от встречи к встрече

у всех историй есть начало. пафосное, с налётом гнетущей снисходительности. но их — начало в истоке утра среды. они — ойкава и иваизуми, иваизуми и ойкава, плечи в соприкосновении, — лежат на ковре и лениво спорят о солнечных зайчиках на потолке. бессонная ночь остаётся пустыми кружками — лягушка и черепаха, скол на ручках, — и ещё светящимся экраном ноута. скоро он потухнет. скоро всё — в тусклость и закруглённые концы. иваизуми говорит: — хочешь на море? без перехода или важной мысли, где есть отступление и монолог. (внутри его головы, конечно, есть — но ойкава об этом не ведает) — на море? — ага. песок там на пляже, веселье. — я ненавижу температуру выше тридцати, ты же в курсе, я обгораю моментально и страдаю невыносимо неделями! иваизуми вздыхает. ойкава переворачивается на живот. солнце — расплавленный янтарь, тепло лёгкое, — прядями высветляет ему волосы. он думает: что будет когда я уеду что будет со мной я не справлюсь о море море утопиться в нём бы какой кошмар я безнадёжен — пара дней — не неделя, — голос иваизуми примирительным с самим собой вытаскивает ойкаву из мыслей. он рассеянно смотрит: веснушки на лице иваизуми едва видны. они — плеяда ещё не разгаданных созвездий, — лежат чуть ниже глаз, практически на щеке. хочется шутливо поцеловать. хочется — не шутливо попросить остаться. ойкава закрывает глаза. они провели весь май в спорах насчёт токио — ойкава хотел поехать туда с иваизуми, но тот — непреклонность стальным и сильным, — отказался. теперь всё казалось неопределённым и страшным. ойкава не думает, что они расстанутся только из-за того, что между ними будут километры дорог. страшнее — нахлебаться новой жизни — отравление неизведанным, — и понять, что прошли дни с последнего разговора. расстояние не измеряется километрами. расстояние измеряется молчанием и обмельчавшими разговорами. (это — самый большой кошмар ойкавы. проснуться и понять, что всё давно в прошлом) — море, — бормочет он, — что ж, почему нет? ива-чан, если я обгорю, ты будешь мазать мне спинку кремом? — ты не обгоришь, если не уснёшь на солнце, уймись, — иваизуми беззлобно пихает его в плечо. время растягивается благодаря его светлому мягкому взгляду. ойкава бы хотел, чтобы вся жизнь и была заключена в этих секундах. /// лучший мем: мы едем с ива-чаном на море!! представляете!! ханамаки в деле: звучит абсолютно проебано вы в курсе где вообще у нас моря лучший мем: маки ты ужасный и тебе бан матсун: за вопросы по теме не банят ханамаки в деле: хоть кто-то на моей стороне лол и вообще серьёзно какие моря куда вы намылились вам разве не пора насчёт универов начинать прыгать на лапках нам осталось два семестра и всё прости прощай матсун: согласен и у нас разве не будет матча с карасуно ребята вы меня разочаровываете ханамаки в деле: вовововово безответственность так и цветёт! лучший мем: вы ужасные! всё ок у нас есть план ну то есть план есть денег нет но это поправимо — и как же? — спрашивает иваизуми. его голова лежит на плече ойкавы. он то смотрит в их общий чат — самому лень за телефоном тянуться, а по телеку крутят первую часть хроник нарнии, — то в телевизор. — что? — ойкава переводит свой взгляд на него. волосы иваизуми — мягкие, растрёпанные, — касаются его щеки. пахнет его, ойкавы, бальзамом. в груди становится тепло и тяжело — ложный пожар бордовым, — и он тихонько выдыхает. — откуда ты деньги брать собрался, дурилка? можно, конечно, пешком, но сомневаюсь, что ты косарь километров пройдешь, — под конец иваизуми издаёт смешок. он мягкий, дразнящий. вентилятор поворачивается в их сторону и обдувает прохладой. на улице всё топкое от жары. асфальт плавится — иллюзия расплывчатости домов и зелени, — и небо ясное и невыносимо высокое. — у меня есть, — ойкава чувствует, как у него ускоряется пульс. о боже. — я откладывал. ну, на черный день, знаешь, мало ли вдруг апокалипсис наступит, да, а у меня даже на банку тушёнки денег нет? ну вот, и так сложилось, что я ещё думал… ну много думал, вот и поднакопилось. не знаю сколько. иваизуми — плечо его выдох как губка впитывает, — говорит: — у меня тоже есть. и ты не умеешь врать, ты в курсе, да? (да да да. ойкава может сплести любую ложь — крепкая паутина из стальных тонких лесок, — и заставить любого встать на его сторону. но иваизуми — видит бог, ему ойкава тоору просто не умеет врать — абрикосовая нежность, сок на пальцах, улыбка знающая, — потому что его хаджиме видит всё насквозь навылет целиком) ойкава хочет заворчать, но не находит в себе сил. улыбка — росток через асфальт. — умею. — нет. — да. — пиз… — ива-чан! они начинают громко и глупо хохотать — смех впитывается в воздух и разносится по городам дальше и дальше — шелестящий отзвук слышен и в нагое, и в окинаве, — и все оборачиваются, но не видят их — хитрые улыбки, шутливая драка, лоб ко лбу со счастливым безумием на двоих. ойкава шепчет: — а я тебя люблю. и иваизуми тянет его на себя. диван узкий, простынь смята в ногах. вентилятор вновь поворачивается к ним. волна прохлады. ойкава слышит: сердце иваизуми — мерный тихий ход. что-то прекрасное есть в том, чтобы слушать его вот так. — а я знаю. — ива-чан! — да-да. и я тебя люблю. /// они решают ехать в сирахаму. у них на двоих — набитые рюкзаки (шорты, футболка, паспорт и кошелек), распечатанный кусок карты из гугла и незыблемое счастье, разлитое в груди липким, сладким и горячим. отец ойкавы громко и показательно вздыхает. какие поездки, говорит он, вы ещё дети. — пап, — тоору вздыхает гораздо драматичнее. его мама хихикает — лицо за газетой, где чёрными иероглифами полуправда, колонка анекдотов и туманное будущее по дате твоего рождения, — и иваизуми не может сдержать улыбки. солнце золотым перламутром. с улиц — фонящие глухие звуки машин. холодильник кряхтит и затихает. — через год я буду один жить в токио, — ойкава давит на открытую рану — приоткрытая дверь прощаний, — и делает вид, что ему самому не страшно. иваизуми вздыхает — тихо, не для картинки, — и тоору сдерживается, чтобы не обернуться с первоклассным враньём. — а это же ива-чан, — продолжает ойкава плавно, с лёгким нажимом, — и когда я с ним, всё всегда хорошо, ну? пап, ну? — а как же тренировки? — спрашивает мама. тоору прикусывает язык. конечно, это зудит нервным на коже. улей ос — жалом, ядом. но потом он смотрит на иваизуми, на его спокойное лицо — уголки губ в улыбке, полной успокоения, — и становится чуточку легче. — всё хорошо, мы быстро туда-обратно и особого урона сейджо это не нанесёт, — ойкава, правда, не знает, сколько времени у них займет поездка. но это — их с иваизуми секрет. — хорошо, — отец тяжко вздыхает, но ойкава опять перебивает его своим вздохом. его мама начинает в открытую смеяться. — собирайтесь тогда, — она машет рукой, — давайте, вон отсюда, идите, идите! /// иваизуми никогда не говорил, но слышал, как в тот же вечер эта женщина всхлипывала. он отошёл налить себе воды — его тихие шаги неразличимы, — и разговор коснулся его ушей скрытой горечью. — я так боюсь, что уехав, он потеряет себя, — его мама всегда улыбалась. иваизуми знал, что это такое: утаивать сощуренный, грязный, грызущий страх в своей груди как цербера на цепи. и иногда не справляться. — всё будет хорошо, — тихо отвечают ей. — он же наш сын, он справится. да и вдруг он не поступит, ему не придётся уезжать… — не смей говорить так! тоору поступит и уедет, и у него всё будет хорошо. это — постылая страшная мысль — снега огнём на коже, мертвенный холод, — и есть в ней стыдная часть. иваизуми хочет, чтобы ойкава достиг всего. увидеть, как он держит флаг японии в руках. как ярость, когда он подаёт, заостряет его скулы. иваизуми хочет — чтобы ойкава остался. но его эгоизм никогда не станет преградой. горячей ядовитой водой. иваизуми спрячет его внутри себя и знает: его родители сделают то же самое. /// — пауэрбанк положил? — да, в кармашек. бля, спасибо, что у меня в рюкзаке сто тыщ отделений… — ойкава. — молчу-молчу. их телефоны стоят на зарядке. из динамика тоору — какая-то сладкая герл-группа поёт. иногда он рандомно выкрикивает слова и так иваизуми понимает, что это корейский. — если ты будешь петь эти песни ночью на улице, нас изобьют, — замечает он. — и довезут бесплатно до отделения! — ойкава становится невыносимо восторженным. — я за, как долго придётся петь? иваизуми закатывает глаза. укладывает на дно рюкзака футболки — смотрели видосы на ютубе о том, как создать видимость кучи места, — шорты и сменное бельё. потом — кошелек. сверху кладёт кепку. у них нет никакого плана. у них есть план: побыть счастливыми и сбежать от любых трагедий, которые способны их нагнать. — я беру блокнот и ручку, — задумчиво тянет ойкава, — как думаешь, взять планшет? или книжку? — ты уймешься? — чуть раздражённо, чуть устало спрашивает иваизуми. это — привычная история. ойкава вечно берет больше, чем нужно, а потом страдает. — повязка для волос точно нужна, — задумчиво бормочет тоору, — и крем от загара. и обычный крем? — я тебя стукну, — шутливо угрожает иваизуми, и они — зеркальное, единое, — фыркают. кто будет вставать по будильнику, а кто будить просто так — решают на камень-ножницы. побеждает ойкава, но с его талантом просыпать важные моменты, иваизуми всё-таки предлагает свою кандидатуру на первый подъем. — как же хорошо ты меня знаешь, ива-чан, — восхищается ойкава. ему — безобразие какое-то, — хорошо от этого. словно бы вот ты весь, с мякотью вместо стали, стоишь перед человеком — комки страха, уродливые привычки, — и он принимает тебя. и не отказывается. и знает. и такая нежность наступает пожаром, что от неё не сбежать. (ойкава не бежит от неё — но к ней) они выключают свет, ставят будильник на пять тридцать и мгновение стоят друг напротив друга. сумрак улицы и редкие автомобильные фары делают всё закруглённее, нежнее. ойкава делает шаг и прислоняется головой к плечу иваизуми. ему нравится думать, что им уже за пятьдесят, а они всё ещё такие же молодые, влюблённые и совмещённые не богом, но своим упрямством. до пятидесяти — миллионы крошечных жизней, мириады судеб. ойкава этого не знает, но может почувствовать. от этого сердце — ноющая мягкость в бессилии любви. — а теперь ложись, — иваизуми мягко целует его в макушку, залезая на кровать, и ложится к стене, — господи, как же душно. — открой балкон? — ойкава привычно закутывается в плед, и свет от телефона тусклым равнодушием подчеркивает его лицо. высветляет — прыщик под губой, родинка около уха. — м, — иваизуми зевает, и ойкава улыбается. ему интересно, будут ли они засыпать так через пять, десять, пятьдесят лет. — не сиди в телефоне долго, а то не встанешь же, — иваизуми отворачивается — ойкава не видит, но слышит по скрипу кровати. их спины едва-едва соприкасаются. становится теплее. ойкава пишет в общий чат: стэньте твайс без меня пока я буду на лучшем отдыхе в мире и не забывайте про тренировки иначе вам пиздец и ему тут же прилетает от ханамаки злобный эмоджи, а следом: усни уже обещаю следить за всеми в твоё отсутствие это счастье, понимает ойкава, выключает телефон. он счастлив. /// они на пятнадцать минут просыпают — ойкава вскакивает с криком от кошмара и осознанием, что уже скоро шесть с головой, — и на завтрак вместо яичницы в быстром темпе делают тосты. — где джем? — а? блять, посмотри в нижнем ящике, — ойкава стукается головой о дверцу холодильника. — что за!.. иваизуми кладёт ему ладонь на плечо. отрезвляет и успокаивает. — если мы не успеем на половину седьмого, просто пойдём пешком. успокойся, — иваизуми говорит это с лёгким нажимом — взгляд пристальный, распаленный свинец, — и ойкава медленно делает вдох. он ненавидит, когда что-то выбивается из плана, даже если его толком и не существует. — кофе? — со слабой улыбкой спрашивает тоору, и иваизуми медленно кивает. — только без сливок, — говорит он, — ненавижу сливки. всё понемногу отпускает, и ойкаве даже становится стыдно. на секундочку. на автобус они благополучно опаздывают. /// — господи, ива-чан, это катастрофа, — ойкава откручивает крышку от бутылки и делает глоток, перед тем как сморщиться: — я и минералке рад, приехали. — ты сам её взял, — замечает иваизуми. они идут вдоль высокого — величественные взгляды миллионами оттенков зелёного, — леса по дороге. до сендая пешком два часа. или около того. можно было бы подождать автобус — тактика нормальных людей, — а можно было пойти пешком — тактика ойкавы и иваизуми, — и выбрали они отнюдь не первый вариант. свои серые бриджи ойкава благополучно закатал — небрежно, недовольно, — и это была фэшн катастрофа. особенно с безразмерной белой футболкой в придачу. — почему мы вообще идём пешком до ебаного сендая, — спрашивает ойкава. — мы могли подождать автобус! — я предложил подождать его, — сдерживая смех, откликается иваизуми. — но ты же упрямый и такой типа "нет, мы пойдём пешком и обгоним следующий автобус!", ну и вот мы где. ойкава шутливо пихает его в плечо. изредка проезжают машины. через час иваизуми предлагает поиграть в слова, и они почти ругаются из-за того, можно ли считать "проебищный" вообще словом. — а прикинь, сейчас из леса выпрыгнет монстр… — и сожрёт тебя? — ...и никакого моря, ива-чан, ты можешь быть серьезным? — мы буквально идём по дороге, рядом лес и нет связи, потому что тебе захотелось наебать скорость автобуса. кто из нас несерьёзен? — во-первых, что за речь вообще ты используешь? наебать? ужасно, ты такой грубиян, как я могу любить такого как ты, — иваизуми фыркает. его глаза смеются. ойкава чувствует: он пройдёт миллионы километров ради того, чтобы сохранить эту улыбку и этот взгляд. — а во-вторых, я точно знаю, что этот ебаный автобус приедет позже нас, и я выиграю! иваизуми всё-таки хохочет — тетива — стрела в сердце, а ойкава и не против. он смотрит на крошечные морщинки в уголках глаз иваизуми. на то, как его улыбка — кошмар в громовом потрясении от любви, глупой и светлой, — становится лишь шире с каждой секундой. — ты невозможен, — произносит иваизуми, и такая весёлая юная нежность в его голосе, что ойкава хочет умереть прямо сейчас. — потому что я такой один, — он улыбается. — и ты такой один, ива-чан. тот запускает пальцы в его волосы — кожа к коже — ни напряжения, ни сердца в трепете, но просто родное и привычное, — и почти кусает ойкаву за ухо. — прочь! — он смеётся до слёз, пока лес жадно поедает его смех. как много чужого смеха — хаоса эмоций — разваливаться на мириады чудесного и счастливого, — впитали эти деревья? — утащу тебя в лес, — угрожает иваизуми, — и придется тебе жить со мной там, в хижине, и есть жуков. ойкава под его рукой, закинутой ему на плечо, как-то расслабляется. он чувствует, как момент становится мягче, теряет свою чёткость. — да? — спрашивает он. — ты, я и жуки? иваизуми — море после шторма, — тихо кивает. идти так неудобно, но они идут, иногда спотыкаясь о ноги друг друга. тихо смеются, но больше молчат. — а я и не против, — бормочет ойкава, — ну. ты и я. жуки. хижина. у него перехватывает дыхание от того, как рука иваизуми на его плече слегка дёргается — он сам весь спазмом словно, — и осторожно скашивает на него глаза. — хорошо, — тихо отвечает иваизуми. — уедем от всех и станем ведьмами. в груди пузырится светлячками новый смех. — ведьмами. — ага. — ух я тогда буду проклятья насылать, ива-чан, меня все бояться будут. — такие же дураки, которые автобусы не ждут, а пешком зачем-то идут? — они самые! — ну хорошо, будешь страшной ведьмой, которая пугает дураков. они хихикают, и иваизуми всё-таки убирает руку. ойкава улыбается. до сендая остаётся по прикидкам двадцать минут, когда автобус шумно проезжает мимо них. они останавливаются и в безмолвном согласии смотрят, как он скрывается за поворотом. — не наебал, — задумчиво говорит иваизуми. — ива-чан! — вопит ойкава, и тот начинает бежать от него с громким хохотом. бег с рюкзаками — сомнительное удовольствие, но они несутся по обочине дороге под шелест листвы. она золотистая от солнца. кажется: магия преследует их своей любовью. /// в сендае уже жарко. на часах — одиннадцать утра. ойкава стонет, падая на лавочку на ближайшей остановке. — передают дождь, — задумчиво говорит иваизуми, листая сводку погоды. ойкава недоверчиво косится в его сторону. по его ощущениям ливануть может только жара солнечным и бесконечным. — и куда дальше? — спрашивает он. — можем на автобусе до фукусимы доехать, наверное… — а оттуда ты как до пляжа будешь добираться? пешком? — с лёгкой насмешкой, интересуется иваизуми. солнечный свет вокруг него создаёт ауру неприкосновенности и святости. ойкава морщится. — ну, тогда до токио поездом? — вносит он новое предложение. — автобусом, конечно, дешевле… — а оттуда? — ива-чан, я не пойду больше пешком. — у нас с тобой на двоих сколько, тридцать шесть тысяч йен? придётся прогуляться, дорогой. ойкава стонет, и люди, ждущие транспорт, оборачиваются. ну и плевать. не им предстоит навернуть ещё километров дцать пешком. но есть в этом что-то такое. своё. особенное. — тогда предлагаю всё-таки до токио на автобусе, — говорит он, — а оттуда уже посмотрим. вдруг попутку поймаем? иваизуми фыркает. усаживается рядом. (их колени соприкасаются) — попутку. — ива-чан, ты отвергаешь каждую мою идею, какого хера вообще. — я не отвергаю, я пытаюсь понять, а сработает ли. ойкава воодушевляется. — если нет, пойдем от токио пешком! иваизуми тихо смеётся. — что, пять сотен километров? они решают не сидеть на остановке — как раз подходит пожилая пара с сумками, и ойкава тут же начинает суетиться, — и пойти в ближайший мак. — сначала кофейня. — ты невыносим, ойкава. — ага, и ты меня любишь. — ужасно. — ага. ива-чан? — м? — и я тебя люблю. цены в кофейнях все ещё вызывают головную боль, но выбора у них особо-то и нет. иваизуми заказывает себе капучино — корица и пакетик сахара, — а ойкава карамельный раф. сразу чувствует себя гораздо живее. уже в маке ойкава решает задать самый умный вопрос за сегодняшний день: — а почему мы вообще приехали в сендай, когда могли добраться до нараи и оттуда междугородним автобусом до синдзюку по прямой? — мы пришли в сендай, — на автомате поправляет его иваизуми. и застывает. — мы идиоты, — ойкава даже не пытается сдержать свой восторг. — обожаю делать крюк ради крюка из-за идиотизма! иваизуми обмакивает свой ломтик картошки в сырный соус. задумчиво мычит. — ну, можем на синкансэне добраться до токио, зато время сохраним, — вяло предлагает он. ойкава качает головой. надкусывает наггетс, обжигая язык. ну и ужас. — автобус, — настаивает он, — и мне кажется от автовокзала можно будет прогуляться до синдзюку, а оттуда уже смотреть, как ехать до… ойкава облизывает пальцы — иваизуми шипит и возмущенный донельзя ругается под игнорирование сплошное, — и достаёт карту. в правом слегка смятом углу нарисована бабочка, а чуть пониже — лопата. загадка зачем вообще. он прикусывает ноготь на большом пальце и с умным видом — да, я всё знаю, сейчас скажу, как надо, — разглядывает кривую линию от сендая до сирахамы. их план надёжный как швейцарские, блять, часы. — что если ночным автобусом от токио до нагои? и потом оттуда до киото… и оттуда до сирахамы, — ойкава тянется за картошкой, и их с иваизуми пальцы сталкиваются. — это моя картошка! — шшш, сделай вид, что ты этого не видел, — тот обаятельно — невыносимости бесконечны, — улыбается, и ойкава шутливо грозит ему пальцем. картошку они доедают чуть ли не с дракой, потому что заказывали комбо и картошки мало. — можно с мэйтэтсу поехать, ну, из нагои, — тянет ойкава с сомнением. — что думаешь? — согласны? узнали? — дразнится иваизуми, и ойкава от души под столом наступает ему на ногу. — ай! ты плохой человек, в курсе? — да, — серьёзно кивает ойкава. — не отвлекайся, мы такими темпами не то что до моря, до автовокзала не доберёмся. — окей, — иваизуми вздыхает и пересаживается на диванчик к ойкаве. — я не понимаю, почему ты хочешь такой крюк делать. нахера нам нагоя, ты мне объясни? — макки говорил, что так классно. — а киото? — храмы! ты видел, какие классные фотки выкладывал куними? вдруг к нам с тобой спустятся боги и благословят… — как наруто и саске? — я хочу тебя ударить, ива-чан, можно? тот говорит нет, конечно же. ойкава, конечно же, всё-таки несильно бьёт его по плечу. — предлагаю ехать на ночном токио-осака, — торжественно объявляет иваизуми, — дай гляну по гуглкартам сколько там будет до сирахамы, вдруг… — тут больше сотни километров, я не пойду пешком, — мрачно обрубает его ойкава. ещё немного поспорив — "автобус уже в два, никаких кофеен больше, дуракава" — "прекрати меня оскорблять! ладно, убедил, только убери это ужасное выражение со своего лица" — "я буквально просто дышал, в курсе?" — они всё-таки в быстром темпе вываливаются из мака. до автовокзала полчаса пешком. на часах — половина первого. становится невыносимо душно. хочется веер в руки и обмахиваться сидеть. тучи накапливаются с каждым вдохом и выдохом — моргнул пару раз, и ресницы порождают дождь, — и к моменту, когда до автовокзала остаётся всего ничего, раздается рык. гром катает город на своём языке. а потом начинается дождь. ойкава — высокая нота, весёлая злость, — вопит, потому что вода натекла ему за шиворот и в кроссовках хлюпает. улицы пустеют от людей, не взявших зонты, и в отражениях луж — рябь и дрожь от капель, — ойкава замечает словно искривленную реальность. словно бы и он, и иваизуми, и весь этот город просто чей-то сон. — и когда мы в тот день поругались под дождём! — кричит ойкава, и иваизуми хохочет уже от этого. — ты нагнал меня и позвал по имени! они спотыкаются, собирают воду обувью так, словно им нечего пить, и смеются. волосы липнут ко лбу, и в итоге иваизуми останавливается и тянет ойкаву на себя. — мы никогда не ругались под дождём! — однажды было! мимо них проезжает машина. брызги из-под колёс прямо на ноги. — ты невозможен! — иваизуми обхватывает лицо ойкавы ладонями — пальцы холодные, всё мокрое, дождь хлещет, — и целует его в лоб. а потом — коротко, легко, но у ойкавы всё подрывается аэродромами — миниатюрная смерть, — чмокает его в губы и фыркает. — никогда не хочу видеть, как ты уходишь, — драматично говорит иваизуми. его ладони всё ещё лежат на щеках ойкавы и тому хочется заплакать и рассмеяться, пока кислород не кончится, пока вся его жизнь не развалится в этом мгновении. — и это я невозможен, — шепчет он. иваизуми, может, и не слышит его из-за шума дождя и проезжающих машин, но может прочесть это по его губам. — ты начал цитировать первым, — он отходит в сторону, и ойкава закатывает глаза. — а теперь побежали, иначе ночевать мы будем в мусорке под мостом! /// на автобус они успевают. даже места рядом попадаются. вселенная, кажется, на их стороне. иваизуми закидывает их рюкзаки на полку сверху, и они на камень-ножницы решают, кто будет сидеть у окна. ойкава проигрывает, но хаджиме с небольшой улыбкой — забота в деталях, — уступает ему место. любовь находит красоту в мелочах и глупостях. улицы утопают в серости от дождя. изредка взглядом ойкава выцепляет неоновые вывески. яркие зонты — пятна цветов, — и машины, обгоняющие их автобус. иваизуми засыпает, и его голова изредка касается плеча ойкавы. неприятно и мокро, отчего даже холодно до мурашек. интересно, думает ойкава, можно ли мне быть настолько близким к хаджиме всю мою жизнь? (он знает его тринадцать лет — и хочет все остальные года безбожно и эгоистично забрать себе) /// так а нахуй вы вообще пересадку будете делать?? из сендая же должен ходить прямым рейсом поезд по-моему скоростной до вакаямы нет? я думал мы друзья! мы знакомы три дня куроо ты издеваешься мы второе лето уже знакомы я тебя забаню лол удачи вообще ок я ошибся вам действительно в токио пересадку делать ты знаешь куда идти или мне часикам в восьми подъехать встретить вас мы ещё думаем ехать на автобусе или на синкансэне тбх если на скоростном то……… ну по-моему нам на токио стейшн через главных вход и там на токайдо-синкансэн чтоб до осаки правильно же ты знаешь вообще где там главный вход почему ты держишь меня за идиота объясни я приезжал к тебе прошлым летом и заблудился в трёх соснах на вокзале спасибо что напомнил твитнуть это что ли КУРОО ПРЕКРАТИ лмао окей но вообще вы ж в курсе что если поедете на синкансэне то в осаку приедете прям ночью да да спасибо мы не настолько идиоты плюс автобус конечно дешевле это естественно около шести-семи-восьми тысяч на двоих если вы поедете ночным рейсом до осаки почему синкансэн такое дорогое блять удовольствие я что похож на богача вы с иваизуми похожи на идиотов вместо того чтобы запланировать всё вы просто такие ХЕХЕХЕ А ДАВАЙ ПОСЛЕЗАВТРА НА ПЛЯЖ я тебя блокну мечтай езжайте на автобусе так мне приехать или не надо? ну приезжай покажешь мне кофейню вздох нет всё-таки это МНЕ тебя надо блокнуть /// — куроо назвал нас идиотами, — сообщает ойкава, когда иваизуми уже на подъезде к токио просыпается. озирается сонно — на щеке красноватый отпечаток от собственной рубашки, — и прочищает горло. — а? ойкава фыркает. — идиотами нас назвал куроо, — повторяет он, но чуть медленнее. когда иваизуми только просыпается, он максимально плохо ориентируется в пространстве и том, что происходит. однажды он так начал делать омлет и уснул по итогу за столом. сковородку отмывали два часа. — куроо? который, — иваизуми зевает и трёт глаза. моргает — медленно и как-то подслеповато. — тетсуро? — он самый, — ойкава кивает. — он нас встретит на станции яэсэгучи, и оттуда мы уже будем добираться до пункта назначения. билеты ойкава забронировал, так что оставалось только добраться до северного выхода яэсу и там уже — автобус, ночь и часы беспокойного сна. ойкава так и не наловчился толком спать в автобусе, в отличие от иваизуми. заснуть за столом, сидя, лёжа на полу — всегда окей. но даже откидывая сиденье чуть ли не горизонтально, ойкава не мог толком уснуть. куроо — у него что, стрелки, невольно удивляется ойкава, — встречает их с улыбкой и едким: — смотрите-ка, два дурака, которые хотят посмотреть на океан. иваизуми закатывает глаза. ойкава осторожно косится в его сторону — настороженность тенями деревьев — страшно, а вдруг не сойдутся, — и хаджиме сразу же хлопает его по плечу. всё хорошо. — и мне приятно познакомиться, куроо-сан, — говорит иваизуми. — рад встрече. — просто куроо, — тот хмыкает. — пошли уже, горе ты мое, выпьешь кофе за мой счёт, так уж и быть. он закидывает руку на плечо ойкавы. тот смеётся. — ива-чан тоже будет, — говорит он лукаво. — нищенки, — практически ласково произносит куроо, за что получает — прям под ребра, — тычок. куроо даже больше самого ойкавы похож на фэшн катастрофу с его розовыми кедами, болотно-зелеными штанами и серой рубашкой в чёрную клетку навыпуск. ойкава так ему и говорит: ты катастрофа. куроо пожимает плечами и доверительно сообщает, что в курсе. до одиннадцати ещё два с лишним часа. токио — шумный, яркий, сияет звёздами и в окнах, и в витринах. машины гудят — небольшая пробка. люди огибают их троих волнами. изредка ойкава сталкивается с кем-то плечами. ему нравится токио. может быть, он мог бы даже влюбиться в этот город — рычащие великолепие острых многоэтажек, спальные районы, накрытые ватной тишиной и редкими криками из распахнутых окон, — если бы только не был влюблен в сендай, которому принадлежало его сердце. (не потому что это был родной город — просто там — оставался — иваизуми) они пьют кофе — куроо заказывает себе двойной эспрессо, чтобы выебнуться, и в итоге сдаётся и берёт ванильный латте, — и обсуждают то матчи, то игру престолов. — кстати, иваизуми, а почему ты не хочешь переехать в токио тоже? — спрашивает куроо, и ойкава не доносит до рта ложку с птичьим молоком. он замирает — простреленные крылья — вниз, к асфальту, — и отводит глаза в сторону. кофейня уютная, с нежно-сиреневыми гирляндами лампочек. со стендом, куда крепят фотографии. столики круглые, из тёмного дерева. ойкава так отчаянно пытается концентрироваться на чём угодно, что почти не слышит ответ иваизуми. — мне тут делать нечего, — говорит он просто. "это не мой город, тоору" "какой мне токио, ты мои оценки видел?" "я не могу уехать и оставить свою маму, ты же знаешь" "всё будет хорошо, вот отучимся и что-нибудь придумаем" — это ж токио, — искренне удивляется куроо, а потом — по ойкаве взгляд мазком, — абсолютно неестественно смеётся. — хотя я тебя понимаю, не город, а богадельня. ойкава подхватывает смех — спешно в огонь беспокойство и печаль — не время, рано ещё, — и ловко съезжает с темы. не для этого они едут с хаджиме смотреть на море. даже если это океан. /// в одиннадцать они стоят на станции и панически ищут автобус. — девять тысяч йен в мусорку, — ойкава спокоен, о, видит бог, он спокоен, — я сейчас убью кого-нибудь, блять, клянусь сейчас ещё секунда и я еб- — уймись, — практически рычит куроо, — до отъезда десять минут, найдём мы твой автобус. — восемь минут, — монотонно поправляет его иваизуми, и куроо издаёт не то смешок, не то мычание. вокзал переполнен из-за близости к станциям отправления синкансэнов, из-за близости к токио стейшн, из-за того, что тут куча автобусов — и они не могут найти один. один. до проклятой осаки. ойкава думает, что у него уже жутко гудят ноги и может быть, он даже отрубится в автобусе. — ты не помогаешь, — говорит куроо иваизуми практически с угрозой в голосе, — поэтому просто ищите и всё. молча, ойкава. автобус они находят через шесть минут. ойкава даже успевает крепко обнять куроо — у него волосы жёсткие, залаченные жутко, — и прощебетать, что они увидятся ещё раз в этом году. а потом он легко подхватывает иваизуми под локоть — слитый, полный привычности жест, — дома и тепло из окон, — и они с какими-то глупыми улыбками идут к женщине, которая проверяет данные и пропускает их в автобус. (куроо никогда не говорил ойкаве, но та улыбка, с которой он шёл с иваизуми к обычному автобусу — уставшие, злые и растрёпанные но живые — высокая весна сакурой на ладонях — счастливее улыбки у ойкавы куроо никогда больше не видел. словно они шли под руку к алтарю, проведя всю жизнь вместе. словно весь свет всей вселенной — с её уже погаснувшими и едва вспыхнувшии звёздами, — сошёлся в паре секунд и отразился в одной улыбке, которая принадлежала лишь иваизуми и никому больше) /// ойкава засыпает под 1989 тейлор свифт и ему снятся волшебство и драконы, летающие по городу около его балкона. и на нём — окна распахнуты, пахнет свежим постельным бельём, — ойкава стоит не один. иваизуми предлагает украсть дракона, чтобы полетать на нём над океаном, и ойкава смеётся. /// осака ожидаемо встречает их объятьями раннего утра. небо ещё прозрачное, словно с неохотой расстаётся со звёздами. — у нас двадцать тысяч осталось, — иваизуми потягивается и зевает. у него смешно хрустит спина, и ойкава называет его стариком. — ещё один автобус и мы на месте, — говорит он. — господи, я хочу есть. давай найдём, где можно съесть хотя бы рамен, а? я бы не отказался от моти с фасолью. или от онигири. с тунцом. хотя с курицей, конечно, лучше. — найдем, — подбадривает его иваизуми. за ночь их телефоны разрядились в ноль, поэтому сначала приходится найти пауэрбанки, которые неведомым образом упали на дно рюкзаков. они бродят по улицам, которые едва-едва просыпаются, и ойкава мычит заевшую с ночи мелодию. кажется, это из какого-то аниме. в конце концов им удаётся найти закусочную, где продают нормальную еду. ойкава заказывает суп мисо с водорослями, темпуру и чёрный чай. иваизуми — главный эконом в семье, — берёт удон и, сдавшись, якитори. ойкава ожидаемо утаскивает с его тарелки пару кусочков. иваизуми смеётся. автобус до сирахамы уезжает по расписанию в девять пятьдесят, поэтому есть приходится быстро. вторую платформу на йодоябаши — чтоб до автовокзала не идти пешком, — они ищут дольше, чем закусочную. пару раз приходится уточнять у спешащих людей, а туда ли они вообще идут. дома скачут от многоэтажных панельных до крошечных, с уютными садиками за оградой. к автобусной станции ойкава прибегает первым. в боку колет. опять бег с препятствиями с рюкзаками. что ж они за дураки такие. — я выиграл, — на выдохе, но с привычным торжеством заявляет ойкава. иваизуми, отказавшийся бежать последние сто метров, устало фыркает. — умница, а теперь давай уже найдём кассу, купим билет и доедем до места спокойно. и уже в автобусе накрывает какое-то спокойствие. они действительно едут вдвоём — только вдвоём, — так далеко. ойкава смотрит на иваизуми, чувствуя восторг и трепет. — у меня что-то на лице? — м, неа. только твоё лицо, ива-чан. — тогда чего ты так смотришь? ойкава прислоняется головой к его плечу, пряча улыбку. он такой глупый. (и влюблённый) /// первое удивление наступает с первого же выхода из автобуса. сирахама буквально сверкает. яркая, широкая, с раскинувшимися — руками — улицами и новыми домами и зданиями, где окна без единого пятнышка. и решают пойти пешком. до пляжа — чуть больше часа ходьбы. они огибают фонтан, вокруг которого бегают дети с весёлыми криками, и проходят насквозь через аллею, где всё — цвета и цветы. на возвышении чуть вдалеке виднеется угрожающее здание, которое кажется полностью стеклянным. ойкава говорит, что если оно упадёт, звон буден слышен аж в токио. иваизуми покупает им по бутылке воды — "опять минералка, да что ж такое, ива-чан!", — и они, любопытные и свободные — за мизинцы друг друга держатся, — проходят через какой-то двор, где даже прохладно и на балконах люди вывешивают одежду на просушку. иваизуми на мгновение берёт ладонь ойкавы в свою, и становится невозможно тепло. они проходят по мосту, и долго обсуждают, поднимется ли вода однажды так, что затопит всё. а когда мост кончается, ойкава чувствует ностальгию — горстками дома небольшие, словно деревенские — в параллельном мире, принадлежит ли им с ива-чаном такой же? — и всё немножко стихает. кажется: если прислушаться, можно услышать, как вода поёт колыбельные берегу и людям, неспособным понять её язык. /// а потом случается белоснежный песок. а потом — море. ладонь иваизуми тёплая. он мягко и тихо смеётся. ойкава поворачивает голову, и оглушительное всё — и крики, и ругань, и смех на ковре ночью, и разбитые кружки, и поездки на автобусах, и осторожные поцелуи, и мягкость в вальсе с любовью, — наваливается на него сразу же. — хаджиме, — говорит ойкава, и его голос позорно дрожит. — хаджиме. иваизуми чуть склоняет голову, и их лбы — смешно, неудобно, — соприкасаются. — я тут. — я знаю! и я тут, ива-чан. — так точно, дурак, мы тут. — а мы можем вот так простоять всю жизнь? обратимся в статуи, о нас сочинять легенды будут. иваизуми тихо фыркает. гладит большим пальцем ладонь ойкавы. тот неровно выдыхает. они так далеко от дома. они так — близко друг к другу. ойкава закрывает глаза, слушая, как вода глухо шумит, превращаясь в пену. /// сдав рюкзаки в камеру хранения, иваизуми — сцепленные руки в тени, — вытаскивает ойкаву сразу же к кромке воды. на пляже люди, люди, люди. чужие истории и голоса проходят сквозь них потоком — кашемировая нежность посланий-разговоров, — и ойкава невольно цепляет ухом объедки слов, из которых можно домечтать картинку чужой жизни. они бредут по пляжу, сняв обувь, и песок похож на бесконечный тёплый ковёр. иногда их ног касаются волны. ойкава оборачивается посмотреть на их следы — и не находит. море всхлипывает пеной, набегая, и стирает сам факт того, что они здесь. их следы. пройдут десятилетия, думает ойкава, и никто на целой планете не вспомнит, что мы здесь были. мы все. каждый. вода похожа на бирюзу у берега, градиентовым переходя в тёмную синь на границе с небом. взаимосвязь: одно в другое перетекает. отражается ли небо в воде — или небо так влюбилось в воды, что вобрало их цвета в себя? берег огибает море плавной дугой, переходя в скалистые возвышенности. если приглядеться, можно увидеть зелень деревьев. — карты говорят, что там есть храм, — негромко говорит иваизуми. ойкава, заворожённый и притихший, кивает. он смотрит на море вдалеке — и ему кажется, что оно похоже на игристое шампанское, которое они с иваизуми пили на новый год, а после — после валялись на диване, обнимаясь и обмениваясь лёгкими поцелуями. ойкава хочет сказать: хаджиме, мы в эпицентре невероятного и сакрального, ты чувствуешь? а потом он смотрит на иваизуми — как смотрел всю жизнь, каждый день — как он из мальчика с непослушными волосами и округлым лицом стал юношей с яркой улыбкой, вобравшей свет звёзд, — как из лучшего друга он стал возлюбленным, — как он смеялся даже над самыми его, ойкавы, глупыми шутками, — и он понимает: иваизуми, ива-чан, его хаджиме — начало и конец всех историй, — тоже чувствует этот момент. он понимает это по той небольшой несмолкающей улыбке, по тому, как он смотрит на море — реминисценция и полароиды, — как изредка касается его, ойкавы, пальцев и на крошечные тихие секунды, пока море шепчет им истории, они их переплетают. не чтобы отпустить, но чтобы переплести их вновь через несколько секунд. — ива-чан? — тихо зовёт его ойкава. — м? что такое? — иваизуми поворачивается к нему, и у тоору честно глаза слепит. солнечный свет словно пыльцой вокруг него распыляется. — а давай каждый год сюда приезжать? а потом… — он проглатывает окончание, потому что сам ненавидит строить планы длиннее пары месяцев. — а потом как будет. иваизуми — микрокосмом понимание в его глазах отражается, — кивает в знак согласия. и это совсем ничего вроде не значит, но ойкава чувствует, как по спине мурашки бегут. они доходят до окончания пляжа и усаживаются на песок, пока ойкава ворчит, что потом бриджи он будет сто лет вытряхивать. — ты счастлив? — спрашивает иваизуми, и ойкава кладёт голову ему на плечо. они разгоряченные, уставшие и такие глупые, сидят и слушают море, не понимая его языка. солнце на несколько секунд скрывается за почти прозрачными облаками. — я счастлив, — просто отвечает ойкава. — а ты? иваизуми фыркает. — конечно. /// — ойкава-сан — загадка, — сказал как-то куними не то киндаичи, не то яхабе. иваизуми случайно услышал. он не хотел подслушивать — но как вышло. — я не могу понять, что он за человек, — продолжил куними, — а вроде и в средней играл с ним. иваизуми вздохнул тогда, уже совсем не удивлённый. ойкава никогда не любил, когда кто-то разгадывал его — горстями грязь и фанерные куски в сторону, — когда узнавал ближе, чем позволяли ойкаве внутренние барьеры. он не загадка, подумал иваизуми устало. но крупица правды была: ойкава не знал себя до конца и не желал. он удерживал свою реальность так, словно её можно было залатать — стежок за стежком, — и иногда иваизуми едва сдерживался, чтобы не схватить его за плечи. но потом ойкава тихо звал его — беззаветная искренность, — и иваизуми вспоминал, почему не вмешивался. потому что в этом не было смысла. потому что ойкава никогда не был загадкой для него. и любые потолки и стены — давящим гробом с окнами и бесконечным воздухом — гроб, клетки, — иваизуми разделит с ним. /// — и как надолго мы тут? — спрашивает ойкава, когда они уже и полежали, и походили по колено в море, и даже успели промокнуть насквозь, пока топили друг друга с хохотом. — ну, — задумчиво тянет иваизуми. — пара дней? несколько? — четыре-пять, — с сомнением произносит ойкава. — а мы где жить-то будем вообще? на обратную дорогу надо отложить, а то разгуляемся, а обратно на полицейской машине поедем. — с двумя полицейскими, которые будут отвратительно влюблёнными? — подхватывает иваизуми. — один обязан дымить в окно. — а в отделении мы встретим девушку, которая будет забирать своих двух непутёвых младших братьев, — воодушевлённо дополняет историю ойкава, и они обмениваются усмешками. голова уже начинает понемногу наливаться неприятной тяжестью. мигрень уже близко, и ойкава морщится. — сходим завтра в храм? — спрашивает иваизуми. — ты всё равно хотел, так что… ойкава улыбается, но чувствует, что получается больше устало, чем радостно. иваизуми вздыхает, но без какой-то обиды или раздражения, скорее — просто обычный вздох. они в тишине — нефритовые волны без ряби, сплошное спокойствие спасительным, — добираются до камер хранения, забирают рюкзаки. покупают по мороженому — мятное у иваизуми, крем-брюле у ойкавы, — и лениво приземляются на лавочку на аллее. тут не слишком много деревьев, но они создают тень, и этого, в конце концов, достаточно. до пяти вечера они просто выясняют, во сколько им обойдётся ближайший хостел, и, невероятно довольные своей удачей, — хватает на четыре ночи, — отправляются его искать. при заселении случаются глупые и смешные — в разрезе будущих историй, — ситуации, при которых выясняется, что либо один из них спит на кровати без постельного, либо они оба спят на одной кровати — "на втором ярусе? вы… окей, да, так", — потом вообще чуть не расселяют по разным комнатам — одна ближе к кухне, а вторая к выходу, — и в результате прямо на входе ойкаве по лицу прилетает дверью. — ива-чан, — мрачно возвещает он, держась за лоб, — я ненавижу это место. иваизуми закатывает глаза и усаживает на свободную — вроде бы как, — кровать. — давай я схожу ещё раз доебусь насчёт постельного, а? — и тебя пошлют, — вяло тормозит его ойкава, прикрывая глаза. — но если пойдешь, спроси, свободна ли эта кровать, а то ты знаешь… — ...что ты не любишь второй ярус, — заканчивает за него иваизуми. — окей, скоро вернусь. ойкава лениво размышляет о том, что скоро подписка на спотифай заканчивается, а он её ещё не продлил — и денег нет. на какую-то секунду кажется, что он задремал. шею простреливает от неестественного падения на собственное плечо, и ойкава моргает. он трет лицо ладонями — лоб неприятно пульсирует под пальцами — несуществующее, но ощущаемое, — и, поднявшись, осторожно подходит к окну. в комнате — раздолье и бардак. кроме них с иваизуми тут уже пять человек и кажется, словно эта комната — сосредоточение столкнувшихся жизней. сумки, рюкзаки. на спинке стула висит полотенце. на кривоватом столике — банка из-под пива. на входе в комнату объявление: распитие спиртных напитков запрещено. — эй, — иваизуми появляется бесшумно, без объявлений — как всегда, — и его ладонь опускается ойкаве между лопаток. они стоят и смотрят на улицы сахарно-песчаного оттенка. море отсюда похоже на акварель, случайно размазанную по полотну. — можно ли мне идти следом за тобой, — тихо бормочет ойкава, — и можем ли мы быть всегда столь близки? иваизуми с лёгким смешком ерошит ему волосы — мягкость в трепетном заботы — всё пастельное, весеннее — и ойкава ему улыбается. — всё-таки эта кровать свободна, — иваизуми кивает на первый ярус, — и я принёс постельное. — точно сам не хочешь снизу спать? я могу уступить. — не, мне без разницы, ты же знаешь. остаток дня они проводят в полусонном состоянии. знакомятся с обитателями — один из парней предлагает им свои сэндвичи, и ойкава сразу проникается симпатией, — и в девять вечера их отрубает. /// — подъем, — ойкава выныривает из сна так, словно его вытягивают из болота. — пошёл нахер, — бормочет он, — я сплю. — подъем, уже восемь. — восемь? пошёл… — да-да, ойкава, а теперь поднимайся, — иваизуми стягивает с него одеяло, и ойкава хмуро садится в кровати. комната уже пуста. удивительно, рассеянно думает ойкава, оглядываясь, что я от шума не проснулся. в итоге к половине девятого иваизуми вытаскивает его из хостела. они лениво спорят, что можно съесть на завтрак. — можем что-нибудь из холодильника стянуть, вдруг никто не заметит? — ойкава зевает. они ходят по улочке, вымощенной отполированными гранитными плитками разных цветов. из окна соседнего дома высовывается девочка и громко сообщает кому-то внутри, что дождя нет. — ага, а потом тебя побьют, — иваизуми фыркает. он неприлично живой для раннего утра. — предлагаю купить продуктов каких-нибудь по акции и из них приготовить поесть. — хочу омлет, — ноет ойкава, — и кофе, а ещё хочу поплавать! жизнь несправедлива, ива-чан, когда деньги будут давать тупо за то, что дышишь? иваизуми обещает приготовить ему омлет, если он помолчит пять минут, и ойкава тут же утыкается в телефон. ханамаки спрашивает, какую из последних методик стоит использовать на тренировке, и ойкава тут же с головой уходит в обсуждение. им везёт в магазине: яйца как раз продают по акции, а молоко чудесным образом не пробивают на кассе в спешке. в честь этого ойкава торжественно хватает четыре пакетика кофе — он ненавидит такой, но это лучше, чем ничего, — и в хостеле они устраивают пир. и весь день плещутся на море — ровное, тёплое, оно принимает их как своих детей в объятья, — пока ойкава не нахлебывается воды. около пяти вечера, высохнув на солнце, с растрёпанными волосами — у ойкавы они завиваются в смешные кудряшки, — иваизуми предлагает всё-таки найти храм и посмотреть на него. сначала они не могут найти дорогу — густые деревья на склонах, — а потом не могут понять, по какой из дорог идти. — я хочу направо, — заявляет ойкава, — моё чутьё говорит мне, что нам нужно направо. — а карты говорят налево, — иваизуми фыркает, — поэтому мы пойдём налево, чтобы в итоге не ночевать среди деревьев. голод ещё не чувствуется. они поднимаются вверх по склону. дорога неширокая, с обеих сторон — деревья, деревья, деревья. густая зелень, почти чёрная, если смотреть с теневой стороны. потом начинаются ряды аккуратных крошечных домиков. — а вдруг мы прошли через портал и попали в прошлое? — восторгается ойкава. — посмотри, эти домики словно из прошлого века выплыли! иваизуми цокает языком. на его лице — то самое смирившееся и немножко весёлое. — тогда нам нужно найти храм и попросить отправить нас обратно? — предполагает он. — нет, — ойкава качает головой. — мы останемся здесь навсегда. есть в его словах сокрытое — тоска невысказанная, — но на этом не хочется останавливаться. они огибают редкие лужи — "точно тебе говорю, ива-чан, мы в прошлом!" — "дорогой, тут был дождь пару дней назад", — и рассматривают неровные склоны, где высятся охраной деревья. иногда на дороге попадаются машины, с кузовами, набитыми сетями, удочками и странными мешками. их водители салютуют ойкаве и иваизуми с улыбкой. дома — белые, с разводами словно от ржавчины на покатых крышах. ойкава приглядывается иногда и ему кажется, что он может прочесть историю этого места. — время, — со странным чувством в груди, произносит он. небо кажется лазуритовым, а облака — сладкой ватой. ойкава останавливается посмотреть на него и вдруг понимает, насколько оно высоко. происходящая жизнь вновь захватывает его с головой, пока иваизуми осторожно не обхватывает его запястье. — не думай об этом, — советует он. и ойкава кивает. /// ойкава никогда не рассказывал об этом, но однажды ему приснился сон, где он, пожилой и с серебристой сединой — глупое мелирование, снега ядерной зимы, — в одиночестве сидел в гостиной своей огромной квартире. там были высокие потолки и полнейшее бездушие, родившееся от одиночества. бессмысленный порядок. тишина, поселившаяся вторым человеком в комнатах. иваизуми хаджиме не было в его жизни — больше не или вообще, ойкава не ведал, — и она выцветала полароидами на солнце — цветущее чёрное пятно в жизни. и он сидел в своей прекрасной гостиной, пока не заснул — пока ойкава не проснулся в своей кровати, испуганный и с комом в горле. — хаджиме, — позвал он, но никто не откликнулся. страх вцепился в горло — ложь ли сон или иваизуми действительно лишь фантазия, — и ойкава вскочил с кровати. уже в гостиной — неидеальной и крошечной, с фигурками, которые дарили ему на новый год — кролик, дракон, — с подушками, полинявшими от времени, — ойкава осознал, что ему всё ещё лишь семнадцать, а иваизуми спит дома. он закрыл глаза и практически заплакал. не то от облегчения, не то от ужаса. с того момента крошечная мысль — кошмар прекрасной резьбой, — о том, что время может их разлучить, не давала ойкаве покоя. /// храм совершенно крошечный, спрятанные между деревьев. краска — разные оттенки красного, чёрный кое-где, — немножко осыпается от времени. — как думаешь, о чём попросить богов? — с улыбкой спрашивает ойкава. — я бы попросил денег. ну, или по крайней мере много удачи. — о здоровье? — неуверенно предполагает иваизуми. ойкава прикусывает язык. его мама болела последние два года, и естественно, что иваизуми попросит об этом. шутить расхотелось. — тоже хорошо, — тихо откликается он. лестница каменная, широкая. кое-где она заметно осыпается — кусочки темно-серого, камушки, — и ойкава вновь задумывается над тем, сколько этому храму лет. они топчутся у входа и всё-таки решают не заходить внутрь. ойкава складывает руки и закрывает глаза. поднимается ветер. до конца июля осталось два дня, но осень совсем ещё не чувствуется. я хочу, чтобы мы с хаджиме навсегда остались вместе, это единственное моё желание. даже если мы будем под мостом жить или в лесу, или скитаться по городам, неважно, я просто хочу остаться с ним, я люблю его больше, чем смогу полюбить кого-либо еще. пожалуйста, исполните моё желание или поддержите меня в том, чтобы я сам его исполнил, пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста умоляю. когда он открывает глаза, иваизуми уже смотрит на него. — обними меня? — слабым голосом просит ойкава, и иваизуми — конечно же, — притягивает его к себе. в его объятьях ничего не страшно, и никакая катастрофа не способна коснуться их. /// так и проходят их дни. иногда ойкаву тянет поздним вечером погулять по таинственным улочкам, когда свет фонарей ещё тёплый, а воздух — оседающая нежность на коже. они ходят через переулки без цели и смысла, переплетая пальцы и обнимаясь на пустом берегу, пока море сплетается в любви с ночным небом. делают фотографии — улыбки, улыбки, нелепые рожицы — я сделаю так, только если сделаешь ты, — кромка моря, облака причудливых форм. покупают крошечные открытки для друзей и даже кормят — со вздохом в пустых кошельков, — кошек в переулках. они потом ходят по пятам и мурлычут, и ойкава хихикает, поднимая кого-нибудь из них на руки. иваизуми готовит обычно завтрак — а ойкава ужин. на кухне вечно духота и работают электрические плиты. а однажды они совсем случайно находят маленький магазинчик — вывеска с полустертыми иероглифами, бордовая краска, на окне — забавные наклейки. — ива-чан, смотри! — ойкава подскакивает в витрине, и иваизуми крайне тяжко вздыхает за его спиной. — тут потеряли ноль, — уверенно говорит он, сразу понимая, на что ойкава смотрит с восторгом. — давай зайдём и спросим? — ты не отстанешь, да? идея фикс. опять. в итоге ойкава ожидаемо распахивает дверь — колокольчик приветливым "дзинь", — и сразу целенаправленно двигается к кассе. продавцом оказывается милый юноша их возраста, который объясняет, что ошибки в цене никакой нет и более того: оба серебряных браслета стоят триста йен. — мы возьмём, — счастливо щебечет ойкава, и юноша прячет улыбку. — ива-чан, видишь, я не ошибся. магазинчик изнутри кажется уютным и отдающим артхаусом. деревянные балки, свечи в углах, всё в каком-то приятном полумраке. они покупают браслеты — никакой гравировки, даже на цепочку больше похоже, — и ойкава надевает сначала свой, а после помогает иваизуми. — у нас парные браслеты, — он тихо хихикает, и странное тихое счастье в груди расползается солнечно-жарким. — как тебе? иваизуми осторожно берет его запястье, и их браслеты соприкасаются — круги на воде — детство, детство — воздушные шарики в небо с детской площадки — крошечная протянутая ладонь, — одно в другое, — и ойкава смеётся. в деревьях начинают петь птицы. /// вечером последнего дня они лежат на берегу и смотрят на алый закат, который по краям пылает апельсиновым. и смотрят на солнце сквозь пустую бутылку из-под воды. на то, как последние лучи в каплях рассеиваются — рубиновое в гранатовое, в сангрию, в нежно-ванильное, если правильно повернуть. а иногда половинки солнца отражаются в каждой крошечной капле, словно в лабиринте зеркал. они придумывают названия цветам, которые не могут определить. ловят солнце, крошечное, дотлевающее угольком золотого, и представляют, что увезут его в бутылке к себе домой, чтобы зимами смотреть и видеть: вот закат, который мы поймали, а вот мы, сидящие с краю тем летом. до двух ночи они гуляют по улицам, утонувшим в густом сумраке. нелепо танцуют на берегу, пока песок замедляет движение. звёзды — яркие спутники, свидетели их совместного и разделённого на двоих. — хочу всегда так танцевать с тобой, — признаётся ойкава, — с первого того раза, когда ты ещё упал на меня и мы разбили тебе нос… — ты заехал мне локтем, — беззлобно поправляет его иваизуми. его ладони — одна на плече, пальцы касаются яремной вены — пульс слушать, словно эхо волн, — а вторая между лопаток ойкавы. тот обнимает его, сцепив пальцы в замок на шее иваизуми. — да-да, — отмахивается он, — и вот с того дня я знал, что хочу танцевать с тобой всегда. — нам было семь. — ива-чан. — ну что? ты тогда две недели не разговаривал со мной. — ты оставил мне синяк на рёбрах! — ты мне разбил нос? — ива-чан! я пытаюсь быть романтичным! они смеются, и эхо разносится по пляжу. и потом лежат, лицом к лицу, обмениваясь вдохами и выдохами, касаясь щёк и лба мягкими поцелуями. море шумит — в них — повсюду — объятьем, и на те минуты, в которых они длятся влюблённым оркестром в честь неугасающей весны, кажется: кроме них на этой планете никогда никого даже и не существовало. только они: иваизуми и ойкава. ойкава и иваизуми. и ничего, ничего больше не надо. /// — всё положил? — спрашивает иваизуми, пока ойкава безуспешно пытается высушить волосы чьим-то феном. фен, кажется, видел первую мировую, поэтому кряхтит старыми отважными стариками. — да-да, — он раздражённо выдергивает штекер из розетки и вздыхает. — автобус в двенадцать, если мы поторопимся, то успеем ещё раз посмотреть на море. — так море это или океан? — задумчиво вопрошает иваизуми, застёгивая рюкзак. — для нас — море, — уверенно отвечает ойкава. они сдают постельное бельё и чуть ли не наперегонки торопятся в последний раз взглянуть на место, к которому привязались. море похоже на недвижимое стекло. ни ветра, ни волн — воля спокойствия на прощание, — только люди, чей смех глухими радиопомехами доносится до их ушей. — ива-чан, — зовёт ойкава, и как впервые влюбляется. не в человека, но в этот момент. в то, как его человек чуть приподнимает брови, наклоняет голову едва-едва — внимание безусловное, — и красота мира — синоним его. — давай сюда приедем в следующем году? — спрашивает ойкава. иваизуми подцепляет его мизинец своим, и они смотрят — не на море впереди, но на море в глазах друг друга. — хорошо, — просто откликается иваизуми. ойкава кладёт подбородок ему на плечо и в груди зарождается глупая тоска по тому, что он ещё даже не успел потерять. — хорошо, — эхом повторяет он. в угасающих секундах — ахнувшее сердце в замедлении ударов, — ойкаве кажется, что он видит их здесь через год, через два, через десятилетие. он задерживает дыхание. вон же они. стоят на фоне ярко-синей воды, похожей вдалеке на брызги шампанского, и смеются так, будто никакого мира больше и нет. так, будто они — друг для друга — и есть целый мир.