Die Schicksalkreuzung

Лестничная площадка тонула в доносившихся с улицы ароматах весны. Каждый из них был каким-то особенным, неповторимым, но, сливаясь воедино, они образовывали идеальное сочетание, которое, кроме как ранним и светлым майским утром, никогда больше не почувствуешь. Вместе с на удивление теплым ветром пространство, обычно наполненное въедливым запахом средства для мытья полов и чьего-то слишком уж стойкого и пряного одеколона, дышало в лицо свежестью, царившей после прошедшего под покровом темноты дождя, который отмыл изумрудные чашечки листов от пыли, а тротуары — от тысяч оставленных накануне следов, сладковатой пыльцой, стремительно разлетавшейся повсюду назло страдающим аллергикам, и еще чем-то столь нежным, душистым и неназойливым, что казалось, так способны пахнуть лишь лучи ласкового солнца, забиравшиеся внутрь и задорно танцевавшие на белых плитах пола, подсвечивая невесомые пылинки и делая их похожими на пушистые снежные крупицы, обрамленные у краев золотистым сиянием. Ощутив, как приятный холодок коснулся затылка и взъерошил темные волосы, Рихард Круспе провел по ним ладонью и недовольно покосился в сторону окна. Не то чтобы он не любил весну. Просто она, приходя согласно календарю, однако в то же время и сваливаясь, как снег на голову, привносила в его душу непонятное, сумбурное чувство непостоянности и неустойчивости, возможность совершать какие-либо действия спонтанно и некую сумятицу, путавшую мысли, мешавшую сосредоточиться и, если честно, творившую все, что ей только заблагорассудится. Вкупе они отдавали немного горьковатым привкусом воспоминаний о давно прошедшей молодости, но он не жалел о ней и ее быстротечности, ибо, отыскав раз и навсегда для себя верный путь в жизни, следовал по нему и с годами открывал новые его ответвления, исследовал их, находил нечто новое и креативное и, увлекаясь, упивался происходящим. А насчет этой ветрености… Почему бы и нет? Запал не иссякает, за достигнутыми целями неизменно выступают новые, и она способна оказаться козырным тузом у него в рукаве. Конечно, теперь он не неопытный юнец, слепо и без всякой надежды на успех отправившийся в погоню за бесплотным призраком, нашептавшим ему во сне идеи о далеком счастье, которые вмиг окрылили его, однако, позволив ей вести себя на поводу, он вновь взглянет на мир по-другому, не разделяя его на черное и белое и радуясь первозданной, безупречной палитре красок. Цифра на темном дисплее, расположенном рядом с кнопкой вызова, замигала, ознаменовывая путь лифта вниз. Он вздохнул и, когда с характерным звуком механические двери разъехались в стороны, без промедления вошел. Здесь, несмотря на льющуюся откуда-то из динамиков под самым потолком музыку и работающую в штатном режиме вентиляционную систему, ощущался дискомфорт. Воздух не хранил тех манящих ноток цветения и благоухания, что господствовали на улице, и, кроме того, был значительно холоднее. Взор голубых глаз упал на сжавшийся у панели управления с горевшей на ней ячейкой «1» и оттого видевшийся маленьким и хрупким женский силуэт. Его обладательница, прислонившись спиной к серой стене, опустила голову, и волосы, падая ей на лицо, скрывали ее, но он, судя по траектории движения кабины, отражавшейся на экране, мог с уверенностью сказать, кто она, а потому поприветствовал: — Доброе утро. — Доброе, — тихим и равнодушным эхом откликнулась она, не поднимая взгляда и по-прежнему изучая им девственно-чистый пол у носков своих туфель. Он знал ее. Она обитала этажом выше, в квартире, находившейся ровно над ним, хотя в первые дни своего пребывания он считал, там никого нет, настолько сладостной являлась стоявшая тишина, не тревожимая ни криками детей, ни звуками живой природы, ни топотом ног и помогавшая погрузиться в работу. Лишь потом, спустя несколько недель, когда в точно такой же яркий день лифт вместо того, чтобы послушно отправиться вниз, поднял его наверх, дабы забрать нового пассажира, он увидел, как она отдаляется от порога и, проскальзывая внутрь, дружелюбно улыбается ему. С тех пор он раз или два в месяц сталкивался с ней и здоровался, краем уха услышал, что соседствовавшая с ней пожилая женщина назвала ее Ребеккой, однако они почти не разговаривали, только если, поспешно заскакивая в подъезд и закрывая зонт, блестевший в свете ламп от скоплений дождевых капель, она вполголоса журила погоду или, наоборот, восхищалась ею, когда с небес светило солнце, в тот день редко закрываемое облаками. Она входила в категорию женщин, которые в силу своего возраста уже начинают особо беспокоиться о внешности, пользуясь разнообразными средствами — чьи этикетки пророчат нам вечную юность, — пускай, несомненно, была младше него. Годы смилостивились над ней, и потому ее лоб, не закрываемый челкой, не слишком избороздили морщинки; одна из них пролегла между ровных бровей, параллельно переносице, а пара других — у уголков ее глаз. Их живость, выразительность и стремление объять все вокруг наряду с изменениями в мимике свидетельствовали о ее принадлежности к складу людей общительных и подвижных, отчего, по его мнению, ее главными достоинствами оказались ненавязчивость, отсутствие лишних вопросов разного рода, попыток забраться за пределы его личного пространства и то, как она, словно бы чувствуя его настроение, например, если он вечером возвращался уставшим или разозленным, не досаждала, ограничиваясь вместо слов кивками. А сейчас она просто стояла и не проявляла признаков сознательной жизни, безразличная и неподвижная. У него в голове невольно проскочила шутливая мысль, мол, вероятно, войди на каком-то этаже действующий канцлер ФРГ, она никак не отреагировала бы и на его появление, но затем он беззвучно усмехнулся, занял место на некоем расстоянии от нее и стал ждать. Они двигались неторопливо и плавно, благо сегодня он никуда не спешил… И она, видимо, тоже. Перенеся вес тела на правую ногу и чуть согнув левую, он прислушался к непривычному молчанию, в котором раздавался едва различимый шорох механизмов, обернулся к ней и мазнул взглядом. Вроде все как всегда, ничего нового не заметно. На ней рубашка, отглаженные брюки, пальцы сжимают небольшую кожаную сумочку… И он бы успокоился, сведя все на случайность и нежелание вступать с кем-то в контакт, перестал рассматривать ее, если бы его внимание не привлекли ее руки. Неухоженные руки. Отросшие, немного неровные ногти на них еще хранили следы нанесенного некогда тусклого лака, однако между ним и кожей успела образоваться светлая полоска, помимо того, кое-где на нем виднелись царапины, будто его обладательница много трудилась и совсем не имела времени, дабы привести его в надлежащий вид. Однако вряд ли, она такая аккуратистка… — У вас все хорошо? — Рихард вновь оглядел ее и теперь, когда крохи сомнения стали прорастать, клубясь над фоне темной земли густыми зелеными побегами, увидел, что ее плечи опущены вовсе не ради принятия удобной позы, их точно пригибала какая-то ноша, тяжелый груз. — Ага, — она вздернула подбородок и уставилась в сомкнувшиеся двери кабины. — Даже настолько, что люстра не выдерживает… Иначе повесилась бы, — ее голос прозвучал глухо и с прежним холодным безучастием. — Что-то случилось? — Повисла тишина, и он успел обругать себя за нетактичность раньше, чем она ответила с такой интонацией, словно речь шла о чем-то повседневном и рутинном, наподобие похода на работу или в магазин. — После двух недель эмоциональной мясорубки я наконец развожусь, — уголки ее губ дернулись вверх, пускай никакой улыбки и не предполагалось, разве что в конец мученической и обреченной. — Сочувствую, — произнес он и в ответ получил приглушенное бормотание, среди которого, впрочем, ему удалось различить нечто смутно напоминающее фразу «Да засуньте себе ваше сочувствие…» и заставившее его опять спрятать усмешку в попытке не обидеть ее. Причем становилось непонятно, почему в, поистине, замечательный день рядом способны уживаться два столь противоречащих друг другу расположения духа: его, приподнятое и жизнерадостное, и ее, подавленное и, вероятно, являющее собой ту грань выматывающего спокойствия, когда сил нет больше ни на что, а за ним на деле скрывается целый ураган эмоций, жерло упорно сдерживаемого и готового в любую секунду извергнуться вулкана. Хотя чего только не бывает, верно?.. Ее супруга он не встречал, по крайней мере, вживую. Представление о нем и заодно о том, по какой причине она так редко наведывается домой, сложилось у него благодаря чистой случайности. Одну за одной пролистывая страницы какого-то журнала не то месяц назад, не то больше, он наткнулся на достаточно объемную статью, снабженную двумя фотографиями. С первой из них, коей щедро выделили целую страницу, на него с застывшим смеющимся выражением смотрели знакомые глаза. За счет крупных цветов, располагавшихся позади их обладательницы, и грамотно подобранного, скромного макияжа они казались более искристыми и чу́дными. Поначалу он даже не поверил в совпадение, однако в содержании текста сомневаться не приходилось. Это действительно была та женщина, как выяснилось, современная писательница, заслужившая всеобщее уважение, тираж чьих книг недавно пересек черту в миллион экземпляров. Надо же. А ведь он о ней и не слышал… Спустя мгновение взор переметнулся на второй снимок. Там она стояла рядом со стеллажом, где красовались переливающимися глянцевыми обложками ее детища, и, откинув голову на плечо обнимающего ее за талию мужчины — не то Альберта, не то Альфреда; он не запомнил, — одаривала фотографа улыбкой, имеющей отдаленную схожесть с той, что принадлежала кисти Леонардо да Винчи, неоднозначной и пленительной. Значит, несмотря на изящную ретушь, их семейное счастье продержалось недолго… В поле зрения наконец предстала желанная лестничная клетка и уводящие вниз, к двери подъезда, ступени. Она опередила его и первой покинула лифт. Их шаги, сливаясь в дуэт и разносясь по гулкому, точно внутренности здоровенного колокола, пространству, зазвучали в унисон. Прежде ей неоднократно доводилось сталкиваться с выражением «ощущать на себе чей-то взгляд», но лишь сейчас она в полную силу прочувствовала его на собственной шкуре. Легкое покалывание в области затылка, вроде бы непринужденное, сменилось разбегавшимися по спине волнами мурашек, да и общее состояние являлось таким, словно ее устроили внутри неудобной, повторяющей все изгибы тела и сильно стягивающей силиконовой формы, не позволявшей активно двигаться. Она и не удивилась, заслышав оклик и неожиданно споткнувшись на ровном месте, не успев дотронуться до ручки двери, отделаться от лишнего внимания и остаться наедине с раздирающими сознание мыслями. — Ребекка, — она на мгновение замерла, затем нерешительно обернулась в его сторону с немым вопросом, звал он ее на деле или ей всего-навсего почудилось. Он между тем остановился несколькими шагами выше и повстречался с ней глазами, впервые за сегодняшнее утро рассмотрев ее лицо, бледное, усталое и будто бы пустое, застывшее каменной маской человека, чей мир перевернулся, прежние идеалы и цели вместе с дотлевающими в полете мостами с грохотом обрушились в бездонную пропасть, а сам он отчаянно не понимает, ради чего жил и как, вырвавшись из привычного и ставшего вполне обыденным ритма, будет тянуть эту лямку дальше. — Вы обращайтесь, если помощь потребуется, — в ее взоре проскользнуло плохо скрытое раздражение, и он подумал, мол, тоже бы обиделся, попробуй кто-то начать нагнетать обстановку, хотя вежливости у нее для ответа хватило. — Спасибо. Вы восстанавливаете мою веру в людей…

***

День постепенно клонился к вечеру. Солнце, максимально приблизившись к зениту, стало опускаться вниз, к закрываемому крышами небоскребов горизонту, из светло-желтого и почти белого приобретая ласковый, золотистый и медовый оттенок. Его отражение в стеклах здания напротив колебалось на стене ярким и немного неровным прямоугольником с наводившими тень одинокими листиками молодого дерева за окном. Бородка ключа углубилась в замочную скважину, за ней последовало два громких щелчка, и они, подобно клекоту дрозда, приумножились, переросли в дробь, заглушили раздающиеся шорохи и в итоге утихли где-то в выси. — Снова вы? — задумавшись, мужчина невольно вздрогнул и резко повернул голову к источнику звука, наткнувшись на свою утреннюю собеседницу. Она, вскинув брови и оперевшись рукой на перила, устроилась пролетом ниже, после минутной заминки, пока он прикидывал, что уместнее сказать, занесла ногу на первую ступень и неторопливо — неохотно и точно воздух загустел, и сквозь него приходилось упорно продираться — начала подниматься. — Как видите. Поравнявшись с ним, она слабо улыбнулась, кивнула и почему-то показалась ему более одушевленной, чем раньше, невзирая на то, что за прошедшие часы он успел вернуться к себе и совершить еще одну поездку, а она расправилась с делами лишь теперь. Он хотел отпустить какую-то шутку или подбодрить ее, однако она уже возобновила путь, предоставив ему изучать взглядом свою спину. И пара фраз так и не превратилась бы в настоящий разговор, если бы она вдруг не застыла, собравшись подняться выше, и с тихим смешком не посмотрела на него. — Знаете, вы тогда были правы. Мне действительно нужно чье-то соучастие, — предупредив его вопрос, она продолжила. — Просто чтобы ощутить кого-то рядом, поговорить ни о чем… Понимаю, моя компания, может, и неприятна на данный момент, но… — она сделала паузу и, глядя куда-то в сторону с видом невинного младенца и борясь с желанием расхохотаться над глупостью собственного предложения, завершила тираду, — у меня есть бутылка хорошего коньяка, и, чувствую, если я открою ее в одиночестве, то завтра не сумею рано встать и поехать на работу. А мне надо…