой.              — У меня нет над ним власти. Он, конечно, не рычит на меня, но и не слушается. Его единственный авторитет — Киони. Омега уже не щенок, и найти нужные рычаги, чтобы его заинтересовать… довольно сложно.              — Хор имеет, — с лукавым прищуром подмигнул Айсперо белому омеге. — Может, твоё сердце растает в этом сезоне? Омега ведь старается.              Хор закатил глаза и фыркнул. В каком-то смысле он любил Омегу, но скорее как младшего брата… возможно, даже как сына. Не больше.              — Старается, это правда, — признал он. — Но первая любовь всегда жестока. Ему придётся смириться с тем, что я вряд ли отвечу на его чувства.              Все прекрасно понимали правоту Хора. Любого волка сложно заставить быть рядом с тем, к кому он не испытывает чувств. В стае каждый хоть раз обжигался о безответную симпатию: для одних это становилось почти невыносимой болью, других лишь слегка царапало по душе. У многих в юности был свой такой период — горький, но поучительный. И если Хор считает, что не сможет ответить на чувства Омеги, тому остаётся лишь два пути: сдаться или продолжать упорно добиваться расположения белого волка.              — И верно, тебе сейчас не до любовных игр, — согласился Кирия, чуть смягчив голос. — Твои малыши так быстро растут… и такие красавчики. А как Мон и Дильт?              Дети Гюна и погибшего Лия были Кирии родными младшими братьями. Иногда он навещал малышей, приносил им горстки спелых ягод или соты с мёдом. Щенки обожали рыжего омегу, хоть и не знали, что их хио был другим. Им представили Кирию как старшего брата — и они приняли это без лишних вопросов. Впрочем, и остальные дети Хора вскоре стали повторять за Моном и Дильтом. Чтобы не путать малышей, взрослые решили, что пусть все они считают своим соцу Гюна, а Кирию — братом. По сути, Гюн согласился стать отцом всем щенятам Хора, и об этом знала вся стая.              — Они быстро догоняют братьев, — с гордой улыбкой сказал Хор. — Дильт уже окреп и не уступает в силе остальным, а Мон… тот явно вырастет красавцем, каких ещё поискать.              Айсперо одним глотком допил чай, издал довольный выдох и негромко рассмеялся:              — Не переживай, Хор. У нас в стае полно свободных альф. Да и рано или поздно Кёя появится. Думаю, он тебе понравился бы. Конечно, немного… эксцентричный, но зато какой умница!              Луна не удержалась и рассмеялась.              — Омег нам и правда не хватает, — вздохнул Кирия. — Было бы неплохо, свались нам на голову какой-нибудь молодой омега… а лучше три. Это помогло бы стае в будущем.              Луна тихо фыркнула, явно развеселённая его словами.              — Будь всё так просто, проблем было бы куда меньше, — бета легко закинула волосы назад. — Но у нас есть ещё Хор, Цолен и Рома… глядишь, тоже скоро обзаведутся парой. Верно, Рома?              Она лукаво улыбнулась омеге, и щёки того мгновенно вспыхнули алым. Рома опустил взгляд и пробормотал что-то невнятное.              — Поаккуратнее с желаниями, — усмехнулся Айсперо. — Что-то мне подсказывает, что один из названных омег уже занят.              Рома почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Занят? Кем? Он лихорадочно перебирал в памяти недавние дни: обрывки фраз, случайные прикосновения, мимолётные взгляды… Ничего! Абсолютно ничего, что могло бы намекнуть на его «занятость».       Луна чуть склонила голову набок, в её глазах вспыхнуло любопытство. Она будто приготовилась стать свидетелем истории, которая только начиналась. Мимолётно скосила взгляд на Рому — уж не его ли имел в виду Айсперо?              Кирия постучал рыжим хвостом по полу и слегка прижал уши.              — Я пока не тороплю, — шикнул он в сторону Айсперо, но, видя, что тот уже раззадорил всех, продолжил: — Мой Скалло…       Но договорить он не успел — его перебил низкий мужской голос альфы, заглянувшего внутрь.              — Луна, ты тут?              Это был Ваул. Его песочно-рыжие волосы были коротко подстрижены, а мочка левого уха разорвана, словно память о давней схватке. Высокий, коренастый, с тёплой смуглой кожей и тяжёлым квадратным подбородком, он обладал той суровой внешностью, что приковывает взгляд. Тёмно-карие глаза казались почти чёрными и смотрели прямо, без тени колебания.       Мужчина быстро окинул взглядом всех омег, но его губы тронула жёсткая, чуть хищная улыбка, когда он остановился на бете. Щёки Луны тут же окрасились в тёплый румянец.              — Д-да, — ответила она, и голос её слегка осип — от волнения, но явно не от страха.              Ваул был ей симпатичен — и чувство, казалось, было взаимным. В стае давно замечали между ними это притяжение и тихо радовались за Луну. Беты редко находили пару среди альф или омег. Их бесплодие становилось камнем преткновения: не каждый готов был отказаться от потомства. Но такие союзы всё же случались, пусть и нечасто.              — Не хочешь прогуляться, Луна? — Ваул почесал затылок, чуть опустив глаза. — Тут недалеко… я мимо проходил и увидел одно местечко.              Даже его крупная фигура не скрывала лёгкой неловкости — всё-таки приглашать бету на прогулку под десятком внимательных взглядов омег было испытанием и для альфы.              Луна прикусила губу, пряча улыбку. Она прекрасно знала, что Ваул случайно проходил мимо уже третий день подряд — и каждый раз случайно находил какое-то новое местечко. В её глазах промелькнуло что-то, чего альфа, пожалуй, так и не смог бы сразу прочесть: то ли интерес, то ли лёгкое сомнение. Луна всегда была осторожна в решениях, особенно когда дело касалось отношений. Причиной тому была история её юности — и именно она привела бету в стаю Киони. К тому же, у бет-самок шанс забеременеть был невелик, а у Луны он и вовсе отсутствовал.              Омеги тихо рассмеялись, наблюдая за ними. Луна понимала: она вольна в любой момент уйти, и никто не станет её удерживать: Кирия, Айсперо, Хор и Рома искренне желали ей счастья — и оно вполне могло оказаться в лапах одного из альф.              Ваул был одним из самых крепких в стае: сильный, добрый и, несомненно, влюблённый в неё. Лучший дозорный — он мог стоять неподвижно часами, а его зоркий взгляд замечал даже то, что для других ускользало.              — Пойдём, — кивнула Луна.              Ваул довольно улыбнулся, и его суровый взгляд смягчился, потеплел. Он первым вышел из домика. Луна уже подняла ногу, чтобы переступить порог, когда за спиной раздался голос Хора:              — Удачи! Без сердца Ваула не возвращайся!              Жар залил щёки Луны. Под тихие, ласковые смешки омег она вышла к Ваулу. Альфа уже ждал её в волчьей форме: светло-рыжая плотная шерсть была чуть взъерошена, уши прижаты к голове. Он переминался с лапы на лапу, а морда приобрела озадаченно-просящее выражение — отдалённо напоминая потерянного щенка. Луна невольно улыбнулась.              Она перекинулась следом. Светло-жёлтые глаза беты встретились с внимательными, почти тёплыми карими глазами альфы. Луна осторожно лизнула белую шерсть на своём плече — больше в жесте застенчивости, чем по необходимости её пригладить.              Не говоря ни слова, волки вместе двинулись прочь из лагеря. Ваул бежал чуть впереди, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что она рядом. Он был крупным, сильным альфой, а Луна на его фоне казалась особенно хрупкой и низкой. Среди омег она бы выглядела внушительно, но рядом с ним — почти миниатюрной. Разница в длине шага была заметна, и Ваул нарочно сбавлял темп, чтобы волчица не отставала.              Покинув лагерь, они прошли вперёд, затем свернули влево, обходя по кругу часть территории источников. Дальше путь вёл в горы, но идти пришлось недолго.              Вскоре Ваул и правда вывел Луну на небольшой уступ. Внизу раскидывались горные склоны, вдали мерцала серебристая лента реки, а за ней темнели зелёные леса. Даже здесь, у самой вершины, в воздухе сладко витал аромат трав и цветов.       Альфа принял человеческий облик. Недалеко от края уступа лежало толстое, крепкое бревно — явно притащенное сюда заранее. Ваул сел и, обернувшись к Луне, негромко позвал:              — Иди сюда. Здесь открывается просто чудесный вид.              Луна сменила форму и покорно опустилась рядом с альфой. Сердце колотилось, словно готово было выпрыгнуть из груди.       Она чувствовала себя неловко в этой близости. Тепло Ваула ощущалось даже сквозь ткань одежды, будто он излучал его откуда-то изнутри. Луна пыталась смотреть вдаль — на величественные горы, реку, блеск солнца на рябой глади, — но взгляд то и дело предательски возвращался к нему. Его профиль, чёткий и волевой, казался высеченным из камня.              — Красиво, правда? — тихо спросил Ваул, не отрывая взгляда от горизонта.              Луна кивнула, но слова застряли в горле. Внутри всё сжалось, в животе тревожно порхали бабочки, словно в преддверии весны. Щёки снова залились жаром, и она отвернулась, надеясь скрыть смущение.              Такое волнение было для неё непривычным. Да, Ваул ей нравился — как альфа, как мужчина, — но она никак не могла понять: что он видит в ней? Она ведь бета, и это звучало для неё, как приговор.              Солнечные лучи играли в его рыжих волосах, когда он вдруг сократил расстояние между ними. Их взгляды встретились, и Луна утонула в глубине его карих глаз. В них бушевал целый океан — надежда, страх, нежность и… любовь. Она почувствовала это каждой клеточкой, поняла без слов. Сердце гулко и неравномерно отбивало тревожный ритм.              — Луна, я люблю тебя, — произнёс он почти шёпотом, и эти слова набатом разлились в её душе.              Она отвела взгляд, лишь на мгновение, чтобы собрать мысли, а потом снова встретила его глаза. Внутри всё разрывалось между двумя силами: безумным желанием ответить и таким же сильным страхом. Страхом потерять это хрупкое счастье, разрушить то, что только начало расцветать.              Со стороны Луна могла показаться настоящей счастливицей. У неё был приёмный сын, Рем, которого она любила больше жизни. И вот мужчина, к которому она питала сильные чувства, признался ей в любви. Казалось бы, всё идеально. Но в глубине её души жила одна тёмная тень, отравлявшая радость. Луна была бетой — а значит, никогда не сможет подарить Ваулу собственных детей. Эта мысль жгла изнутри, заставляя сомневаться, есть ли у них общее будущее.              Она молчала, и это молчание давило на Ваула сильнее любого отказа. Он видел в её глазах смятение, внутреннюю борьбу. Ему хотелось стереть эти сомнения, разогнать страх, который лёг тенью на её лицо. Но он понимал — словами здесь не поможешь. Это нужно доказать поступками.              «Дети…» — пронеслось в голове Луны. Это слово звучало, как приговор. Она знала, что для альфы продолжение рода — не просто желание, а часть природы. И она, бета, не могла этого дать. Неужели её неспособность стать матерью перечеркнёт все чувства? Неужели это станет непреодолимой стеной между ними?       Она вспомнила Рема. Её Рема. Маленького мальчика, которого она впустила в сердце и любила без остатка. Он был её сыном — не по крови, но по духу. И разве этого недостаточно? Разве любовь не важнее биологической связи?       Но сомнения не отступали. Луна видела, как другие альфы гордятся своими наследниками, как передают им свой опыт, знания и силу. Сможет ли Ваул отказаться от этой мечты? Сможет ли он принять только Рема — и никого больше? Будет ли этого достаточно?              Ваул, чувствуя её колебания, не стал торопить. Он знал: этот разговор серьёзен, и на него нужно время. Поэтому просто ждал рядом, готовый выслушать её страхи и сомнения до последнего слова.              Наконец Луна глубоко вдохнула, будто набираясь храбрости, и заговорила:              — Ваул… ты знаешь, что я бета. Знаешь, что никогда не смогу подарить тебе детей. Это… это не станет для тебя проблемой?              В её голосе смешались боль и надежда, и сердце Ваула болезненно сжалось. Он взял её руки в свои ладони, крепко, но бережно, и посмотрел прямо в глаза.              — Луна, послушай. Я люблю тебя. Не твою способность рожать, а тебя — целиком. Твою доброту, твою заботу, твою силу. Рем для меня уже сын. Я люблю его, как родного, и, если ты станешь моей парой, он станет моим наследником. Мне не нужны другие дети, если у меня есть ты и он.              Его слова звучали просто, но в них было столько уверенности и тепла, что тяжёлый груз в душе Луны начал медленно таять. В его взгляде она видела не только любовь, но и решимость — ту, что не поддаётся времени и обстоятельствам. Он принимал её целиком, со всеми особенностями, безоговорочно.       И всё же где-то в глубине оставалась тень страха. Жизнь непредсказуема. Могло ли всё измениться со временем? Она не знала. Но сейчас… сейчас она верила ему. Верила в каждое слово.              — Я… не знаю, что сказать, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.              Ваул мягко провёл пальцами по её щеке, стирая солёные капли, и улыбнулся:              — Скажи то, что чувствуешь. То, что хочешь.              Луна встретила его взгляд, и в её глазах зажглось солнце. Страхи рассеялись, словно туман под тёплым ветром. Осталось только одно чувство — любовь.              — Я тоже тебя люблю, Ваул, — сказала она тихо, почти шёпотом, но в этих словах звучала вся её душа.              Ваул притянул её ближе и поцеловал. В этом поцелуе было всё: любовь, страсть, нежность и надежда на будущее. Будущее, которое они создадут вместе, несмотря ни на что. Будущее, где Рем станет их сыном, а их любовь — самым ценным сокровищем.

***

      Тёплый ветер, словно ласковая ладонь, скользнул по густой шерсти Ромы. Волк прикрыл небесно-голубые глаза и с наслаждением вдохнул полной грудью. Как же хорош был этот день! Совсем недавно он распрощался с друзьями и, не удержавшись, свернул с привычной тропы к горячим источникам.              Айсперо недавно рассказывал, что беты расчищали территорию от камней и собрали немало мягкого, влажного мха. Рома вспомнил, как Ицха жаловался на нехватку материала для обработки ран. Такой мох определённо стоило отнести ему — он обрадуется.              Рома открыл глаза, в которых отразилось бездонное лазурное небо. Он потянулся, разминая затёкшие лапы, чувствуя, как шерсть приятно согревает солнце. Нужно было поспешить, пока оно не начало клониться к закату: вечерами Ицха готовил снадобья и мази, и отвлекать его в такие моменты – значило подписать себе приговор на целое сезонное ворчание.              Отогнав лишние мысли, Рома направился туда, где, по словам Айсперо, сложили мох. Это место он знал — ровная площадка у подножия скалы, всегда сухая и тёплая. Идеальное условие для подготовки мха. Перед тем как нести его к Ицхе, его нужно хорошо обсушить: лишняя влага врачевателю ни к чему.              Предвкушение встречи грело сильнее источников. Рома представлял, как засияют глаза Ицхи, когда он увидит подарок. Единственное, что тревожило, — мха на источниках могло быть немного. Тогда придётся выйти за пределы лагеря, спуститься ниже или поискать горные озёра. Он припоминал одно такое: по рассказам охотников, камни у его берегов всегда обрастали пушистым мхом. Его нужно собрать до прихода холодов — зима убьёт его, а стае, и особенно Ицхе, он будет нужен.              Чем ближе Рома подходил к поляне, тем сильнее в воздухе ощущался запах влажных камней. Он ускорил шаг. Беты и правда постарались — мха было много. Рома принялся отбирать самые мягкие и плотные подушечки, желая, чтобы Ицха получил только лучшее. Сложив их в охапку, он взял мох в пасть, но быстро ощутил неудобство. Недовольно дёрнув ушами, омега осторожно направился к домику врача.              В лагерь он вошёл без помех. Взгляд быстро нашёл нужный дом — и самого Ицху. Тот возился в своём садике. Светло-рыжие, почти белые волосы были собраны в хвост, обнажая тонкую шею, чуть тронутую загаром. Приближалось время, когда выращенные за тёплый сезон растения нужно будет собирать и засушить. В садике Ицха сумел развести мяту, горечавку и левзею. Для мяты он отвёл место в тени, чтобы она не разрослась и не вытеснила остальные целебные травы.              С другой стороны садика на корточках сидел Маллой, перебирая пучки трав. Он аккуратно отделял травы друг от друга, складывал в ровные снопики и перевязывал бечёвкой. Серые глаза альфы поблёскивали недовольством. Тёмно-каштановые короткие волосы торчали в разные стороны, выдавая в нём сущность дикого зверя. Простая светлая рубашка с закатанными рукавами обнажала сильные, жилистые предплечья, на которых виднелись свежие следы утренней драки с Омегой — царапины, следы укусов, синяки. Без следов на шее и укуса на носу тоже не обошлось. Светлые брюки, тоже подкатанные, позволяли ему свободно сидеть на корточках.              Рома остановился на краю садика, наблюдая. Движения Ицхи были плавны и сосредоточенны: он бережно перебирал соцветия левзеи, проверяя их зрелость. Солнечный свет играл в его волосах, словно придавая им собственное свечение. Он был воплощением спокойствия и умиротворения — полная противоположность нахмуренному альфе рядом.              Почувствовав на себе взгляд, Ицха обернулся. Его почти полностью белые глаза казались пустыми — так бывает у тех, кто видел слишком много плохого или потерял что-то столь важное, что это разорвало душу на части. Он никогда не рассказывал стае свою историю. Но, несмотря на это, не потерял себя: оставался рассудительным и спокойным, предпочитал одиночество, особенно во время заготовок, хотя всегда помогал тем, кто в нём нуждался. Бета был немногим младше Киони, за свою жизнь побывал во многих местах — не всегда благополучных. Предложение вожака остаться в стае стало для него неожиданным, но приятным, и он согласился, пообещав взамен лечить волков и помогать им восстанавливаться после ран.              Ицха улыбнулся Роме, и его лицо вмиг преобразилось, потеплело. У беты не было собственного запаха, но его всегда окружал тонкий аромат трав, земли и чего-то, что можно было назвать уютом. Рядом с ним было удивительно спокойно и комфортно. Этот запах словно окутывал лёгким облаком, создавая ауру тишины и исцеления. Ицха был известен не только умением залечивать раны, но и редким даром успокаивать души, израненные болью и страхом. Он умел слушать, не перебивая, и само его присутствие уже приносило облегчение.              Несмотря на любовь к уединению, он всегда был готов помочь стае. Понимал: даже сильнейшему волку нужна поддержка. И он был готов стать этой опорой, не требуя ничего взамен. Тихий хранитель, чья мудрость и доброта были бесценны для каждого.              — Доброго солнца, Рома, — приветствовал он с мягкой улыбкой.              Поднявшись, Ицха отряхнул руки от земли. Маллой поначалу и не заметил гостя — всё его внимание было приковано к сложной и кропотливой работе. Ицха поручил альфе разбирать травы: собирать нужное количество в пучки, укладывать их в строгом порядке, следить, чтобы листья не заламывались, а стебли были начисто протёрты маленькой шкуркой. Руки Маллого, слишком крупные для такой деликатной работы, вынуждали его тихо ругаться каждый раз, когда лист мяты упрямо ускользал из пальцев.              Рома сменил форму легко и плавно. Губы растянулись в мягкой улыбке, на щеках появились ямочки.              — Доброго солнца, — отозвался омега. Его взгляд на миг скользнул по Маллому, но почти сразу вернулся к Ицхе. — Беты нашли немного мха у горячих источников и высушили. Но его совсем мало. Я подумал… может, мне сходить к ближайшим озёрам и собрать тебе ещё?              Когда-то Рома всегда прятал глаза, но в последнее время научился смотреть прямо и спокойно. Пришёл он в стаю совсем юным, но быстро начал меняться: стал увереннее, собраннее, перестал мямлить в ответ на вопросы. Говорил ровным голосом, чётко излагал мысли. Он взрослел. Мягкий, стеснительный подросток с каждым днём превращался в красивого, аккуратного и мудрого омегу. Конечно, сказывалось общество других омег – именно они влияли сильнее всего.              Уже тогда, при его первом появлении в стае, было ясно, что из него вырастет красавец. Сейчас он привлекал внимание многих молодых альф без пары, но подходили к нему немногие — все знали о явном интересе Маллого и о том, как Рома общался с Киони. Вклиниваться между двумя сильными волками, один из которых вовсе был вожаком, было попросту неразумно. К тому же, рядом с Ромой часто появлялся Ётта — конечно, они общались чаще всего по делам и у белого волка не было никакого романтического интереса к омеге, но так как Рома дружил с Хором, Ётта в какой-то мере опекал и его.              Сегодня на Роме были мягкие лёгкие брюки и льняная туника навыпуск до бёдер. Ткань плавно колыхалась от ветерка, иногда обрисовывая стройные линии его тела. На ногах — тёплые полуботинки из заячьей кожи, обшитые мехом – Рома предпочитал держать ноги в тепле. В руках он бережно держал мох, словно боялся уронить хоть кусочек.              Ицха подошёл и принял охапку. Осторожно промял мох пальцами, проверяя, достаточно ли он сухой, или стоит оставить его ещё на солнце — малейшая влага могла погубить заготовку.              — Спасибо, Рома. Мне действительно нужен мох, — кивнул он. — Если ты свободен, не откажусь от помощи.              Тут Маллой поднял голову, словно только сейчас осознав присутствие омеги – настолько вдумчиво он выполнял поручение.              — Рома! — альфа вскочил на ноги и подошёл. — Доброго солнца. Что случилось? Заболел? — Он бегло осмотрел омегу и, заметив отрицательный кивок, перевёл взгляд на мох. — Так ты мох принёс?              Ицха забрал у Ромы весь мох, благодарно кивнул и скрылся в домике. Там он уберёт его в тёмное, сухое место, где тот дождётся своего часа.              — Я слышал, ты с Омегой снова сцепились? — в голосе Ромы прозвучало не столько осуждение, сколько недоумение.              Он прищурился, оглядывая Маллого, словно пытаясь понять: зачем взрослому, сильному альфе постоянно лезть в конфликты с тем, кто в его глазах всё ещё оставался щенком, требующим защиты.              Маллой отвёл взгляд, рукой взъерошив и без того торчащие во все стороны волосы. Нужно было выкрутиться. Рома ведь драку не видел — значит, и зачинщика не знает.              — Омега сам на меня набросился, — пробурчал альфа, слегка пожав плечами. — Поссорились, но ничего страшного. О! Хочешь, помогу тебе? — неожиданно расплылся он в улыбке, шагнув чуть ближе. — Я у Ицхи надолго, но думаю, он не будет против, если мы принесём сразу побольше мха.              Слова были лёгкими, но в его голосе чувствовалась натянутая нота. Он наблюдал за Ромой пристально, пытаясь уловить малейшее выражение — поверил ли омега.       В глубине души Маллой действительно считал себя в этом правым. Омега сам начал, да ещё и укусил довольно ощутимо. А Киони, как назло, наказал его мягко — просто отправил из лагеря в компании Ётты и Рема. А вот Маллой остался работать. Его заставили корпеть над травами, а того — на прогулку?              Рома нахмурился. Ему было неприятно, что Маллой причинил вред Омеге, но и в словах альфы был смысл: вдвоём они принесут больше. Отказать, когда предлагают помощь, казалось… неловко.              — Если Ицха тебя отпустит, — сказал он спокойно, но взглядом оценивающе задержался на нём, — тогда пойдём. Ты ведь наказан.              Не успел Маллой ответить, как из дома показалась белая ладонь врачевателя. Ицха, не вставая, махнул ею несколько раз — разрешение получено. Он, конечно, слышал всё, о чём они говорили, его исключительный слух ему это позволял.              — Похоже, он не против, — усмехнулся Маллой, поправляя ворот рубашки и задержав взгляд на Роме чуть дольше, чем было нужно. В его глазах мелькнула тень удовлетворения, но и что-то ещё — словно он был рад не только возможности уйти из-под надзора, но и обществу омеги.              Рома вздохнул и первым направился к выходу из лагеря. Его чуть напрягала эта навязчивость. Он тряхнул головой, напоминая себе, что всё это — ради полезного дела.              — Почему ты пришёл в нашу стаю? — вдруг спросил Маллой, и в голосе его было любопытство, смешанное с осторожностью.              Рома вздрогнул и даже на миг остановился, но задумался лишь на секунду.              — Раньше я планировал пойти через вас в стаю своего отца. Знаю только его имя и откуда он родом — и всё. Но даже если приду туда, всё равно вернусь домой.              В его голосе звучала тихая, тёплая привязанность. Это место стало для него домом.              Маллой кивнул, чуть прищурившись.              — Так ты и правда наполовину багровый? — он сказал это почти шёпотом, как будто пробуя слова на вкус. — Честно, до последнего не верил. Они ведь все… отбитые. А ты — не такой.              В двуногой форме в Роме не было и намёка на багровых. Лишь в волчьем облике выдавал себя загривок. Характер у него был мягче, но стержень — несгибаемый. Впрочем, некоторая степень упрямства была свойственна всем омегам.       Маллой и Рома уже почти дошли до выхода из лагеря, когда за спиной раздалось низкое, окликающее рычание:              — Маллой, что ты делаешь?              Киони ещё издалека заметил, как молодой альфа отходит от дома Ицхи вместе с Ромой, и не стал медлить. Чуть раньше он отпустил Круцио отдыхать после тренировки, но тот успел под шумок улизнуть к дальним домикам.       Бурый вожак быстро сократил расстояние и поравнялся с Маллым. Даже в волчьей форме Киони возвышался над молодым альфой, глядя сверху вниз.              — Я спросил, что ты делаешь? — повторил он, голосом, от которого любому стало бы не по себе.              Маллой заметно стушевался, опустил взгляд.              — Мы пошли за мхом… Роме не унести его одному, я решил помочь. Ицха в курсе! — пробормотал он, чувствуя себя щенком перед огромным и опытным волком.              Киони слегка шевельнул ушами, губы приподнялись, обнажая клыки. Хвост застыл параллельно земле, выражая напряжённость.              — Ты наказан и не имеешь права покидать лагерь, — сказал он жёстко и кивнул в сторону дома Ицхи. — Твоя задача — помогать нашему врачевателю всеми возможными способами.              Маллой замялся, потоптался.              — Но это же тоже помощь… Рома не унесёт мох сам.              Киони повернул голову к омеге, взглядом быстро скользнув по его лицу.              — Я сам ему помогу.              Маллой рискнул поднять глаза на вожака, а потом — на Рому. Ища в его лице поддержку, он надеялся, что омега скажет слово в его защиту. Но Рома молчал. Он будто вылетел из реальности — расширенные глаза были прикованы к лицу Киони, а на губах застыло странное выражение. Для Маллого это застывшее выражение было загадкой – все омеги сами себе на уме, но одно он быстро понял: помощи он не дождётся.              Неохотно, с заметной досадой, граничащей с раздражением, альфа кивнул и повернул обратно, недовольный тем, что план сорвался. Всё складывалось так удачно… и вдруг — конец.              Когда Маллой отошёл, между Ромой и Киони повисла короткая тишина. Щёки омеги тут же залил румянец.              — Доброго солнца, Киони, — тихо выдохнул он.              В голове вспыхнули воспоминания о недавнем поцелуе. Они одновременно смущали и пробуждали желание испытать это снова.              Киони взмахнул пушистым хвостом и сел рядом. Даже в звериной форме он оставался гигантом среди оборотней. При желании Рома мог достать альфе лишь до груди, и даже в волчьем обличии — Киони не было равных. Его густая бурая шерсть лоснилась на солнце, а сиреневые глаза смотрели так пристально, что у Ромы кровь приливала к щекам.              Казалось, протяни руку — и он коснётся этой тёплой, мягкой шерсти. Рома всегда чувствовал себя немного неловко рядом с Киони, особенно, когда тот был в звериной форме. В нём было что-то дикое, первобытное — то, что одновременно пугало и неотвратимо тянуло к себе. Особенно теперь, когда Рома осознал своё влечение, а Киони уже не скрывал, что ухаживает за ним открыто.              Киони шевельнул плечами и чуть опустил морду, чтобы оказаться на уровне глаз с Ромой.              — Доброго, — произнёс он, голосом с лёгкой, почти бархатной хрипотцой, которой не было, когда он разговаривал с Маллым. — Пойдём за мхом?              Он любил наблюдать за Ромой. Это было его тихое, но притягательное увлечение. Особенно теперь, после того первого, чуть неловкого поцелуя, что вспыхнул между ними, как искра. С тех пор Киони всё чаще ловил себя на желании дразнить омегу — вызывать румянец, видеть, как тот запинается, подбирая слова. Рядом с ним он снова чувствовал себя молодым, а не матёрым вожаком.              Рома вспыхнул так сильно, что, казалось, жар мог обжечь воздух вокруг. Но, несмотря на смущение, он кивнул.              — Я… рад, — сорвалось с его губ слишком поспешно. — То есть… да, пойдём. Спасибо, что спас от Маллого, и… да… — он сбился, будто сам запутался в словах. Глаза блестели от целого вихря эмоций, сердце колотилось так, что он едва не слышал его стук.       Облизнув пересохшие губы, он сделал шаг вперёд — почти вплотную к Киони. Для него это было смелым поступком, и он сам ощущал, насколько опасно близко оказался.              Киони дернул ухом, но не отстранился, впуская его в своё пространство.              — Ты же знаешь, я не кусаюсь, — тихо проурчал он.              От него тянуло теплом и запахом сухой травы, смешанным с чем-то первобытным, диким. Киони склонил морду ближе, влажным носом коснувшись подбородка омеги.              — Не боишься? — выдохнул он, и горячее дыхание обожгло шею Ромы.              Альфа медленно втянул его запах — сладковатый, с едва терпкой нотой, дурманящий и зовущий. Это было искушение, и лишь усилием воли Киони сдерживал себя: они были в лагере, на глазах у стаи.              Рома едва заметно улыбнулся. Его пальцы осторожно и медленно прошлись по густой шерсти на морде вожака, ведь нельзя допустить того, чтобы их кто-то увидел.              — Не боюсь, — ответил он мягко, почти шёпотом. В одно мгновение из уверенного, собранного омеги он превратился в смущённого юношу, глядящего на альфу так, словно весь мир сузился до этого взгляда.              Киони уловил движение сбоку. На пороге одного из домиков стоял Кирия, опершись плечом о столб и глядя куда-то вдаль. Альфа мягко, но настойчиво ткнул Рому носом в плечо, подталкивая к выходу.              Они не нарушали законов стаи. Ухаживания, осторожные прикосновения, обмен запахами — всё было в рамках ритуала. Но Киони знал: между ними есть нечто большее, чем просто соблюдение традиций. Что-то личное и глубокое, что пока хотелось хранить в тайне не вечно, но пока не придёт время.              — Пойдём, — сказал он, облизнув кончик носа и перехватив смущённый, но тёплый взгляд Ромы.              Рома сменил форму и почти бегом устремился к выходу из лагеря. Багровый загривок был взъерошен, уши чуть прижаты — он спешил, пока смелость не успела растаять. На бегу он втянул тёплый, сладковатый запах травы, щекочущий ноздри. Солнце мягко пригревало шерсть, навевая сонливость, но внутри всё дрожало от предвкушения.              Он слышал шаги Киони за спиной — уверенные, неторопливые. Рома замер, глубоко вдохнул пару раз и обернулся. В голубых глазах вспыхнула решимость. Он шагнул к альфе и на мгновение прижался к его густой бурой шерсти, запрокидывая морду вверх. Тёплое дыхание коснулось шеи Киони. Выдохнув, омега резко отстранился и сорвался с места, чувствуя, как под шерстью горит кожа от смеси волнения и смущения.              Киони отряхнулся, стряхивая лёгкий электрический разряд, пробежавший по загривку. Не спеша двинулся следом, позволяя Роме держать инициативу. Смелость омеги была неожиданной, но приятной — Киони уже не сомневался, что Рома отвечает ему взаимностью. С каждым шагом клыки чуть удлинялись, а язык ощущал вязкость слюны. Запах Ромы, сладкий и чуть пряный, перемешался с собственным феромоном Киони, цепляясь за омегу, словно отметка.              Рома первым достиг впадины, где в каменном обрамлении блестела прозрачная вода. По краям, в трещинах камней, мягкими подушечками рос мох — густой, чистый, пружинящий под пальцами. Кости хрустнули, шерсть отступила, позволяя светлой коже сменить её, и тогда он присел, провёл ладонью по прохладной поверхности, но мысли были далеко от того, зачем они сюда пришли.              Тёплые шаги Киони приближались за спиной. Рома слышал их — тяжёлые, уверенные, с едва заметным хрустом гравия. И каждый шаг отдавался у него в груди.              Альфа подошёл ближе, сменил форму, и теперь его тень падала на Рому. Ветер донёс густой, тёплый запах — терпкий, с примесью звериного, и этот аромат накрыл омегу, как тёплое одеяло. Сердце забилось быстрее.              Киони присел рядом, опершись локтем о колено. Солнечный свет ложился на его лицо, подчеркивая резкие линии скул, силу и спокойную уверенность. Он что-то сказал о мхе, но слова утонули в гуле крови в ушах.              Рома поднял взгляд. И тогда всё замерло.              Мир сузился до сиреневых глаз Киони, до линии его губ, до лёгкого прищура, в котором смешались интерес и тихая насмешка. Рома ощущал тепло альфы даже через тонкую ткань своей одежды. Лёгкое дрожание пробежало по его пальцам — то ли от волнения, то ли от желания дотронуться.              Он не сразу понял, что подался вперёд: по-звериному, хотя был в человеческом облике. Пространство между ними сокращалось, и каждый лишний сантиметр давался как прыжок через пропасть. Рука Ромы поднялась, почти несмело коснулась щеки Киони — кожа тёплая, чуть шероховатая, и эта реальность ошеломила сильнее, чем любые мечты.              Губы Ромы чуть приоткрылись от неровного дыхания. Он видел, как Киони смотрит на него — пристально, цепко, так, будто ещё мгновение, и он сам перехватит инициативу.              Рома сглотнул, сердце ухнуло куда-то вниз, и он всё-таки подался ближе, касаясь его губ осторожно, будто проверяя, позволено ли ему переступить эту черту.              Киони ответил сразу. Его губы стали настойчивее, требовательнее. Он чуть приоткрыл рот, приглашая углубить поцелуй, и подался вперёд, сокращая расстояние до минимума.              Поцелуй был не случайным — осознанный, осторожный, но оттого в тысячу раз более глубокий. В нём не было прежней робости, только теплая решимость. Киони не перехватывал инициативу, позволяя Роме самому искать границы, медленно, неуверенно исследовать этот новый для него мир. Язык омеги пару раз натыкался на острые клыки альфы, и каждый раз сердце Ромы подпрыгивало, будто он балансировал на краю чего-то дикого и опасного. Мелькнула мысль, что эти клыки — слишком большие, слишком острые, но она утонула в жаре поцелуя.              Время потеряло смысл. Они дышали друг другом, и только инстинкты Киони, звериная выучка, удерживали его от того, чтобы забрать всё и сразу. Рома же тянулся всё ближе, неосознанно, будто его вела какая-то внутренняя сила, о существовании которой он не подозревал.              Когда Киони всё-таки чуть отстранился, он не отпустил его полностью — наоборот, мягко притянул обратно, уткнувшись лбом в лоб омеги. Его дыхание, чуть хриплое, горячей волной коснулось лица Ромы.              – Не думаю, что смогу держать себя в руках, если мы продолжим, – прошептал Киони с улыбкой, в которой сквозила и нежность, и чуть заметное хищное напряжение. – Сегодня ты слишком смелый.       Щёки Ромы пылали, но он не отвёл взгляда, только крепче положил ладони на его плечи.              – Я тоже хочу… – выдохнул он, чувствуя, как в горле пересохло. – Ты мне нравишься, и я хочу это показать.              Киони потянул омегу к себе и усадил на колени. Позади как раз оказался удобный камень, и альфа прислонился спиной к нему. Он обнял Рому, прижимая к своей груди и глядя на него снизу вверх.       Киони почувствовал, как Рома слегка дрожит, и сильнее прижал его к себе, провёл ладонью по спине, успокаивающе поглаживая. На губах мужчины появилась лёгкая улыбка.              – Я давно присматривался к тебе. И ждал, когда ты подрастёшь, – на последнем слове Киони сделал акцент.              Он имел в виду не столько разницу в возрасте, сколько сам путь Ромы в их стае. Омега вырос среди вампиров, и в горах ему пришлось начинать всё заново. Киони ухаживал осторожно, и, возможно, вначале Рома даже не понимал его намёков.              Роме очень нравилась честность альфы в этот момент. Это вызывало приятное щемящее чувство в груди, льстило и трогало до глубины души. Он прижался щекой к его плечу, прикрыв глаза. Высшая степень доверия.              – Сейчас ты тоже чего-то ждёшь? – осторожно спросил Рома. – Что… что я должен делать? Я никогда ещё ни с кем…, и я не знаю, как всё происходит у оборотней… – его взгляд смущённо опустился вниз. Он хотел поступать так, как велело сердце, но понимал, что у волков могут быть свои традиции.              Киони негромко рассмеялся. Вид смущённого и при этом такого честного омеги вызывал в нём бурю эмоций. Он чувствовал, что у него приближается период гона, и оттого близость с Ромой ощущалась особенно остро, словно натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. Он с трудом сдержал желание прижать его ближе, вдохнуть аромат, почувствовать тепло кожи.              Киони вплёл пальцы в мягкие волосы омеги.              – У оборотней есть обычаи, – пояснил он. – В каждой стае они разные, но есть то, что не меняется веками: альфа определённое время ухаживает за омегой перед близостью, дарит подарки, приносит добычу. Если альфа не один, омега делает выбор. – мужчина скользнул ладонью по спине Ромы вниз и остановился на талии. Горячий шёпот коснулся уха. – Я настроен серьёзно. Позволь мне показать тебе, как альфа заботится о своём омеге. Только чуть позже. – Киони наклонился и оставил лёгкий поцелуй на его лбу.              Уши Ромы залились краской. Он уткнулся лицом в грудь мужчины, не в силах сдержать улыбку. Он был смущён, но счастлив.              – Мне не важны другие альфы, – тихо выдохнул он, почти шёпотом, но в этой тихой фразе было больше веса, чем в самых громких клятвах.              Киони почувствовал, как сердце сделало сильный, почти болезненный удар. Эти слова, простые и без пафоса, будто обожгли изнутри, расплавили остатки сдержанности. Он накрыл ладонью затылок Ромы, впиваясь пальцами в мягкие волосы, и на мгновение просто держал его, прижимая к себе, вдыхая этот дорогой, сладкий запах.              – Хорошо, что ты это сказал, – хрипло произнёс Киони, и в его голосе уже не было той лёгкой игривости, что звучала раньше. Теперь там слышалась неподдельная серьёзность, собственническая нежность, от которой у Ромы перехватило дыхание.              Омега почувствовал, как руки альфы чуть сильнее сжали его, словно Киони хотел вырезать этот момент в памяти, на подкорке сознания, сделать его незыблемым, вечным.              Успокаивающий стук сердца, тёплый воздух, запах альфы, окутывающий, словно мягкое одеяло, — всё это расслабляло Рому, и его почти разморило.              Солнце медленно клонилось к закату. Некогда голубое небо наливалось нежно-розовыми и сиреневыми красками. Лёгкие, прозрачные облака неторопливо плыли над горами. Воздух ещё хранил тепло дня, но в порывах ветра уже скользили прохладные нотки, предвестники ночи. На севере, со стороны моря, небо становилось глубоким, васильково-синим, почти ночным. В этом свете горы казались чёрными, но стоило присмотреться — и можно было увидеть, как последние солнечные лучи ласкают вершины, окрашивая их в медовый оттенок.              Склоны, укрытые густой изумрудной травой, ещё дышали дневным теплом, наполняя воздух пьянящим ароматом нагретой хвои и диких трав. Среди них, словно драгоценности, поблёскивали небольшие горные озёра, в чьей зеркальной глади отражалось пылающее закатное небо. Над ущельями тянулись тонкие нити тумана, обещая скорое похолодание, а вдали, на фоне темнеющего горизонта, вырисовывались силуэты вековых сосен, чьи кроны, как когтистые лапы, тянулись к уходящему солнцу.              Время между светом и тьмой… миг, когда мир замирал в ожидании ночи, и можно было просто быть — здесь и сейчас.              Рому успокаивала эта тишина, и на веки ложилась приятная тяжесть. Очередной порыв ветра заставил его зябко поёжиться и сильнее прижаться к горячему телу Киони. Он не хотел вставать с колен альфы, но знал — нужно собрать мох, пока не стемнело.       Киони позволил ему ещё немного подремать, но в конце концов мягко взъерошил его волосы.              – Рома, – негромко позвал он. – Давай насобираем мха, а потом… приходи ко мне.              Это было особое приглашение. Рома и раньше бывал у Киони, но такие слова звучали уже иначе. Киони звал его не как главного омегу, не как товарища, а как… омегу.              «Ко мне».              Эта фраза эхом отдалась в мыслях Ромы, заставляя сердце забиться быстрее и неровно. Он попытался скрыть волнение за привычной маской спокойствия, но кровь прилила к щекам, выдавая его. До недавнего времени их общение всегда оставалось в рамках иерархии стаи. Теперь же Киони словно приоткрыл дверь в иной, более личный мир.       Мысль о возможной близости пугала и притягивала одновременно. Рома сглотнул, чувствуя сухость во рту, и неопределённо кивнул, поднявшись с коленей. Взгляд его упал на мох под ногами. Он был прекрасным фоном, за который можно было спрятать смущение.              И мох действительно был не просто зелёным ковром. Присмотревшись, можно было увидеть целый крошечный мир, отдельную вселенную: тонкие стебельки травы тянулись к свету, среди ворсинок застрял сухой лист цвета топлёного молока, рядом — веточка, оплетённая почти невидимой, искрящейся в последних лучах паутиной. Между моховыми подушками выглядывали белые и голубые крошечные цветы, будто упавшие звёзды, их лепестки были тонки, как крылья бабочки, а сердцевинки — ярко-жёлтые, словно капли солнца. Пятна серого и оранжевого лишайника напоминали миниатюрные карты неведомых земель.              Сделав несколько глубоких вдохов, Рома присел на корточки и осторожно начал отделять мох от камня, на котором он рос. Влажный и тяжёлый, мох на удивление отходил легко. Конечно, потом его ещё предстояло нести и просушивать, но Рома нисколько не жалел, что вызвался помочь Ицхе. Ведь так он мог провести время с Киони.              Взгляд Ромы вновь скользнул к мужчине. Тот тоже сосредоточенно отделял мох, складывая его ровными пластами. Крепкие руки, волевой подбородок, длинные тёмные ресницы… Рома прикусил губу. Киони напоминал ему эльфов с картин, которых он видел в детстве в замке. Движения альфы были плавными и уверенными, взгляд — пронзительным, но мягким. Сейчас, увлечённый работой, он словно излучал ту самую первобытную силу и связь с природой, которая завораживала Рому.              В воздухе витал запах влажной земли, камня и свежего мха. Роме казалось, что он попал в сказку, где всё пропитано магией и скрытым смыслом.              Отрывая очередной кусок мха, он вдруг нащупал что-то твёрдое. Присмотревшись, Рома заметил маленький гриб, спрятавшийся под зелёным ковром. Ярко-красная шляпка с белыми точками выглядела так, будто её нарисовала детская рука. Мухомор — красивый, но ядовитый. Рома невольно улыбнулся. Даже в этом уголке горной тишины и гармонии нашлось место опасности. Как и в его чувствах к Киони.              Он старался не задерживать взгляд на альфе, чтобы не выдать своего волнения, лишь иногда бросал быстрые, украдкой взгляды. Но каждый раз, когда их глаза случайно встречались, внутри вспыхивала волна тепла. Мир вокруг словно становился ярче, звуки — чище. Роме нравилось это опьяняющее чувство. Оно кружило ему голову, и он не хотел от него отказываться.              Скоро они закончили сбор. Уложив самые крупные пласты мха, отправились в лагерь в двуногой форме. Путь был недолгим — скорее прогулка, чем нагрузка. Мха набрали достаточно, чтобы Ицха остался доволен и не задал лишних вопросов о том, почему на сбор ушло так много времени.              По дороге они разговаривали о пустяках, но уже у самого лагеря Киони внезапно замер. Он выпрямился, взгляд стал острым и сосредоточенным, зрачки сузились в узкие щёлки. Рома тоже остановился. Он знал этот взгляд — так вожак смотрит, когда чует опасность.              — В лагерь, — резко бросил Киони низким, твёрдым голосом.              Он не стал объяснять, что именно почуял, и Рома не стал спрашивать. Инстинктам Киони он доверял безоговорочно. Альфа чувствовал свою стаю, как продолжение самого себя, улавливая каждое беспокойство, радость или угрозу. Сейчас же, приближаясь к дому, он ощущал странное, давящее напряжение. Воздух словно сгустился, стал вязким от тревоги.              Что-то было не так.              Киони чувствовал это каждой клеткой тела. Это было не просто предчувствие — это было знание. Пока их не было, в лагере произошло нечто важное. Альфа прислушался к внутреннему зову, пытаясь понять масштаб беды, но ответ ускользал. Всё, что он знал наверняка, — его тянуло домой.