Die Schicksalkreuzung

Летние вечера издревле были любимы поэтами и философами. Первые черпали в них вдохновение, воспевали красоту и пышность расцветшей природы, золотившейся в торжественно ярком и многоцветном закатном мареве и покрывавшейся хрустальными капельками росы, любовались палитрой облаков и посредством скудных в сравнении с истинными эмоциями и ощущениями эпитетов и метафор стремились передать то непреодолимое чувство тоски от лицезрения прекрасного, которая настигает именно в подобные моменты и от которой начинает щипать в глазах и щемить на душе. Вторые же отмечали, что в минуты, когда в прозрачном, звонком воздухе уже витает легкая тень ночной прохлады, все еще старательно отгоняемая постепенно терявшими прежнюю силу лучами заходящего солнца, а на бледнеющий небосвод взбирается, цепляясь острыми рожками, призрачный полумесяц, грань между реальным и вымышленным, единственно правильным и эфемерным утончается так, что при желании удается заглянуть за нее, почувствовать на лице тяжелое и всепоглощающее дыхание вечности. Но и те, и другие были солидарны в одном — летние вечера обладали неповторимой магией, особенно ощутимой и едва ли не осязаемой, как на правах столь же духовно развитого и вполне себе талантливого человека считал Рихард, при наличии определенных атрибутов, к примеру, бокала выдержанного вина, хорошей музыки и приятной собеседницы под боком. В отдельно взятом нынешнем случае у него имелось последнее. Теплый ветер, на удивление хранивший остатки полуденного зноя, налетел на него, как только он миновал каменную арку главного входа парка Фридрихсхайн, и бросил в лицо горсть золотистых искр, проскользнувших сквозь сплетение ветвей раскидистого клена, заставив даже не поморщиться, а скорее зажмуриться, наслаждаясь ласковыми прикосновениями дневного светила. Впрочем, останавливаться здесь надолго он не планировал — его ждали. Мощеная дорожка пару раз заложила вираж, прежде чем вывести его к большому пруду с высокой, белоснежной от брызг струей фонтана почти посередине. На расположенных по его периметру скамейках удавалось обнаружить весьма немного свободного пространства, что было неудивительно — значительная часть берлинцев в часы, не посвященные работе и домашним делам, предпочитала отдохнуть в подобном тихом и уютном зеленеющем месте, кардинально отличающемся от городского пейзажа, ежедневно наблюдаемого ими, и тем самым урвать несколько минут идиллического спокойствия. Кто-то сидел, углубившись в чтение взятой с собой книги, кто-то предавался негромкой беседе с компаньоном или целой группой таковых, кто-то прогуливался вдоль ограждения водоема, разглядывая изящные литые завитки, форму которых принял некогда давно неподатливый металл, кто-то фотографировал испещренную волнами ряби водную гладь и подобие леса, единым массивом раскинувшееся на противоположном берегу. Но и среди этого пестрого и гомонящего в меру уважения чужого права на тишину народа Рихарду не составило труда отыскать Ребекку — она прислонилась к одному из выкрашенных в черный цвет столбиков и недвижно, словно поражающее своей реалистичностью изваяние, часть общей композиции фонтана, созданная при синтезе многих пород камня и дерева, рассматривала мелькавших вокруг нее прохожих. Возможно, улавливала в их чертах нечто примечательное, запоминала чей-то образ, желая впоследствии перенести его на страницы нового романа, — он не знал. Но решил все же потревожить ее. Бестактность в его представлении занимала более низкую ступень в иерархической структуре пороков человеческих, нежели непунктуальность, в частности, пристрастие опаздывать. — Здравствуй, — окликнул он девушку, почти поравнявшись с ней. Она, очевидно, заметив его несколькими секундами ранее, не выказала признаков удивления или испуга, повернулась с приветливой улыбкой, приподнимая темные очки в тонкой оправе, заслонявшие глаза и приглушавшие цвета окружающего мира. Вообще, в ее сегодняшнем образе чувствовался стиль: бежевая футболка открывала часть зоны декольте и, подчеркивая слабый загар, полученный в результате долгих пеших прогулок, оттеняла впадинки острых ключиц; легкая черная юбка, гармонировавшая по оттенку как с очками, так и с обувью, представленной высокими кедами, струилась вниз, обнажая стройные икры. На плече Ребекки висела светло-коричневая кожаная сумка, которую она мимолетно и, как почудилось мужчине, немного нервозно поправила, будто проверяя, на месте ли она, и он, невольно вспоминая их первую встречу, отметил наличие новенького маникюра. Да, оправившись от недавней затянувшейся простуды и наполовину — от былого эмоционального опустошения, его знакомая постепенно оттаивала, возвращаясь к прежней жизни. — Привет, — она кивнула ему и, покинув свой негласный наблюдательный пункт, подстроилась под его шаг, не допустив остановки. Так они влились в общий поток отдыхающих и с минуту шли молча, пока она, обернувшись и слегка прищурившись, не прервала воцарившееся между ними безмолвие. — Чем обязана вниманием к своей персоне? — Как вычурно, — усмехнулся он. — Но, по-моему, сегодняшний вечер сам по себе располагает к активному времяпровождению. Потрясающая погода, согласись? Или ты куда-то торопишься? — последовавший за вопросом жест адресовался сумке, на основание ремешка которой девушка положила руку и которая вряд ли таила в своих внутренних отделениях исключительно мелкие, способные понадобиться в период прогулки предметы, будучи на вид довольно вместительной. — О, не слишком, — Ребекка покачала головой и запнулась было, но потом, словно придя с собой к определенному соглашению, решительно продолжила: — Я сегодня хотела отвезти первые оформленные главы в редакцию, с которой сотрудничаю на постоянной основе. Заключим новый контракт, если все и всех будет устраивать. Но знаешь, — ее губы тронула усмешка, — большинство редакторов, с которыми мне приходилось работать, ведут такую же полуночную жизнь. — Ты начала-таки новую книгу? — опустив последнее шутливое замечание и выделив из реплики лишь самую ее суть, вскинул брови Рихард. Его собеседница, немного стушевавшись, дала утвердительный ответ и почти сразу постаралась перевести разговор в другое русло, будто бы комплексовала из-за разговоров о работе и будто бы не она сама около двух недель назад позволила новому знакомому свободно изучать старые черновики. — И кто знает, чье творение увидит свет раньше, — добавила она, наполовину отворачиваясь от него, подставляя лицо заходящему солнцу и вследствие этого щурясь, пускай у него сложилось двойственное впечатление. Да, он не мог ручаться за наличие у себя блестящих знаний в области людской психологии, но подобным образом она словно старалась намеренно отвести взгляд, частично укрыть от него то недосказанное нечто, которое тяготило ее, стремясь вырваться, оказаться озвученным. — У вас есть какие-то продвижения с альбомом? — Пока только решение о смене лейбла, — хмыкнув, ответил он. И действительно, несмотря на то, что с момента радостного известия прошло полмесяца, конкретных дат, ознаменовавших бы начало и конец записи, или места ее проведения назначено не было. Тормозил ли процесс кто-то из музыкантов или дело осложняли юридические аспекты, связанные с переходом к «Universal Music», Круспе не знал, но заодно с девушкой сложа руки не сидел, перебирая в памяти или на более надежных письменных или электронных носителях прежние идеи для стихов и музыкальные фрагменты и пробегая по списку остросоциальных, в своем роде провокационных тем, без которых творчество «Rammstein» таковым не являлось бы. — Уже что-то, — пожала плечами Ребекка, отставая и делая шаг за спину спутника, дабы пропустить пренебрегшего проложенными по всему парку дорожками со специализированным покрытием подростка-скейтбордиста. Невзирая на такую черту менталитета немецкого народа, как педантичность, подобные ему во Фридрихсхайне, как, впрочем, наверное, и везде в мире, встречались довольно регулярно. Рихарду посторониться не пришлось, поэтому, сбавив ход, он дождался, пока девушка нагонит его. Ответ ее фраза не предполагала, кроме разве банального подтверждения в духе «Ну да» или любого другого, и он промолчал, ожидая продолжения. Ведь, если он не ошибался, она должна была нарушить неловкое молчание — хотя бы потому, что ей самой становилось от него некомфортно, и потому, что люди не были склонны долгое время копить в себе переживания, не испытывая при этом душевных терзаний. — Ладно… — в тон его мыслям вздохнула Ребекка, точно признавая свое поражение. — Я… Мне требуется свежий взгляд. На то, что я написала. Не обывательский, в меру объективный, не пресыщенный моими ранними работами, — она замерла, вынуждая мужчину остановиться и всем корпусом повернуться к ней. — Когда ты просматривал характеристики и наброски, мне показалось, тебе было интересно, так что подумала — стоит предложить. Но, если не захочешь, претензий нет, это твое полное право, — она слегка дернула уголками губ и воззрилась на него открыто, решительно, немного, пожалуй, смутив, побудив расторгнуть зрительный контакт. Рихард не слишком любил подобные взгляды. «Я все сказал, теперь дело за тобой», — словно бы ставили вопрос ребром их адресанты, из-за чего отказывать делалось сложно. И при отсутствии о них самих сложившегося, во многом приятного мнения. — Ты не против, чтобы кто-то читал твой незавершенный труд? — спросил он довольно удивленно, после чего поторопился внести определенную ясность в суть своей реакции. — Не пойми неправильно, я не против, просто многие люди, притом не имеет значения, художники, писатели они или музыканты, не любят, когда их работу изучают в так называемом сыром виде. Кто-то даже до болезненной ревности. — О, нет-нет, я не брезгую, — она отрицательно мотнула головой и едва улыбнулась, будто давая понять, что знакома с некоторыми личностями, подходящими под данное мужчиной описание. — Для меня важно мнение других, особенно когда я экспериментирую, как сейчас, берусь за новый жанр. И потом, это первая моя работа после… — она запнулась и, парадоксально для своего рода деятельности не подобрав слов для логического заключения реплики, умолкла, закусив губу и впервые видимо проявив подтачивавшее ее изнутри волнение. А Рихард вдруг ощутил неожиданно острую потребность поддержать ее, как и сама она испытывала ее, только, напротив, в этой поддержке. Он машинально протянул руку и, не очень заботясь, как они будут выглядеть со стороны, коснулся ее кисти, погладил выпирающую под кожей округлую косточку у основания запястья, ненавязчиво мазнул подушечками пальцев выше и ниже. — То, что случилось, не является поводом, чтобы сомневаться в собственном таланте. Это лишь жизненные обстоятельства, через которые он проходит, претерпевая те или иные изменения. — Он не знал, эти ли слова девушка хотела услышать, однако она никак не выказала неудовольствия — ни от них, ни от прикосновения, потому что своей руки не убрала. Только подняла на него глаза, и он уловил в их выражении, а также в робкой улыбке, коснувшейся ее губ, оттенок благодарной признательности. Когда же, преодолев сковавшее их минутное безмолвное оцепенение, а после него — довольно густое скопление людей у края дорожки, где, как вскоре выяснилось из разговоров тех, кто стоял далеко от эпицентра событий и кому не все удавалось рассмотреть, заметили белку с выводком бельчат, и вследствие первого сумев продолжить прерванную беседу, а вследствие второго — выйти на свободное место и обнаружить неподалеку незанятую лавочку, они устроились, подставляя прощально теплым лучам солнца лица, Ребекка извлекла из сумочки тонкую папку с десятком недавно отпечатанных листов — первый экземпляр будущей книги, лишенный пометок и приложения, которые предназначались для редактора, и протянула их Рихарду. Тот раскрыл прозрачную пластиковую обложку, скользнул взглядом по тянувшимся вниз строкам. Затем с отчасти растерянной усмешкой перелистнул пару страниц и перевел взор на девушку, постепенно начиная понимать, что она имела в виду, говоря о смене направления. Словно противореча информации, представленной на официальной странице о Ребекке Рейтлингер в «Википедии», куда он не преминул заглянуть и где наравне с краткими биографическими сводками и перечнем номинаций и наград содержались сведения о жанровой специфике ее творчества, в частности, о психологических и социально-философских романах, в первой же главе речь шла о преступлении с летальным исходом, имевшим место случиться в загородном особняке готического типа, которым наверняка владела какая-нибудь шишка, не испытывавшая нужды в огласке произошедшего, как и в лишней шумихе вообще. — И кто же убийца? — не удержался от вопроса мужчина, пускай задал его с шутливой развязностью, оправдывавшей нетактичность. — Садовник, — с полузагадочной улыбкой сфинкса произнесла Ребекка, сведя свой ответ к известной шутке и в то же время не использовав соответствующую интонацию, что не позволяло понять, правду она сказала или все же нет. — Неплохо, — он хмыкнул, закрывая папку. — Ты ведь не против, если я возьму это для более детального изучения? Не хотелось бы сейчас задерживать тебя, лучше предлагаю еще прогуляться. Чтение действительно может затянуться, тем более я планирую зловредно придираться к каждому слову, — воздух почти синхронно прорезали два смешка. — Пожалуйста, — девушка пожала плечами и поднялась, запустив ладони в карманы джинсов и выжидательно посмотрев на Рихарда в профиль. Было бы логично, если бы он продолжил говорить, только что переняв инициативу, но он тоже замялся, маскируя отсутствие темы деловитым свертыванием податливого тонкого пластика и листов в широкую трубку для более удобного их ношения. Казалось бы, взрослые люди… Мимо, отбивая по мощеной дорожке, уводившей под сень высоких каштанов, веселую дробь, пронеслась пестрая пара — девочка лет двенадцати в ярко-голубом легком платьице с мелким узором, вязь которого не удавалось как следует разглядеть из-за скорости перемещения, и мальчик младше года на два или три в желтой футболке и красных шортах с эмблемой баварского футбольного клуба, которого она за руку увлекала за собой. Оба смеялись, радуясь теплому вечеру, колющим глоткам воздуха на бегу и, возможно, какой-то игре, побуждавшей их нестись между пешеходами, или самой прелести спонтанного веселья. Рихард и Ребекка, будто обрадовавшись поводу отвлечься от вновь затянувшейся паузы, проводили их взглядами. — Иногда мне кажется… — задумчиво начала последняя и почти сразу прервала себя, — нет, не так. Иногда я жалею, что у меня нет детей. Например, как теперь, когда смотрю на их беззаботное, искреннее счастье и понимаю, что могла бы породить нечто подобное, светлое, что после меня останется кто-то другой, чей смех вот так, — тут сама она дернула уголком рта в доброй улыбке, — так же будет нарушать покой окружающих. В этом я не могу сравниться с тобой, Рихард. У тебя ведь есть дети. — Двое, — кивнул он, хотя, пожалуй, мог бы этого и не делать за ненадобностью подтверждать известный факт. Затем добавил с ехидством, покосившись на собеседницу: — И поверь, это отнюдь не всегда источник, как ты сказала, беспечного счастья. По крайней мере, не его одного. Так, неторопливо перебрасываясь короткими фразами, а порой и длинными, едва ли не достигавшими монологической длины тирадами, они зашагали вглубь парка, туда, где под кустарниками и особенно раскидистыми кронами уже несмело клубились отголоски ночной темноты. И оба мысленно осознавали, что, невзирая на многие различия, имевшие место быть в их жизни, между ними постепенно, начиная с того первого раза, зарождалось некое единство.