Die Schicksalkreuzung

Широкую кухню заливали последние лучи дневного светила, ненадолго ослепляя при движениях колеблемой ветром листвы, обводя отпечатки пальцев на прозрачных стенках бокалов и сплетаясь золотистыми змейками с тонкой вязью узора на бежевых обоях. Облака над западной частью горизонта к вечеру почти исчезли, и потому, словно бы вручая двум людям свой заключительный на сегодня дар, солнце невесомо поглаживало их то по плечам, то по щекам и согревало пространство вокруг ласкавшими глаз теплыми оттенками, как нельзя расслаблявшими после долгого, трудного дня и располагавшими к задушевному разговору. Может, именно по этой причине он и протекал так гладко, без подводных камней и двусмысленных намеков, а может, и нет. Пытливый взор отыскал бы массу иных причин вроде плескавшегося в сосудах горячительного напитка или наличия у обоих собеседников желания просто поболтать с кем-то, до утра оставив внутри приятный осадок. Впрочем, они сами не углублялись в подобные размышления, ведь когда пребываешь в зоне комфорта, отнюдь не хочется нарушать ее, водворяя на прежнее место дисбаланс и выискивая поводы для бессмысленных придирок. Девушка, до прихода своего компаньона успевшая сменить слишком пропахшую давящей официальностью рубашку на свободную серую кофту, сидела, закинув одну ногу на другую и чему-то расслабленно улыбаясь. Морщинки на ее лбу разгладились, взгляд уже не казался безжизненным, уставленным в единственную точку, пускай искоркам налетавшего на нее порой веселья и не удавалось раз и навсегда вытеснить из него тусклые, несчастливые огоньки. Видя их, устроившийся напротив нее мужчина не позволял себе забыть о той маске, что покрывала ее черты несколько часов назад, во время их первой встречи, и оттого старался тщательно следить за подбираемыми темами и вопросами, способными омрачить их диалог, хотя, нуждалась ли она в том, судить не мог да и не желал расстраивать ее неумело спрятанной скованностью. — Знаете, я думал, здесь никто не живет, — он улыбнулся, и их взоры пересеклись. — Я не успела толком обустроиться, как видите, — сделав новый глоток и отбросив за спину скатившуюся вперед прядь волос, она жестом обвела столешницу, на поверхности коей стояла продолговатая картонная коробка со вспоротой крышкой, и продолжение квартиры в виде коридора, уводившего вглубь, и стены, скрывавшей от них остальные комнаты, но он понял ее и кивнул. Без приглашения расхаживать всюду и изучать расположение мебели и расстановку вещей было, конечно, некрасиво, однако дверей, разделявших ее жилище на секции, она закрытыми не держала, и вскользь он замечал редкие скопления пакетов и ящиков. Переезд всегда затягивается, особенно если львиная доля предметов, стоит только взять их в руки, наталкивают на мысли о прошлом и не слишком-то приятные воспоминания. — К тому же, часто приходилось отправляться по делам. Но на будущей неделе я почти свободна и точно найду пару часов, дабы разобраться с этим беспорядком, — уголки очерченных губ плавно поднялись вверх. — Не говорите так, у вас уютно, — Рихард покачал головой и, следуя ее примеру, тоже приблизил свой бокал на шаг к полному опустошению. По сути, они меньше пили, чем беседовали, невзирая на добавляемый коньяком, представлявшим из себя прекрасное дополнение к приятной компании, градус искренности и какого-то необъяснимого, чарующего дружелюбия, дождаться коего нельзя от людей как трезвых, будто стеклышко, так и пьяных вусмерть. Золотая середина, лучше не назовешь. — И, да, прошу простить за мою настырность, я краем глаза видел у вас на стене гитару. Играете? — Ребекка приглушенно хмыкнула. — Еще одно маленькое доказательство того, что человек отыскивает в первую очередь те вещи или явления, которые привычны ему по роду деятельности или наиболее привлекательны, исходя из личных соображений, — он чуть приподнял левую бровь, ожидая разъяснений, и она продолжила: — Понимаете, моя профессия обязывает иметь некие познания в психологии или, по крайней мере, разбираться в людях на интуитивном уровне, — оба улыбнулись ловко вставленной шутке, — и я гарантирую, занесенный ко мне по воле Судьбы флорист пересчитал бы растения на моих подоконниках и обнаружил их неприхотливость, нетребовательность к частым поливам и тщательному уходу, букинист бегло прошелся бы по корешкам книг, расставленных на полках шкафов, а вы… — она подняла на него взгляд и на мгновение умолкла, словно обдумывая дальнейшие слова. — Вам приглянулась подруга моей молодости. На самом деле я ужасно играю и знаю лишь десяток простых мотивов, однако смысл заключается не в оттачивании мастерства. Когда я перебираю пальцами струны, то поневоле сосредотачиваюсь, повторяя привычные действия, а звук помогает отвлечься и настроиться. Именно в этот момент фантазия улетает куда-то далеко… И по ее возвращении рождаются книги. — Красиво сказано, — он одобрительно кивнул и потянулся за сосудом. Она, разделив его намерение, подняла свой, и прозрачные бортики соприкоснулись с мелодичным звоном. Пить вот так, без витиеватых фраз и здравиц, в тишине и ни за что, показалось им обоим слаще, нежели на шумном празднике. Никто не торопил, не отвлекал и не выкрикивал ничего не стоящие реплики, а молчание дополнило послевкусие ноткой легкости, несмотря на крепость алкоголя. Круспе выдохнул и на мгновение зажмурился от удовольствия и разливавшегося по телу тепла, а затем, разлепив веки, с интересом оглядел компаньонку. Она откинулась на стену, устроившись поудобнее и отставив бокал, на дне которого осталась только пара незаметных капель, и, в свою очередь, воззрилась на него. Прежде — что на лестничной клетке, что в кабине лифта — им не выпадало шанса детально рассмотреть друг друга, а сейчас в ответ на подобное поведение не нашлось бы аргумента, дабы обидеться. Первой отвела взгляд она. Здравый смысл, чьи стенания на протяжении последнего месяца едва ли не сводили ее с ума, проснулся и теперь, заботливо уведомляя, мол, развод, даровавший ей относительную свободу от обязательств, не являлся тем порогом, переступив кой, ей сразу следовало вернуться к былым временам и обрести новое увлечение, а мужчина вполне мог таковым стать. Его подвижное, выразительное лицо, взор пронзительных голубых глаз, улыбка — она неоднократно видела их на экране телевизора или на глянцевой обложке журналов, где печатались интервью с его участием, но при живом общении ощущение складывалось иное. И вовсе не лгали репортеры и поклонники, отмечавшие харизму и обаяние, на которые при его создании не поскупился Творец. Повернувшись к окну, она постаралась заново нарисовать его образ и порядком увлеклась. Даже вздрогнула, когда он вдруг спросил: — Это сложно? — Что именно? — Книги писать, — Рихард повел плечами. — Глупый вопрос, пожалуй. — Нет-нет, — поспешила заверить его она, — совсем не глупый, лишь наиболее часто задаваемый и по какой-то причине всех волнующий, — вновь короткие смешки. — Впрочем, если серьезно, то я придумываю героев, помещаю их в котел со сложившейся гаммой обстоятельств, а дальше наблюдаю, как они ведут себя, взаимодействуют с окружающими, и изредка подкидываю каждому, а то и всем сразу по щепотке проблем… — ветка дерева за стеклом отодвинулась, подгоняемая потоком душистого весеннего ветерка, и озорной солнечный зайчик позолотил волосы девушки, заставив ее уютно опустить веки и улыбнуться шалости природы. — Ах да, едва не забыла, процесс сопровождается размышлениями какого-то из персонажей о смысле жизни и счастье, — она потянулась за бутылкой и наполнила их бокалы на треть. — Весьма неоднозначное понятие, — согласный кивок. — Вероятно, мой вопрос покажется вам слишком личным… В чем оно заключается для вас? О, не отвечайте, если не желаете, я не принуждаю… — однако он жестом постарался убедить ее, мол, все в порядке. — Есть два способа прожить жизнь — счастливо и насыщенно, и я как бы застрял между ними. Конечно, когда я пишу музыку, то хочу жить осмысленной, содержательной жизнью, но, с другой стороны, я очень хочу быть счастливым, — он посмотрел на нее и увидел, что она, хоть и избегает зрительного контакта, внимательно улавливает каждое произнесенное им слово, осмысляя его и точно стараясь запомнить. — И вот какой вопрос является наиболее часто задаваемым для меня — счастлив ли я. И разве мне когда-нибудь удастся на него ответить, впоследствии не признаваясь самому себе во лжи? Если бы я был счастлив, то не хотел бы больше писать песни. Когда имеешь дело с музыкой, всегда испытываешь страдания. Восемьдесят процентов лучших композиций возникли от горя, боли или в депрессии. И мое творчество связано со страданием. Даже из прекрасного пытаешься извлечь страдание, ибо осознание этого говорит о том, что ты жив. И из такого замкнутого круга невозможно выйти, — он перевел дыхание и неожиданно понял, как много сказал, особенно учитывая назойливый факт, мол, с собеседницей его связывало знакомство, по протяженности не превосходившее и пару часов. Поймав ее странный, словно бы понимающий взгляд, он поспешно добавил с улыбкой, пытаясь разрядить обстановку: — Прости, я погорячился… Мы ведь не на очередном моем интервью, — она слабо дернула уголком рта и приподняла бокал на уровень виска, прислонила к коже, чувствуя манящую прохладу. — Из вас получился бы превосходный оратор или дипломат. — Последнее — явно нет. Я слишком экспрессивен, — он уперся локтем в стол, покрытый светлой, в тон обоям скатертью, и глотнул еще, осторожно, исподтишка, будто мальчишка, наблюдая за Ребеккой и ее одухотворенными, отображающими движение мысли чертами. — Все в порядке? Я не слишком много вылил на твою голову? Ты здесь, со мной? — В фильмах в идентичные моменты обычно щелкали пальцами, вызывая громкий звук, однако сейчас его роль прекрасно сыграли огласившие кухню извинения. — Мы ведь не переходили на «ты», верно? Прошу прощения, это, наверное, должно было произойти не столь внезапно… Напиться — плохая идея, не находишь? — Она вышла из состояния задумчивости и приглушенно рассмеялась. Впервые на его памяти. Смехом она обладала грубоватым, но достаточно приятным, не резавшим слух. — Я не против, поверь. И, да… Насчет счастья. Мне сродни некоторые твои суждения, например, о присущем человеку поиске чего-то негативного даже в преисполненные радостью моменты. Знаешь, это как… — она приподняла к нему лицо, немного хмурясь и отыскивая подходящее сравнение, и он, сам того не осознавая, засмотрелся. В карих радужках глаз танцевали яркие отблески склонявшегося к горизонту солнца, полураспахнутые губы колебало дыхание, кожа в свете теплых лучей виделась ровной, матовой. Прежде обитавшее в его собеседнице забитое, беспомощное существо куда-то исчезло, и о его недавнем присутствии напоминали только темные тени под нижними веками. — Как созерцание заката! Самого прекрасного. Когда ты любуешься небом, разукрашенным во всевозможные цвета и оттенки, начиная бурным малиновым и заканчивая нежным лимонным, и вдруг абсолютно беспричинно осознаешь, мол, эта минута беспечности скоро закончится, а ты просто прожигаешь жизнь, столько всего не сделав, отложив на никогда не приблизившееся бы «потом», — она устремила к нему воодушевленный, сиявший чем-то глубинным, недосягаемым для него взор и столкнулась с рассеянной полуулыбкой, смутившись. Он все еще изучал ее, подмечая для себя изменения мимики, подрагивание век, как свойственно каждому мужчине глядеть на женщину, обещающую стать если не драгоценной, то памятной находкой. — Ох, я… Извини. На меня находит временами. Она опустила глаза, и на впалых щеках выступил едва различимый румянец. То ли интуиция помогла ей разгадать причину его внимания, то ли ей всего лишь стало неловко, ибо ее давно так не рассматривали, — не имело значения. Ответная реакция была для него негласным подтверждением зародившейся в ее душе симпатии. Или, возможно, в ней проснулся какой-то из инстинктов, подталкивающий после потери потенциального партнера к приобретению нового? Круспе не знал. Однако, когда она опять потянулась к бутылке, обвив горлышко тонкими пальцами с оставшимся на ногтях потрескавшимся и местами облупившимся лаком, внезапно протянул собственную руку и накрыл их, встречаясь с ее удивленным взглядом. — Ты говорила, тебе завтра на работу. Не следует пить больше, если хочешь встать с незамутненным сознанием и без головной боли… Совет человека, который немного да разбирается в подобного рода вещах, — они хмыкнули почти синхронно. — Ну и если ты не стремишься, конечно, довести себя до того состояния, когда мне придется слушать длинный монолог о том, какие все мужчины козлы… — улыбка, поселившаяся у него на лице, коснулась и глаз, и вокруг них образовалась паутинка лучистых морщинок. — Глядя на тебя, почему-то верится, мол, из каждого правила найдутся свои исключения, — помедлив, произнесла она без тени усмешки, будто бы не разделив его шутки. Не найдясь с ответом, он чуть склонил голову набок, перевел взор на ее ладонь, все еще соприкасавшуюся с его, и бездумно провел подушечками пальцев по коже, пока не наткнулся на гладкий металл кольца. Нет, не обручального — то она, вероятно, перестала носить с самого начала судебного процесса и разбирательств, — а серебряного, на вид совсем дешевого и незамысловатого, не считая изящной вязи букв, сплетавшихся в слова и опоясывавших ободок целиком. — Что тут написано? — Ах, это… — она слабо приподняла уголки губ, словно маленькое украшение вызывало у нее ассоциацию со многими прожитыми днями и событиями. — «Не позволяй своему разуму уничтожить сердце и душу». — Вот и не позволяй, — вполголоса подытожил Рихард, мягко пожимая ее руку своей.