от встречи к встрече

— блять! ойкава стонет и зарывается лицом в подушку. он лёг в половину четвертого, когда до солнца оставались минуты. не такой будильник он заводил. — какой же пиздец! — раздаётся следом, и ойкава жмурится. кровать тёплая, а в квартире холодно — отопление отключили полторы недели назад, — и вылезать совсем не хочется. ойкава шарит рукой по полу — скрученные провода, фантики, гладкий край ноутбука, — и всё-таки выуживает телефон. и тут же просыпается. половина десятого. — блять, — шипит он, откидывая одеяло. в общей комнате — они никак не могли научиться называть это гостиной, — что-то падает и разбивается. мои мечты на сон, мрачно решает ойкава. он отсоединяет телефон от зарядки и быстро проверив общий чат — ничего полезного, кроме просьб сказать, что они проходили в начале семестра, — выскальзывает в гостиную. там дайшо, глядящий на разбитую вазу убийственным взглядом. — трагично, — комментирует ойкава и морщится. у него хриплый и скрипучий голос. — я его убью, — спокойно возвещает дайшо и ерошит волосы. на них видны остатки вчерашнего лака. на белоснежной — когда-то, — футболке виднеется пятно. не то чай, не то кофе. — ты грозишься сделать это уже второй год, но посмотри где мы, — отвечает ойкава, но мысленно поддерживает его. — хотя в этот раз я с тобой согласен. — я проспал философию, — мрачно говорит дайшо, — ты знаешь, блять, что у меня по философии? — ты там не появлялся с конца января, — замечает ойкава, присаживаясь и начиная подбирать осколки. в них — неровные острые грани, сотни кривых отражений, — превращается даже его жизнь. — вот именно, — дайшо складывает руки. стучит пальцами по предплечью. нервное. раздражённое. а потом вздыхает и тоже опускается, чтобы помочь. ещё и пол протирать. хорошо хоть, что на ковёр не попало, а то его с двадцать шестого этажа стаскивать, чтобы просушить, такое себе удовольствие. потому что дайшо завёл бы пластинку, что его пора в химчистку, а химчистка в шести кварталах — "это не так далеко, чтобы ехать", сказал бы он, и пришлось тащиться на своих двоих, — и в итоге они бы разосрались по дороге с куроо, который прицепился бы на погулять. в общем, думает ойкава, не критично. — а ты? — м? — на что опоздал ты? — а. английский, — ойкава морщится. — сука, просил же разбудить. — ага, и я тоже. в итоге они решают прогулять и вторую пару — "у меня экономика, дайшо, что у тебя?" — "вроде семинар по возрастной психологии" — и усаживаются покурить на подоконнике. форточка поддаётся со скрипом — кусочки белой краски на одежду, — и дайшо ворчит, что пора бы уже поменять окна. ойкава согласно мычит, пока открывает их с иваизуми диалог. он делает это каждый день с какой-то беззаветной — бесцветной как несколько недель, — надеждой, что увидит что-то новое. но нет. последний раз они разговаривали седьмого марта. по-настоящему разговаривали, перебрасывались шутками — менторским тоном и изредка капсом ойкава пояснял за локальные мемы в универе, — и под конец даже созвонились. в этом нет ничего страшного: у них обоих ужасно загруженное расписание — иваизуми ещё и в баре подрабатывает каждый вечер с шести до половины одиннадцатого, — и они стараются разговаривать каждый свободный раз. (у них разные мечты — и цели; иногда приходится выбирать, что же тебе важнее) ойкава набирает доброе утро ива-чан мне снились горящие дома а мы с тобой кошек оттуда вытаскивали прикинь квест прикусывает губу, отправляя. — какие у тебя планы на выходные? — спрашивает дайшо, и ойкава тут же отвлекается. — не знаю, думал подачу в прыжке поотрабатывать, — он зевает, — ужас, я сейчас усну сидя. — сломаешь нам окно, я тебя убью, — предупреждает дайшо. зажигалка ойкавы не подаёт признаков жизни. ойкава сам иногда чувствует: в нём этой жизни, кажется, и не осталось. /// когда ойкава только приехал в токио — два года будет через четыре дня, — куроо весело сказал ему: если не выделят комнату в общаге, у меня есть план. дайшо, которого ойкава знал только по пересказам, этому плану не обрадовался. — у тебя трёхкомнатная квартира, — сказал куроо, — ну пожалуйста? — четырёхкомнатная, — вяло поправил его тогда дайшо. — и иди нахер. ойкава навсегда запомнил его невыносимо рыжий халат и заколку с котом, которая держала чёлку. — почему нет? — куроо положил руку на дверной косяк тогда, и ойкава перекинулся с дайшо взглядом: шаг ближе, и сугуру дверью точно шибанет. он ухмыльнулся ойкаве — вальяжно, с лёгкой издёвкой, — кощунство в его облике кричало ядовитым, — и ответил: — а ты за квартиру платить будешь, тетсуро? тот вскинулся сразу же и сказал, что будет. (ойкава не спрашивал, почему куроо тоже хотел жить не дома, но смутное чувство, что что-то не так надрывом скрипки звучало) — окей, — дайшо отошёл от двери, — но хоть однажды не заплатишь, я тебя спущу с лестницы. — мы друзья, — куроо весело засмеялся, — ты этого не сделаешь. — мечтай, — отозвался дайшо. прохлада в его голосе — сентябрьские ветра с ливнем. ойкава тогда испуганно написал: ива-чан мне пиздец по-моему я буду жить с куроо и дайшо сугуру в КВАРТИРЕ дайшо он сказал что спустит с лестницы того кто не заплатит за квартиру о нет надо было заселяться в общагу ива-чан я дурак но дайшо действительно не спустил их с лестницы за неуплату. ни в первый раз, ни во второй. /// — у нас молоко прокисло, — сообщает дайшо. пояс от накинутого им халата — с сизыми корабликами и розовыми облачками, — нелепо собирает крошки и пыль на полу. — класс, — вяло откликается ойкава, — я не пью молоко. ты пьешь. — я не пью, его пьёт тетсуро, — возражает дайшо. рассеянно трогает хеликс в левом ухе — хочется по рукам дать, — и ойкает. — раскрутится, — замечает ойкава, — кстати, а сухие сливки остались? я кофе и так попью, мне бы лишь бы выпить. — как раскрутится, так и закручу обратно, — огрызается дайшо. — не знаю, оторви задницу и сам в шкафчике проверь. хеликс у него заживает второй месяц и в основном — из-за тупости, криворукости и похуизма. ойкава и не знал, что такие люди существуют. сливки обнаруживаются за хлебом и приправами — мешочек сомнительной не то травы, не то семян тоже там, — но срок годности остаётся загадкой. — ебанет? — задумчиво спрашивает ойкава, легко подбрасывая пакетик со сливками. дайшо издаёт смешок. от чистого веселья у него всегда как-то по-особенному смягчаются черты лица — цельный грифель в растушевку, — и ойкава отвечает ему ленивой улыбкой. — не должно, — поддерживает дайшо и вновь зачем-то лезет в холодильник. а мне ничего не снилось я убегаю на педагогику позже напишу ойкава мельком видит два сообщения от иваизуми и скипывает их. позже ответит, всё равно они оба будут заняты. (позже так и не наступает) /// в универе ойкава ловко выцепляет куроо и ругается с ним пятнадцать минут, пока их не растаскивает необходимость идти на занятия. на улицах уже начинает цвести сакура. робким розовым разбавляет резкую серость улиц. оказалось, что когда в токио живёшь, а не приезжаешь просто выпить кофе и повосхищаться улицами, город не горит неоном постоянно. он окрашен обыденностью. глухим серым, а пятна яркого — лишь красные точки, раздражающие чаще, чем радующие. но ойкава все равно любит токио. ему в нём легче дышится — загруженность, зарево бесконечной усталости, — и всё кажется до невозможного лучше, чем где-то ещё. — я слышал, ты надумал себе тоже хеликс делать? — это первое, что говорит бокуто, когда они усаживаются в университетском холле выпить противного кофе из автомата. ойкава морщится. — вообще, я хочу индастриал, — отвечает он и крутит на запястье браслет. давно не чищенный. он больше чёрный, чем серебряный. (метафора: они больше разделённые, чем — смех и море в пену на закате) — ты ебанутый, — с восхищением произносит бокуто, и ойкава фыркает. — не, у меня в группе есть пацан, у него тоже индастриал, и как он витиевато ругался первые недели просто ужас. — да в курсе, — ойкава отпивает из пластикового стаканчика — голос яку монотонно отчитывает его за экологию, — и ойкает. горячо. и горько. — я на дайшо дома насмотрелся. тетсу рассказывал, как мы однажды проснулись в три ночи от того, что он завопил? — бокуто смеётся. — а у него хеликс, и вот прикинь, мы с ним на пару сделаем индастриал и будем орать. тетсу сдохнет. бокуто кивает. — у тебя мочка правого уха напоминает поле боя, в курсе? — он просит тут же подержать его стаканчик, и стягивает резинку с волос. — вы все просто отбитые, я в восторге, честно. ойкава смеётся — тянущее напряжение хроническим отступает, — и рассказывает про утро и разбитую вазу. в ней стояли розы уже неделю и хотя бы появился повод выкинуть их. бокуто делится историей о матче. потом — об их квартире с акааши, которую они выбрали спустя три месяца кропотливых поисков. ойкаве немножко завидно. он бы тоже хотел выбирать с иваизуми квартиру, только для них двоих. чтобы с балконом и просторной кухней, где можно обниматься во время готовки. но всё это больше сценарий мечтательного фильма — маленькие актёры с их лицами, но не судьбами, — чем вероятная реальность будущего. — у акааши педпрактика начинается, — задумчиво говорит бокуто. — делает вид, что не волнуется, но позавчера я проснулся, а он сидел нервно листал конспекты. — у него не будет проблем, — ойкава улыбается, — акааши же преподавал в прошлом году, я уверен, что всё будет классно. бокуто словно зажигается изнутри — фонари со свечами, многоцветное любви, — и мягко, не замечая этого наверняка, говорит: — а он у меня чудесный, да? ему не требуется подтверждение, но ойкава всё равно кивает. они расстаются около половины четвёртого. бокуто торопится на дополнительные занятия по китайскому — "всё ещё не понимаю, нахер оно тебе" — "тоору, это классный язык", — а ойкаве нужно в библиотеку. на английском его отсутствия не заметили, а в отработку по экономике задали реферат. ойкава, блять, ненавидит экономику. ива-чан? тот отвечает спустя два часа, когда ойкава трясётся в метро, пытаясь одновременно не упасть и распутать наушники. у него вновь болит голова. вместо ответа иваизуми он открывает общий чат с дайшо и куроо. ой я лучший. кто из вас щас на улице ну-ка быстро стэньте кошек (и твайс) я на улице чё стряслось слизерин это победа вот там и оставайся пока я до тебя не добрался надо ж быть таким мудаком пиздец я ВПЕРВЫЕ тебя попросил разбудить меня а ты такой ой да похуй стэньте кошек (и твайс) я торопился не было времени серьёзно слизерин это победа я тебе твоё серьёзно в жопу запихать готов в курсе стэньте кошек (и твайс) прости-прости обещаю в следующий раз обязательно разбудить могу купить тебе мандарины мне как раз аванс дали хочешь? ой я лучший. будь добр мне обезбол купить я тоже пострадал стэньте кошек (и твайс) я чё миллионер слизерин это победа нет но ты к тому же станешь бездомным как тебе такое а вообще ещё купи туалетную бумагу я выяснил что она кончается ой я лучший. слава богу меня в этот момент не было дома слизерин это победа забань себя в жизни ойкава беззвучно смеётся и, заметив свободное место, быстро усаживается. он устаёт. иногда его словно на беззвучный режим — и мир смыкается тёмными водами над головой. раньше он делился этим с иваизуми, но после того, как у его матери обнаружили рак, чувство вины за отнятое время расползлось кляксой в груди. (нет, всё началось гораздо раньше — шелковыми лентами с новыми людьми, которым можно рассказать, поделиться, выкричаться, — просто признаваться в этом себе не хочется) ничего нет сложного в том, чтобы жить. но ойкаве всё равно тяжело. когда его сажают на скамейку, потому что он выдыхается — не столько физически, сколько словно в собственной голове туманности крошатся и сталкиваются, — когда вместо "отлично" на занятиях он получает лишь "хорошо" или даже "удовлетворительно", когда понимание того, что у них с иваизуми что-то страшно надломилось, настигает в перерывах между покурить-поспать, когда куроо мрачнеет, и тюрьма в его голове заостряется так, что страшно. когда собственный страх — холодный, мерзкий, с налётом сотен неудач, — смотрит на него из отражения зеркала в ванной и спрашивает: что ты будешь делать, когда выпустишься и не будешь играть в сборной страны? ойкава моргает и трёт переносицу. в чате дайшо и куроо уже десять минут спорят о собаках — он честно пытается вникнуть, но не выходит, — поэтому ойкава открывает сообщение иваизуми. как твой день сегодня? у нас на кухне разбили целый поднос с тарелками ойкава пялится в иероглифы так долго, что они становятся некрасивым пятном — оливковое масло и поджог, — а потом печатает: я устал хаджиме когда ты приедешь я очень скучаю и мне хочется просто отменить жизнь можно ты и я сбежим куда-нибудь стирает. пишет: по-моему я не справляюсь????? из меня хуевый связующий не в рамках мияги но в национальной сборной??? провал на что я блять рассчитывал по-моему я просто смешон стирает. пишет: у меня всё отлично! еду из библиотеки, попросил куроо купить обезбол раз уж он сегодня с утра проебался ахах иваизуми отвечает сразу же: а что случилось? (вот она правда: пропустив несколько раз искренних ответов можно наткнуться на ужасную истину, сокрытую не в расстоянии, но в самих словах. поезда уходят, а ты стоишь на станции — без возможности его нагнать, только смотреть на его хвост. иваизуми не знал всего больше, потому что сначала ойкава перестал рассказывать — вина мягкими лапами, — потом время сжалось на шее, и они практически не говорили полтора месяца, а сейчас сейчас всех важных — и не очень — историй — клубки пряжи — живое красное, — в тесном переплетении стало слишком много, чтобы рассказав часть, можно было понять всё) ойкава вздыхает. куроо забыл нас разбудить с дайшо мы ругались и теперь с него мандарины таблетки и туалетная бумага какие вы коварные но я одобряю аввввв спасибо!! несущие конструкции укрепляются — рёбра не клетка, но защита, — и ойкава улыбается, тут же поняв, что уже подъезжает к своей станции. всё хорошо. ничего не изменилось — ложное убеждение лентами — шелк синий, — на горле, — и когда они встретятся, то это сразу станет понятно. так было всю жизнь: иваизуми и ойкава, ойкава и иваизуми. так будет всю жизнь. /// небо похоже на надкушенное воздушное пирожное. оно цветёт сиренью — тень ушедшего солнца, — и в то же время уже вобрало глубину океанов. пластмассовые дома многоэтажным в бесконечном — невидимом никому, — падении. окна зажигаются изнутри, пока люди выжигают себя в своих двадцать на тридцать. сумрак похож на просроченный смородиновый джем. ойкава закуривает между круглосуточным магазинчиком — с ним тоже глупая история есть, — и детским садом. как твоя мама? он равнодушно оглядывает знакомые дома, развилку неровную — одна к бару, вторая к аптеке, вот же забава, — и тьма, выползающая из тающих переулков, подбирается к ногам. назначили вчера новое лечение химиотерапия вроде помогает о!! я рад это слышать :( надеюсь ей станет чуть-чуть получше ойкава вздыхает. выкинув окурок в мусорку, он думает о том, что на ужин будет либо позавчерашний удон, либо мандарины. можно было бы приготовить мисо суп со свининой, но свинины, собственно, у них нет, как нет и денег на неё. в кухонном окне — нешироко форточка распахнута, — горит янтарный свет. ойкава улыбается, пока странное тепло заполняет его целиком. оно неустойчивое, но не лопается в тот момент, когда он заходит в подъезд и больше не видит света — своих — окон. это тепло объятьем дарит крошечные крылья, и жизнь выносить — пусть и временно, — становится легче. /// вот правда: ойкава не заметил, как перестал смеяться и печалиться обо всем именно с иваизуми — с ним первым, чтобы яркость на полную, — оно просто случилось. а когда он рассказал о болезни матери — черт возьми, ойкава ненавидел себя за это каждый день, но именно это стало таким оправданием самому себе в совершенстве самолжи. он не хотел. он больше не знал, как вернуть всё назад. /// — у нас кончился рис, — сообщает куроо, стоит ойкаве отпереть дверь. в подъезде лампочки не горят, и тот щурится от света прихожей. — класс, — говорит он. — и? — будь другом, сбегай, а? — куроо стягивает влажное полотенце с шеи. у него с волос капает на пол. ойкава флегматично смотрит на капли пару секунд и вздыхает. — окей, тогда поставьте хотя бы воду греться. — я поставил! — орёт дайшо не то с кухни, не то из общей комнаты. ойкава смеётся, сам не замечая этого. /// через четыре дня иваизуми пишет: я думаю приехать к тебе ты будешь свободен? ойкава чувствует, как сердце становится огромным и быстрым — рычащий двигатель, — и быстро отвечает: для тебя всегда свободен! когда??? — я тебе сейчас эту сковородку, куроо, на голову надену, — глухо рычит дайшо, но ойкава едва ли обращает внимание. через две недели давно я у тебя не был да? ойкава стучит ручкой по столу, откидывая голову на спинку стула. сегодня у него выходной в кофейне и весь день он мается дурью. да давненько ну и ничего зато больше смогу рассказать в этот раз надеюсь ты готов! иваизуми не читает и не отвечает до самого вечера. занят, решает ойкава. после обеда куроо подбивает всех на глобальную уборку — "это, вроде, называют капитальной уборкой?" — "сугуру-сама, вас не учили не быть занудой?", — и первый час они ищут перчатки с веником и спорят, кто будет оттирать плиту. выбор падает на дайшо, и лицо у него — крайняя трагичность напополам с унынием. ойкава отмывает окна, подпевая плейлисту спотифая, и куроо с дайшо изредка фальшиво влезают в припевы знакомых им песен. так и проходит день. они выносят четыре мешка с мусором, а после лежат на полу, краем глаза поглядывая в телевизор. там транслируют премьерную серию последнего сезона игры престолов. — люблю драконов, — говорит дайшо, подпирая ладонью голову. чёлка падает ему на глаза, и ойкава с куроо на автомате протягивают руки, чтобы поправить. — я читал на реддите пост, — говорит он, — и там короче говорят, что всем жопа. всех слили. я расстроен. — ага, — соглашается куроо, — но чего мы вообще ожидали? — действительно, — дайшо вздыхает. играет с завязками на шортах. у него на лодыжке — витиеватая змея. ойкава перекатывается с бока на спину, вытаскивая из кармана своих домашних штанов телефон. да я готов ойкава? что такое? иваизуми вновь не отвечает, и ойкава вздыхает. куроо и дайшо спорят о дейенерис и сансе. вникнуть в разговор не получается. когда серия заканчивается, ойкава предлагает пожарить остатки куриного филе с рисом. я скучаю ойкаву простреливает отравленной нежностью, и он застывает — море до ступней и пена, — пока со сковороды не доносится шипение. он торопливо убавляет газ и отвечает: я тоже скучаю очень сильно /// в середине апреля случается форс-мажор, и ойкаву увозят в больницу. куроо сжимает его ладонь в скорой так сильно, что тоору не уверен: ему больно из-за аппендицита или из-за практически сломанных пальцев. ойкава запоминает только как внезапно накатила лёгкость — кость в горле из-за невысказанного всем, — и лицо куроо стало цвета пены около берегов. /// — даже когда ты уедешь, — говорит иваизуми перед тем, как обнять его, — ничего не изменится. слышишь? мы справимся. ойкава открывает глаза. а потолок-то не белый совсем. а какой-то противно-серый, словно собранный из разных оттенков в попытке приблизиться к белому. он морщится. голова ватная. боли не чувствуется — только усталость, которая на вкус как пиво, разбавленное водой. мерзость. — проснулся, — говорит кто-то рядом, и ойкава поворачивает голову. дайшо. он в старых хлопковых штанах и полинявшей чёрной футболке. волосы заколоты тремя красными шпильками. — я, — ойкава не узнает свой голос и морщится. — пить хочу. дайшо осторожно подносит ему стакан с водой — стеклянная трубочка, чтобы не напрягаться, — и ойкава делает несколько жадных глотков. тишина уютная, но давит тревожным на виски. он что-то забыл. ойкава моргает. — хаджиме, — шепчет он разбито. они не встретятся. — он спрашивал о тебе, — говорит дайшо негромко, — но ты вчера был в отключке весь день, даже доктора удивились. ойкава отворачивается. ему хочется заплакать. это не его вина — аппендицит не билет на поезд, — но почему-то так горько, словно у него был выбор. — как он? — волновался. мы все охуеть как волновались. тетсуро чуть дверь не стёр своим взглядом, ты бы его видел. — он дома? — ага, отправил его с утра. иваизуми-сан… просил передать тебе, чтобы ты поправлялся. ойкава фыркает. ему совсем не весело. печаль застывает в его груди бетонным и недвижимым. в этом нет ничего страшного: они встретятся летом, если ойкава поедет домой. не последний раз видятся. — когда меня выпишут? — он смотрит на край подоконника, который виден с его стороны. — завтра днём, если всё будет хорошо, — дайшо вздыхает. — пиздец, конечно… ойкава проваливается в сон через несколько минут под ровное дыхание дайшо и его цоканье языком, когда он видит что-то, что ему не нравится. а во сне — иваизуми смеётся на фоне сияющего ночного города, и ойкава чувствует: он влюблён. /// как ты? ива-чан!! прости что так вышло :( я в порядке позавчера выписали тетсу драматизирует и хватается за сердце стоит мне не так вздохнуть я очень испугался сначала ты просто не отвечал а потом мне позвонил куроо и сказал что ты в больнице я чуть с ума не сошел прости за то что твой аппендицит помахал тебе ручкой? прощаю когда мы сможем встретиться? у тебя наверное уже начались занятия да наверное в июле теперь ойкава прикусывает губу. всё хорошо. всё будет хорошо. не может не быть. /// — ты паршивец! — ойкава моргает. солнце заливает комнату. от вчерашнего дождя осталась лишь память и промокшие кеды. на часах восемь утра. — это лишь… — я тебя сейчас с лестницы спущу, клянусь. как ты вообще додумался, тетсуро? — ну, он… — это она! ойкава привычно проверяет соцсети — от бокуто шестнадцать сообщений в директе о том, что айс латте он больше никогда пить не будет, а в чате курса кто-то потерял паспорт из-за пьянки, — и, накинув халат, выходит в общую комнату. и застывает. — это что, кот? — тупо спрашивает он. куроо, держащий на руках котёнка серой окраски, показывает язык. дайшо свирипеет только больше. — это кошка, — практически шипит он, — и этот идиот подобрал её в парке. — она лизала асфальт! — защищается куроо, и котёнок на его руках жалобно мяукает. только сейчас ойкава подмечает, что у неё сломан хвост. грудь сдавливает жалостью, и он подходит к котёнку, осторожно кладя пальцы ей на макушку. — ты любишь кошек, — говорит ойкава, прерывая спор, который пошёл по второму кругу. — сугуру? давай её оставим. дайшо прячет лицо в ладонях. — хорошо, — глухо отвечает он, — но если ей будет нечего есть, я вас предупреждал. куроо — ойкава подмечает его расслабившиеся плечи и улыбку, — светлеет лицом. — она будет хорошей девочкой, — серьёзно заявляет он, — ты же с детства мечтал о кошке, помнишь? дайшо с неохотой кивает. — и хватит называть её "она", ей нужно имя, — говорит он. раздражение в его голове больше напускное. на кухне начинает шуметь чайник. — кому что? — спрашивает дайшо. — я назову её адора, — чмокнув котёнка в макушку, восхищённо сообщает куроо. — ясно, — коротко говорит дайшо, — а тебе что? — кофе, — ойкава смеётся. они с куроо возятся с адорой — ласковая, милая, мордочкой в ладонь — носик влажный. она боязливая, но тянется — и ойкава, подняв глаза на куроо, ловит отражение собственной радости и немого восторга в чужой улыбке. дайшо уходит куда-то, бормоча под нос оскорбления разного калибра, а когда возвращается, у него в руках три пакета. куроо помогает их разобрать, пока адора осторожно обхаживает кухню, обнюхивая углы. — её надо в ветклинику, — говорит дайшо, — прививки сделать, узнать, что с хвостом. я съезжу завтра. — какой ты добрый, — восхищается куроо. — ага, а ещё у меня день свободен, — тот в ответ фыркает и достаёт чёрную миску. к вечеру ойкава выбирается на прогулку. в наушниках ост из игры. на улице уже тепло, но вечерами прохлада похожа на осеннюю. влюблена ли весна в осень? скучают ли они друг по другу? ойкава запахивает своё кремовое лёгкое пальто. всё в зелени, а небо догорает прощальным и брусничным. дома похожи на причудливые рисунки. в них нет жизни — с улицы её не угадать. на перекрестке ойкава останавливается. улицы полны машин, гудящих по-разному. некоторые уже включили фары — рыхлых лимонный свет в сумраке. потом зажигаются фонари. один мигает, словно в отчаянии пытается подать кому-то сигнал. ойкава фотографирует его и только на фотографии замечает: вокруг него летают мошки. иногда он ходит к мосту и с его высоты смотрит на огни. когда-то они манили и казались живыми. сейчас — отзвук горя тысяч и тысяч людей, не обретших свой дом. ойкава смотрит в лица прохожих, пытаясь угадать, какая из эмоций искренняя. подделать можно что угодно, кроме тоски. не потому что это сложно, но потому что испытав её однажды, больше никогда не захочешь о ней вспоминать. в одном из переулков ойкава слышит, как скулит пёс, но проходит мимо. в половину одиннадцатого он усаживается на лавочку в парке, который однажды нашёл случайно — ноша и удавка мыслей хлыстами, чтоб в бег срываться, — и стал сюда приходить. лавочки тут старые. если сколупнуть краску, под ней обнаружится предыдущий слой — ложью выстланы люди точно так же, — и ойкаве интересно, какой краска была изначально. пока тьма не становится густой, словно гуашь на холсте, ойкава сидит и слушает. отдалённый гул машин. редкие птицы. может быть, в них ещё сохранена память о другом токио, в котором нет машин, а дома напоминают пряничные игрушки. ойкава прислушивается к себе. у него вновь начинает болеть колено. врач сказал, что при такой нагрузке он может остаться калекой. пятьдесят на пятьдесят. либо калека, либо будут приступы острой боли, от которой крик будет застывать в горле. ойкава никому этого не говорил. это была его тайна, которая могла его однажды сломать. проблема в том, что у него и так много тайн. больше ему не было страшно. /// май тягучий и страшный. дайшо и куроо ругаются из-за ерунды, и квартира похожа на минное поле. адора часто ложится к сугуру на колени, сворачивается и лежит, словно утешая. потом наступает июнь. все мирятся и поют в караоке до тех пор, пока в горле не селятся хрипы, а голова не становится похожа на калейдоскоп — копья мыслей, раз-раз, ты ранен, — и они заливают все печали глинтвейном. куроо не прячет свои секреты, нося их как броню — и никто не замечает. ойкава говорит: — ты дурак. а куроо хохочет до слёз, пока силы не кончаются. — ну, поэтому мы втроём и живём вместе, нет? ойкава не отвечает, но мысленно соглашается. в начале им мир был по щиколотку, и уверенность кружила голову. сейчас — болото по грудь. ни храбрости, ни молчаливой надежды. — вы расстались? — спрашивает дайшо однажды за завтраком. ойкава читает конспект по экономике — экзамен через три часа, — и удивляется. — мы? — ты и иваизуми. ты перестал о нём говорить давно, но мне казалось, что вы всё ещё вместе. колено ноет и иногда больно даже касаться. некоторых кровоточащих — без щитов, без швов, ведь невидимы, — ран тоже страшно и больно касаться. — мы… нет? мы вместе, всё хорошо, — ойкава неуверенно улыбается. он пытается вспомнить, писал ли на этой неделе иваизуми. — ты не умеешь врать, — дайшо вздыхает. а ойкаву прошибает — не ток, но память. ему уже говорили такое. человек, который предложил поехать на море, и они терялись в переулках, пока смех не гас в них вместе с солнцем, тонущем в черных водах, что становились светлее от поцелуев последних лучей. — я не вру, — говорит ойкава, — мы просто… заняты. понимаешь? — да, — вдруг отвечает дайшо, и в его голосе действительно есть понимание. — у меня так и вышло с родителями. это другое, конечно, но я пиздец понимаю, о чём ты. ойкава кивает. проблемой стало не расстояние. проблемой стало молчание. — тебе что-нибудь купить? — м? — я домой раньше вернусь, чем ты, сугуру, мне купить что-нибудь? дайшо придерживает дверцу холодильника открытой, второй рукой заливая кипяток по кружкам. ойкаве не доливает до конца, зная, что он добавит холодной воды. — кто едет в субботу с адорой к врачу? — спрашивает ойкава. — ты и едешь, — дайшо издаёт смешок. — не проеби её, богом прошу. — ты атеист. — детали неважны. потом они занимаются каждый своими делами. дайшо с кем-то ругается по телефону. ойкава доучивает последний билет. ива-чан? как ты ахах мы давно не разговаривали ответа он не дожидается. /// как оказалось, отношения требуют терпения, доверия, времени и умения уступать. и ещё целый список — корявым свитком выпадает из рук и растягивается лентой, — но у ойкавы нет понимания, что пошло не так. и пошло ли вообще. он старается как может — и правда в том, что этого недостаточно. правда в том, что он перестал стараться, потому что банально не хватало больше сил. и времени. и всего того, что он упустил, когда решил, будто можно пустить всё на самотёк. (мол — гори оно, блять, синим пламенем) /// в двадцатых числах июля ойкава собирает рюкзак и собирается на пару дней в сендай. в токио душно, гроза ходит над ними днями, но дождь так и не начинается. адора, подросшая и осмелевшая, забирается к ойкаве на плечи, когда он набирает номер иваизуми. на звонок отвечают с третьей попытки, прямо перед тем, как ойкава уже готов повесить трубку. — тоору? вот так — падение в глубокие воды. — привет, — мягко говорит он. слушает шум улицы — не у себя, у иваизуми. если он закроет глаза, то сможет ли воссоздать картинку окружающего в своей голове? — привет, — иваизуми смеётся, — как ты там? звучишь как мёртвый. — ива-чан! — ойкава сминает в пальцах ткань футболки. — я отлично, да. всё хорошо. ты в городе? ну, в сендае же, да? — да-да, — слышится гудок машины, — а что такое? никак надумал приехать? будь на его месте кто-то другой, ойкава бы возмутился. сказал бы что-то едкое. поспорил. но это иваизуми. — да, — ойкава прочищает горло. адора спрыгивает с его плеч на колени и громко мурчит. — вот как, — иваизуми замолкает на секунду, и тишина привычная и лёгкая. словно и не надо ничем делиться. словно всё и без того известно. — тогда я тебя встречу? — пожалуйста, да, — ойкава прикусывает губу. фантомная боль — сквозняком северным по ребрам. облизывает изнутри страшным и шершавым. куроо заглядывает к нему, но, увидев его лицо, закатывает глаза и, прошептав одними губами "ну ты и идиот", скрывается обратно. на кухне шумит вода. ойкава закрывает глаза и представляет: между ними нет расстояния. иваизуми в токио, идёт по одной из незапоминающихся улочек, где магазины неприметные и стёкла в окнах запачканы пылью. — хорошо, — произносит иваизуми мягко, — тогда до встречи? — до встречи, ива-чан. /// ойкава просыпается от крика водителя, что они приехали. шея затекла. он выглядывает в окно. сендай такой же, каким был два года назад. какое-то неизведанное чувство захватывает грудь — давящий восторг встречи, — и ойкава, не моргая, смотрит на знакомые дома. а потом замечает иваизуми. в отвратительной жёлтой рубашке, закатанной до локтей, в чёрных джинсах и кедах, которым уже года три. они не виделись с нового года. ойкава поспешно хватает рюкзак и торопливо сбегает со ступенек автобуса. чужие приветствия. слёзные прощания. он пробегает сквозь них и громко зовёт: — хаджиме! ива-чан! и время замедляется в ту секунду, когда иваизуми поднимает голову, и лицо у него наполняется радостью. словно от встречи к встрече — чернильной татуировкой любовь на запястьях, — неизменным остаётся счастье при виде друг друга. иваизуми протягивает руки — трогательная нежность охристым светом на лице, — и ойкава тянется к нему в ответ. он влетает в объятье и чувствует — волны успокоения и тишины — ладонь иваизуми на его спине уверенным, чуть дрожащим, и вторая на затылок, пальцами в волосы, — накрывают его с головой. их объятие длится и длится, как будто прибой достиг берега и влюбился в него как впервые. ойкава жмурится, обнимает крепко-крепко. они раскачиваются словно лодка после шторма в понемногу успокаивающемся море, и когда отстраняются, ойкава готов заплакать. — привет, — шепчет он, и в носу щиплет. — пиздец, господи, хаджиме, привет. — привет, дорогой, — иваизуми смеётся тихо, гладит его по плечам. ойкава смотрит на него и видит: его любовь пылает красным закатом, который они когда-то бесстыдно украли у моря. /// они отправляются выпить кофе в свою кофейню. там сменился персонал, но иваизуми они всё равно узнают. — да ты популярен, — шутит ойкава, — а я даже не могу состроить грустные глаза, чтобы мне сделали скидку. — я могу, — иваизуми фыркает. — хочешь? — м, а давай! в итоге раф и латте им продают в половину цены, и ойкава, впечатленный, спрашивает: — а такое сработает, скажем, в пиццерии? или в продуктовом? приходишь ты, строишь глазки, а тебе там — а вот вам палка колбасы за бесплатно! — ты слишком высокого мнения обо мне, но попробовать можно. — класс! — ойкава приходит в восторг. потом рассказывает про адору. показывает один из видосов, где она доебывается до чёлки дайшо, пока куроо хохочет рядом. — она такая резвая, — замечает иваизуми. — ты бы видел, какая она резвая, когда дело доходит до ванной, ива-чан, — весело отвечает ойкава. — просто гонки по квартире, лапы в разные стороны, все мокрые, в шампуне! ой весело короче. иваизуми мягко смеётся, и ойкава им любуется. время заострило его скулы. волосы у него уложены, а не топорщатся, но, если честно, всё это — бессмысленные детали. ойкава смотрит на него и видит того же мальчика, который ловил с ним бабочек лишь для того, чтобы выпустить пару часов спустя. — а как дайшо? он так рычал на меня в больнице. — милый, он на всех рычит, — ойкава усмехается. их ладони лежат в паре сантиметров друг от друга. у иваизуми на запястье — серебряный браслет. идеальное совпадение. ойкава осторожно касается своим мизинцем его, и задерживает дыхание. раз — и они держатся за руки. в этом углу кофейни их не видно, и они наслаждаются тишиной и мнимым благословением вселенной. — твоя ладонь больше моей, — тихо говорит иваизуми. — ага, — ойкава в порыве подносит его ладонь к себе и целует. иваизуми смеётся — нежность в ритме вальса, минорного, но совсем не печального. — как третий курс? — нормально. тренер говорит, что у меня есть шанс попасть в национальную сборную, если я сохраню тот же темп роста. я, блять, не знаю, что это вообще значит, но раз всё хорошо, значит хорошо. — ты мне мемы с волками цитируешь, дурак? — сам дурак, ива-чан. они смеются. потом гуляют по улицам, соприкасаясь плечами. всё тянуще-прекрасное. ойкаву скручивает страх, что сейчас он проснётся, и это будет сном — ночным кошмаром в обёртке мечты. — вау, они починили фонтан, — восхищается ойкава и, схватив иваизуми за запястье, тащит его к воде. её брызги — бриллиантовая крошка. иваизуми говорит, что только что между струй видел радугу, и ойкава под его наводкой — ладони на плечах, спиной к груди, — ищет её. они ходят по городу, где гаснут фонари, придумывая таинственные истории о том, почему им не светится. в переулке на подходе к дому, иваизуми обхватывает лицо ойкавы — пальцы горячее, сердце в пламени — не дотла, не дай боже, — и они обнимаются, а потом одновременно тянутся поцеловать друг друга. сталкиваются носами и глупо, глухо хохочут. — ива-чан, — соприкоснувшись лбами, шепчет ойкава, и слов не хватает. — хаджиме. — я тут, — отзывается иваизуми также шёпотом. — я заметил. — удивительно. расставаться совсем не хочется, но у иваизуми ночная смена, а ойкаве ещё нужно пересказать сотни сотен историй родителям. — а я не хочу расставаться, тебе обязательно отпускать мою руку? — я её возьму завтра, ойкава. — прям клятва на мизинчиках? — на сердцах. — ты такой романтичный, ива-чан, я в восторге! — всё для тебя. ойкава смотрит на его спину — каждые пару секунд иваизуми оборачивается и со смехом машет ему рукой, — прощание то или приветствие, — пока сумрак не поглощает даже его силуэт. лёгкость наполняет тело ойкавы так, словно ему семнадцать, а они собираются на море. /// в волосах у матери, которая радостно смеётся над шутками, ойкава замечает седину. ах, думает он, позволяя своему сердцу на короткую секунду заболеть, время всё по-прежнему идёт вперёд не только для меня. и каждый раз это открытие — цинковый гроб, в котором нет воздуха. /// они ходят на свидания, споря о том, стоит ли пытаться что-то выиграть в тире. ойкава таскает из шкафа иваизуми футболки, которые ему великоваты, но ему плевать. он грозится увести одну в токио — и действительно прячет черную футболку с красноречивым fuck world (not you, honey), — а иваизуми делает вид, что не замечает этого. всё пронизано таким счастьем — напиться и опьянеть от близости и смеха, и шуток, и серьезных разговоров — "вот я хочу кремацию, ива-чан, проследишь?" — "мы вроде собирались в один день помереть", — и ото всего волшебного, искрящего цветами. в один из дней иваизуми предлагает встретиться с ханамаки и матсукавой, и ойкава радостно соглашается. иваизуми забирает ойкаву из дома в половину десятого. облачно. на термометре неутешительные двадцать шесть. уже. они успевают съесть по мороженому, когда ханамаки и матсукава, наконец, подходят. у ханамаки фиолетовые волосы, а у матсукавы глупая косичка на плече, и ойкава вдруг остро ощущает нехватку себя в их жизнях. он отгоняет эту мысль от себя. в конце концов, главное то, что они способны тепло обниматься при встрече. у ханамаки в левом ухе конч и два хеликса, и ойкава сразу же вспоминает. — ты, — восхищённо тянет он, пока ханамаки смеётся. — я вспомнил нечто очень важное. иваизуми удивлённо смотрит на него. — что такое? — индастриал, — важно произносит ойкава, и ханамаки неиронично хватается за сердце. матсукава прикладывает ладонь ко лбу — драматизм, но к месту, — и сочувствие льётся через край, когда он говорит: — одумайся. — я давно хочу, — объясняет ойкава, — а раз ива-чан и вы сегодня со мной, можно и порадовать себя. — порадовать? — ханамаки произносит это чуть ли не на ультразвуке. — ты ебанутый. я всегда это знал, но сейчас особенно остро ощутил. ойкава фыркает. пока он курит — какая-то бабушка возмущённо сообщает, что школьники совсем распоясались, и иваизуми под ошарашенный взгляд ойкавы хохочет почти до слёз, — ханамаки звонит своему мастеру и спрашивает, можно ли сегодня будет сделать индастриал. — дал добро, — ханамаки вздыхает, — будешь курить, сдохнешь молодым. — а вдруг я к этому и стремлюсь? — с любопытством интересуется ойкава. полушутка-полуправда. (мысли о том, какой будет жизнь после выпуска, становятся клеткой; ойкава запирает себя в ней — и не может найти ключей) уже у мастера ойкава жутко пугается. ой я лучший. ДАЙШО слизерин это победа что ты орёшь ой я лучший. МНЕ ЩАС БУДУТ ДЕЛАТЬ ИНДАСТРИАЛ ПО-МОЕМУ Я УМРУ????? слизерин это победа :D ой я лучший. что это нахер означает слизерин это победа земля тебе пуховик дорогой я позабочусь об адоре а вообще всё будет норм ну потом будет не норм конечно ой я лучший. напомни что у тебя по психологии слизерин это победа вон отсюда стэньте кошек (и твайс) два у него слизерин это победа я тебя щас забаню беги — тоору? — иваизуми мягко берёт его под локоть. на его лице — забота и беспокойство предрассветных оттенков. — всё окей, — ойкава нервно дёргает плечом. он вдруг вспоминает, как у дайшо на восьмой день загноился хеликс, и он выл страшно. — вы готовы? — спрашивает кихиру, его мастер, и ойкава стискивает ладонь иваизуми в своей. — подержи меня за руку, — просит он. ханамаки тихонько хихикает, а потом матсукава пихает его под рёбра. — ты чё смеёшься, я тебя не только за руку держал, — говорит он. они вчетвером смеются, и ойкаву отпускает. ладонь иваизуми тёплая. он крепко держит ойкаву за руку и успокаивающе улыбается. ойкава рассеянно думает, что это похоже на тот святой момент единения — море, упавшее ниц перед смущенным небом, и танец среди песков в бесконечной пустоши пляжа, — и он жмурится, стараясь сохранить это рассеянное воспоминание перед глазами. /// — больно? — с любопытством спрашивает ханамаки. ойкава бросает в его сторону хмурый взгляд. ухо не просто болит, оно болит. — в интернете пишут, что это значит, что мастер говно, — делится матсукава, подкуривая. — интернет твой говно, — мгновенно оскорбляется ханамаки. — кихиру-сан классный, только вспомни как я ему в два ночи позвонил, поплакался, и он выслушал. — он уснул. — я тебя стукну, — угрожает ханамаки, но матсукава деланно зевает и машет в его сторону сигаретой. ойкава устало улыбается и тоже выуживает пачку из рюкзака. в нём ещё бутылка с водой из-под крана из токио. какие-то чеки. ханамаки отводит их в любимую забегаловку, где ойкава заказывает себе глинтвейн и с улыбкой слушает о том, как всё у всех — оригами, бумажные журавлики, — складывается. — ...и я, значит, говорю, мол, хули ты мне вообще пиздишь? я сдавал свою часть, — ханамаки изображает какого-то своего однокурсника, кривя лицо. — а он мне "макки-сан, что вы", ну мы и подрались. — ты пропустил ту часть, где он всё-таки перешёл в оскорбления, — вставляет матсукава, лениво поедая свой салат. на вкус ойкавы в нём многовато зелени. — и назвал тебя педиком. — пиздец, — с отвращением произносит ойкава. гомофобия его не ужасала, но выводила из себя. — и потом, короче, мне грозили отчислением, а я такой "да без проблем", — ханамаки фыркает. мороженое в его вазочке подтаивает. — он храбрится, — замечает матсукава, — потому что на деле он напился и сделал себе хеликс. — ты одобрил. — да ты бы и с моста прыгнул, если бы я одобрил. — только если с тобой, милый, — ханамаки пихает его в бок, и они обмениваются теми самыми улыбками, в которых и дожди, и солнечные дни. такие улыбки никогда нельзя повторить — рябь красоты негаснувшей любви, — и ойкава подпирает голову ладонью. иваизуми кладёт свою голову ему на плечо, и они сидят, покоренные тем, как же неидеально выглядят, но — им идеальность и не нужна. — но в итоге меня не отчислили, — говорит ханамаки, — а того мудака да. они смеются. к моменту, когда все истории рассказаны, небо уже мрачнеет, наливаясь черничным. — ночью будет гроза, — говорит матсукава задумчиво, — кто-нибудь хочет по пиву? ойкава хлопает в ладоши радостно, а иваизуми закатывает глаза. включает привычные ворчащие бабушкины интонации — цоканье, прищур глаз — озорное лукавство, и ойкава от души чмокает его в щеку, — но в общую компанию по потреблению пива вливается. ханамаки предлагает посидеть у них, и ойкаву на секундочку — кусочек сожаления бирюзового, — горечь пронзительным. (у них это не должно быть обидно, но ойкава не успевает поймать это неправильное чувство, и оно жжётся) — зато у нас есть мы, — шепчет иваизуми, когда ханамаки и матсукава начинают спор, брать пиво по акции, но светлое, или привычное тёмное, но без акции. ойкава подхватывает иваизуми под локоть лёгким плавным движением — чувствуют ли невесты себя точно так же перед алтарём? — и прислоняется головой к его плечу. — у них тоже есть "они", — тихо откликается он. иваизуми мажет губами по его макушке — мурашки, взвизгнув, по позвоночнику, — и отвечает: — мне повезло больше. у меня есть ты. желудок сдавливает изнутри. щекотное чувство. словно — светлячки на плечах и в волосах. и одуванчики венцом на голове. — разве? — ага. не у всех есть ойкава тоору. — ну да, только тебе я и достался. — вот я и говорю. повезло так повезло. — а вот сейчас это был сарказм. — каюсь, каюсь. но ойкава уже не может сдержать улыбку. тепло наполняет его тело так, словно он погружается в воду. — ива-чан? — я тебе говорю, мы сэкономим! — в жопу твою экономию, такахиро, я хочу тёмное. иваизуми улыбается. — да? — мне тоже повезло. — о. — убери это лицо, я тебя укушу. — ужасная угроза, дорогой. — то-то же. в итоге все берут тёмное пиво. кассирша смотрит на них очень подозрительно — ойкава уверен, что это из-за его индастриала, из-за которого ухо красное, — и требует паспорта со всех четверых. они смеются с этого всю дорогу до дома, вспоминая, как иваизуми покупал им две бутылки вина на окончание школы. квартира ханамаки и матсукавы просторная, с высокими потолками и широкими окнами. двадцать третий этаж — город притихший, словно на ладони. кухня заставлена грязной посудой, а на кровати, застеленной небрежно синим покрывалом, лежит кот. — ты только посмотри на него, — ворчит ханамаки, — король, прости господи. ойкава падает сразу на пол. ощущает обнажёнными руками мягкий ворс ковра, по оттенку напоминающему карамель. или яблоки, запечённые в духовке. иваизуми садится в кресло, одиноко стоящее у балконной двери. — у нас есть виски! — сообщает матсукава. — мало ли кто-то захочет. намёк понятен. они пьют, играют в правду или действие, а потом опять пьют. ойкава быстро пьянеет, и котом ластится к иваизуми. подлезает к нему под руку, нелепо падая на колени, и остаётся доволен. — так какие у вас планы? — спрашивает матсукава. ночь за окном густая, но в их квартире горит свет, и ойкава придумывает в голове историю о последнем очаге, где люди прячутся от напасти и страхов. — планы, — тянет ойкава. — планы. иваизуми гладит его по голове. — да-да, — смеётся ханамаки. — мне тоже интересно. уже третий курс начался, осталось совсем немного. кто к кому переберется? ойкава закрывает глаза. у него нет планов. у него есть больное колено, секреты о нервных срывах, когда дайшо и куроо по очереди сидели с ним ночами, успокаивая, и страх будущего, в котором никого, кроме теней и сожалений и не останется. — токио всё-таки не мой город, — говорит иваизуми легко. ойкава открывает глаза. вновь закрывает. точно. — я вряд ли смогу там жить, — продолжает хаджиме. замолчи. пожалуйста, замолчи. — а ты, ойкава? — спрашивает матсукава. — вернёшься к нам в мияги? — нет, — без пауз отвечает он. — я люблю токио, там… моя новая жизнь. от этого становится солоно и горько. начинает подташнивать. когда он только приехал в токио, город казался недружелюбным и ощетинившимся псом. но сейчас у него есть дом. друзья — бокуто таскает ему купоны на бесплатный кофе, лев стреляет ему сигареты, если они сталкиваются в курилке, а кенма и акааши с загадочными усмешками показывают таинственные места, где жизнь словно застыла в янтаре. иногда даже нахальный атсуму, с которым ойкава задорно посрался в первый же день, предлагает вместе потренироваться. ойкава оброс новыми знакомствами, местами, датами и привычками. токио — татуировка на рёбрах. это его дом. он не сможет его покинуть. — да уж, — тяжело вздыхает матсукава. алкоголь всё упрощает — и разговоры из острых ножей становятся бумажными. словно на утро всё можно будет смять и выбросить. — то есть, вы так и будете кататься друг к другу? — вновь спрашивает ханамаки. — всю жизнь… ойкава чувствует, как пальцы иваизуми замирают. следом он поднимается на ноги — чуть не спотыкается о воздух, — и говорит: — я покурю. — не навернись на балконе, — матсукава делает глоток из почти пустой банки. второй по счёту. — там тазик стоит, — делится ханамаки, — нахера он нам непонятно, но раз уж есть… ойкава не дослушивает, закрывая дверь на балкон. телефон показывает позорные двенадцать процентов. сугуру ты спишь неа смотрю тьму как твой индастриал как ты смог смириться с тем что твои родители вечно в разъездах сигарету ойкава роняет и действительно чуть не наворачивается из-за тазика. на секунду слушает тишину. её — неплотная вуаль, — разрезает смех в комнате. ойкава смотрит сквозь стекло на жизни трёх людей, которые хохочут над чем-то, что ему не понять. они такие далёкие, вдруг осознаёт ойкава. сколько пройдёт лет, прежде чем их связь истрется и истончится? никак я всё ещё дохуя злюсь скучаю иногда но со временем даже это проходит первый год нельзя даже сравнивать с тем что есть сейчас и мне однажды станет всё равно? я не хочу чтобы мне стало всё равно так работает время оно не лечит оно просто забирает всю херню по капле пока ничего не останется пока ничего не останется и пока не заполнится новым ойкава вдруг понимает, что плачет. это глупо, не к месту, но он пьян и хочет увезти хаджиме с собой в токио, где они бы важно ходили по улицам, охая и вздыхая над ценниками на еду. я не хочу эх ты цени то что у тебя есть сейчас дурак не думай о том что будет после возможно то, что ты имеешь сейчас лучшее, что вообще могло быть ойкава смотрит на акриловый жёлтый огней какого-то из центров. раньше там был парк, вспоминает он. дым неприятно жжёт глаза. всё меняется. когда-нибудь сендай пожрёт лес, который хранит память об их с иваизуми смехе над собственной глупостью. ойкава трёт большим пальцем глаз и сдавленно хихикает. ничего весёлого не происходит, конечно. слёзы высыхают. иваизуми открывает дверь на балкон, и ойкава смотрит на собственную огромную тень, падающую вниз с двадцать третьего этажа. он представляет, что вместе с этой тенью — рассыпающейся, ничего общего с ним, — во тьму падают все его переживания. — всё хорошо? — тихо спрашивает иваизуми. ойкава поворачивается. ханамаки орёт, что если комната провоняет дымом, он кого-нибудь убьёт. глядя на иваизуми, ойкава чувствует противоположное, но соединённое невидимой нитью. радость — и скорбь. ему вспоминается уильям блейк, и он хихикает. получается с каким-то полувсхлипом, и иваизуми тут же протягивает руки — кишащее страхами расстояние растворяется, — пока ойкава не обнимает его в ответ. сигарета угасает. пепел — на пол. — я здесь, — шепчет иваизуми. ойкава хочет сказать: я наконец-то это чувствую. ойкава хочет сказать: надолго ли? но проглатывает все слова, позволяя себе минутку горя по тому, что однажды потеряет. /// иваизуми рассказывает о своей матери. о том, что её состояние ухудшилось, но всё ещё стабильно. — даже это сейчас хорошо, — честно говорит он. ойкава слышит в его голосе смирение с грядущим. словно все стадии он прошёл — и осталось лишь оно. он вдруг понимает: ты стареешь не тогда, когда тебе исполняется восемнадцать или условные тридцать пять. и не тогда, когда впервые видишь смерть человека и ужасаешься. ты начинаешь стареть в момент, когда твой самый близкий человек, воспитавший тебя, умирает. вот тогда и ощущаешь, как старость движется к твоему порогу. /// когда под утро все засыпают, ойкава закрывает глаза и обращается в глубину вселенной. к любому, кто способен услышать — и понять. если однажды я его потеряю господи как бы я этого не хотел но если я потеряю пожалуйста не дайте мне забыть того как я любил его и сохраните его от всей горечи я же знаю что она преследует его но если ему суждено нести её то отдайте всё худшее мне и защитите его потому что он лучшее что случилось с этим проклятым миром и лучшее что только могло случиться со мной и я никогда не полюблю сильнее чем люблю сейчас его /// на утро матсукава подряжает всех убираться, и ханамаки плавно съезжает с этого, открещиваясь тем, что есть нечего, он в магазин сходит. — каков, — восхищённо произносит ойкава, включая пылесос, — мне бы такую прыть. — ты недогадливый просто, — делится иваизуми и заслуженно получает подушкой, которая подворачивается под руку уж очень удачно. после обеда начинается дождь, обещанный матсукавой, и все мудро решают пересмотреть режиссерскую версию "властелина колец". ойкава ворчит, что вырезали тома бомбадила, и иваизуми вздыхает на каждое "а в книжке…", потому что это старая история, к которой все привыкли. к десяти вечера дождь прекращается. скоро луна будет любоваться в свои зеркала, раскиданные по всему городу. ойкава в одно из них наступает — и брызги рассыпаются, похожие на снег. — я люблю тебя три лета, — напевает он, с лукавой улыбкой поглядывая на иваизуми, — но хочу все остальные. — мы встречаемся пятое лето, — замечает хаджиме со смешком, — совсем берега попутал. — я тебе никогда больше песни цитировать не буду, пошёл вон. — ни за что, — иваизуми ловит ойкаву за ладонь, и они хихикают, пока волшебство умывшегося города кружится вокруг них. они смешно топчутся на месте — тление глупости в кончиках пальцах, — танец пятилеток, и даже звёзды не могут смотреть на них, — и закрывают глаза. иваизуми оставляет мягкий поцелуй на губах ойкавы, и тот улыбается. у него кружится голова. — я прощен? — прощен, ива-чан, ты убедителен. иваизуми чмокает его в лоб и, взяв за руку, ведёт домой. ойкава смотрит на их ладони. на контраст кожи. на чуть выпирающую косточку у иваизуми. мир отворачивается от них, выключая огни в окнах, и ойкава искренне благодарен за это. /// в день отъезда ойкава говорит: — приедешь ко мне на новый год? иваизуми целует тыльную сторону его ладони и с улыбкой — космическая печаль, — отвечает: — конечно приеду. а на станции они обнимаются, долго и со всей любовью, игнорируя взгляды людей. ойкава позволяет себе расплакаться только когда отъезжает достаточно далеко, и дома сменяются деревьями. ведь если бы он заплакал — иваизуми бы тоже не сдержался. /// как только ойкава заходит в подъезд, отписывается иваизуми о том, что добрался нормально, только пробка была прям на подъезде к вокзалу, да в метро давка. адора радостно мяукает, когда он отпирает дверь, и ойкава сразу поднимает её на руки. — тетсу! сугуру! — он ногой прикрывает дверь, скидывая с плеча рюкзак. дайшо выплывает в халате и с сигаретой. дым по пятам. лицо у него донельзя мрачное. ойкава проглатывает счастливую улыбку, и беспокойство вновь падает на него тенями. — ох, — мягко произносит он, — его нет, да? дайшо фыркает и дёргает плечом небрежно. — уже третий день, — бросает он, — проходи, я как раз чайник поставил. будешь бутерброды? ойкава принимает его молчание и не задаёт вопросов. в конце концов, у каждого свой уровень тревоги и боли за других. и каждый справляется с этим по-своему. (это было первым уроком, который преподал ему токио — и ойкава хорошенько его выучил) ойкава ест отвратительные бутерброды, пока дайшо давится своим кофе. доедает круассан. любовь не принесла ему счастья, думает ойкава, протягивая зажигалку — колёсиком раз и огонь — не сожги себя, я знаю, ты это любишь, — и дайшо с кривой усмешкой забирает её. — как индастриал? — страдаю, — честно откликается ойкава. дайшо смеётся — честнее, искреннее, — пока мрачное отвращение на его лице не превращается в стылую печаль. у него отличный защитный механизм. иногда ойкаве кажется, что он переживет даже собственную смерть. /// куроо возвращается через день, живой и какой-то неприлично счастливый. дайшо не спрашивает, но тоже предлагает бутерброды. крошка-улыбка застывает на его губах — и от этой распахнутой честности ойкаве даже тошно. от куроо, который поддразнивает сугуру за хлеб с плесенью — все трое смеются, но искренность не наскрести со дна, — тошно даже больше. /// иваизуми отвечает чуть реже, но ойкава не беспокоится. на это банально не остаётся времени. второй семестр — оголодавший пёс без намордника. колено болит всё чаще, и однажды ойкава жмурится на лестнице, пока нога словно немеет. акулья, блять, хватка. — ойкава? — куроо вытаскивает наушник и, на секунду замерев на месте, сразу бросается к нему. — тоору, блять, что случилось? тот падает на ступеньку, распрямляя ногу — гуща боли бледнеет, — и бесцельно смотрит в стену. она противного розового цвета. куроо падает рядом с ним. между ними — безопасные три сантиметра. — голова, — врёт ойкава, — всё хорошо, сейчас отпустит. по лицу куроо — освещённая тревога, — сложно понять, повёлся он или нет. — иди, — говорит ойкава. — тебе ж на работу. ты и без меня опаздываешь. — а если тебе станет совсем плохо, и ты свою светлую головушку разобьешь? — с подозрением спрашивает куроо. — тут три этажа осталось, — ойкава фыркает. боль редеет, но он знает: через несколько шагов опять станет невыносимо, нестерпимо. — давай я дайшо наберу? — вали, тетсу, я серьезно. — тоору. — бля, ты речь вообще понимаешь? — ойкава действительно сердится, но скорее на себя. не подумал, что они могут столкнуться вот так. куроо вздыхает — терпкое раздражение и уважение границ, — и поднимается. — сдохнешь, — грозится он, и ойкава против воли улыбается, — я тебя с того света, блять, достану. понял? — понял, — он тоже встаёт. колено — навязанное враньё о безболезненном. ойкава не ведётся. куроо ещё раз оглядывает его и, вздохнув, сбегает вниз по лестнице. сентябрь продолжается душным и слишком ярким. октябрь — близнец. ойкава даже не вспоминает о том, что начался второй месяц, пока дайшо не начинает выть, что им отрубили интернет. ива-чан уф я заебался как твоё всё не лучше думаю на заочку перевестись встретил сегодня сугавару с даичи и как? обзавелись собакой и парными татуировками я восхитился вау даже я восхищён пару раз они созваниваются в скайпе — пепельная усталость, улыбки в спящем режиме, что-то в сколе, в страшном сломе, — но дольше часа не разговаривают. чтобы рассказать о чём-то, придётся рассказывать и о предыдущих трагедиях в микрокосмосе собственного сознания. ни один из них не готов. ни у одного из них не хватает сил — львиной храбрости вынести эмоциональное выгорание, которое и так тянущей тенью трётся тихо о ноги, — хотя ойкаву иногда порывает рассказать. выкричать всего себя и лежать, опустошенным, пока свет фар и фонаря, загорающегося время от времени, не упадёт на его лицо, разбудив. он не делает ничего. в ноябре сначала болеет дайшо. следом и ойкава. болеет он редко, но метко, и ходит такой злой, что атсуму не подходит к нему всю неделю. у ойкавы нет ни времени, ни настроения на чужие трагедии и драмы. у него и на свои-то нет. тренер вновь сажает его на скамейку запасных, и куроо смотрит так, что хочется застрелить(ся). призраки прошлого — горелая тревога, насмешки над мечтой о национальной сборной, мама, плачущая в гостиной из-за его колена и будущего, где её больше нет, взгляд иваизуми, когда он попросил останься со мной, а, не уезжай, а на утро они оба надели наручники и притворились, что эти слова не отравили никого, потерянные друзья, от которых остались лишь фотографии, потерявшие цвет — тепло растворителем, как и имена, — круговорот людей, приходящих и уходящих ветрами летними, — все призраки проникают в кровь, цепляются ледяными узловатыми пальцами в кости — и ойкава хочет кричать. но не может издать ничего, кроме смеха и шуток. речи льются из него задорным прозрачным потоком — вода, вода, ничерта за душой, не сейчас, — и потом становится легче. он заврался так сильно, что сам поверил в свою ложь. этот декабрь совсем не хочется выносить. да и себя, в общем-то, тоже. ойкава роняет тарелку в общей комнате на пол — бесцельно, случайно, — и осколок целует острым ему ногу. остатки крабового салата на ковре. его будет сложно вычистить — особенно теперь, раз пришла зима. пришла зима, спохватывается ойкава, и почему-то становится невыносимо. дайшо появляется тенью за его спиной, вздыхает — не то над тарелкой, не то над криворукостью, не то просто над ойкавой, — а потом куроо шумно шаркает тапочками. удивительно, думает ойкава. я же действительно могу различать их шаги. он поворачивается к ним лицом. — иди сюда, — шепчет дайшо, и куроо, не дожидаясь, тянет ойкаву на себя. и он просыпается от душного кошмара. это его дом. адора ловко прыгает со стула на плечи дайшо и лапой тянется к лицу ойкавы. — паршивка, — с любовью произносит куроо. его пальцы ледяные. — я её спас, а она любит всех, кроме меня. — она спит у каждого из нас попеременно, — фыркает дайшо. от их ровных — дороги и поля золотых оттенков, и ветер душный — пыль через сито, — голосов, в которых нет жалости, но есть любовь. и сочувствие. и — понимание. — у меня чаще, — говорит ойкава. голос похож на скрежет металла. — меня больше любят. куроо широко улыбается. — паршивец, — с той же любовью, повторяет он, и обнимает его. ойкава делает глубокий вдох. от кофты куроо пахнет дымом и кофе. от кофты куроо пахнет им — а значит домом. — знаю, — шепчет ойкава, — я вообще не помню последние недели. какое-то тупое марево. — всё хорошо, — говорит куроо успокаивающе. его ладонь мягко и неспешно гладит ойкаву по спине. — это были тяжёлые недели. уже на кухне — немое согласие отложить ужин и просто выключить свет — за окном оглушающая ночь чернильным по улицам, — дайшо признаётся, что ждал, когда ойкава хотя бы даст знак, что им пора вмешаться. — ты не любишь, когда к тебе лезут, — объясняет он, но с привычной едкостью. — пиздец упрямый. но ты спал всё меньше, а говорил больше. — невыносимый ужас, — поддерживает куроо. они передают распечатанную пачку. потом — зажигалку. — мы думали, — куроо обменивается взглядами с дайшо, и тот кривит невероятное лицо, — что будет как в прошлом году. ну, когда ты словил нервный срыв и врезал сугуру, то ещё зрелище. — мне нос разбили, долбоёб, чего здесь весёлого. — я не веселюсь. — ты улыбаешься. — подловил. ойкава смеётся и чувствует, как отрава выходит от него с каждой секундой. призраки растворяются. он не может вспомнить, почему решил промолчать, когда стало плохо. может, думает он, прислоняясь головой к холодному стеклу, и в нём — неровное отражение, — можно разглядеть другую жизнь, где никаких плохих дней не случается. может, потому что никто не может никого спасти. никогда. ты не в болоте и не тонешь. ты в собственном теле и дышишь — от чего же спасать-то и как? люди могут помочь тебе, чтобы ты помог себе, думает ойкава, пока зимний ветер кусается. кожа понемногу краснеет, но никто не закрывает окна. как это сделали куроо и дайшо тогда. как они повторили это сегодня. — ...я тебя выселю. — ой боюсь, мусор хоть вынеси. мы тут вообще о тоору беседуем, эгоистичный ты бессердечник. — такого слова нет, — подаёт голос ойкава. — и я понял вас. спасибо, что вмешались сейчас. я словно прозрел. дайшо давится дымом. в сумраке они все кажутся едва различимыми. но сейчас тьма не пожирает их. потому что они сидят вместе. — ты ж не уверовал в бога? — с подозрением спрашивает сугуру. — о, нет, в здании атеист, — куроо от смеха трясётся так сильно, что пепел с сигареты шмякается на коленку. он шипит. — в здании три атеиста, — фыркает ойкава. и они сидят и разговаривают обо всём и ни о чём. иногда это — лучшее, что может предложить тебе вселенная. иногда это — то, что требуется для спасения. /// уже в кровати ойкава открывает чат с иваизуми. он игнорировал его месяц — ему нет прощения, но он его и не хочет. (вина заползает змеями и вьёт гнёзда во впадинках между ключицами — так ближе, чтобы укусить в яремную вену и отравить) от иваизуми — двести шестьдесят восемь сообщений. последнее — четыре дня назад. я не буду тогда тебя трогать, потому что могу представить, во что ты сейчас превратился. но когда придёшь в себя — я тут. почему-то от этой точки становится невыносимо печально. ойкава не отвечает и убирает телефон, засыпая. /// он не отвечает и через три дня. /// через неделю тоже. /// зона отчуждения. токио — сендай — сирахама — безбилетники, безбожники, бесконечно молчаливые в беспрецедентной глупости своих чувств. они — не спасательный круг. никто не помнит ни моря, ни песка. даже браслеты — тянущие кандалы вместо напоминания. ойкава просыпается и засыпает. жизнь уходит мимо него. они с иваизуми молчат, но не так, как молчат обидевшиеся друг на друга люди. как люди, которым нечего сказать больше. и вот это страшнее любых обид. /// под новый год он пишет: прости меня в ответ приходит: я волновался дуракава а ещё у меня на работе проебали коробку с мишурой они так взаимно-независимо проглатывают сотни и тысячи слов, что становится страшно. с каждым новым пропущенным — события, трагедие, — товарняк бесконечный, а они на разных сторонах станции ожидания, — это перестаёт работать. это понимание друг друга, когда достаточно вздоха и взгляда. а тетсу уволился с таким скандалом лол они переписываются до четырёх утра, но ни о чём важном. может быть, это не начинающееся равнодушие и принятие. может быть, это означает, что они в порядке. (ведь да?) /// на новый год ойкава притаскивает ёлку. дайшо и куроо чуть ли не до драки спорят о том, что вешать первым: ёлочные игрушки или мишуру. всерьёз гуглят, просматривают с десяток видосов, пока ойкава смотрит последний сезон вольтрона. изредка возмущается хаджиме в личку, что всё похерили. потом дайшо с неохотой уступает — так и быть, мишура последняя, — и на следующие два часа начинается новый виток спора — ради бога, ойкава знает, как правильно и красиво развесить ёлочные игрушки, — который перетекает в новый, но уже из-за того, что адоре внезапно нравится есть мишуру. — в кого она такая, — сокрушается куроо, — милая моя, что ж ты творишь. — действительно, — нейтральным тоном отзывается дайшо, — в кого же. ещё десять минут они спорят о том, почему адора вообще жрёт мишуру, потом выясняется, что никто ей с двенадцати дня корм в миску не докладывал. ойкава больше хохочет и снимает это, чем пытается остановить. вот что случается: жизнь. /// как принять боль? осознай, что сможешь её пережить. /// а потом вновь наступает радиотишина. словно бы им хватило совместного — и теперь нужен перерыв на помолчать и пожить отдельно. только ойкава не хочет перерывов, срывов, надрывов. иногда он вспоминает о том, что сохранял фотографии квартир, в которых хотел бы провести жизнь с иваизуми — и боль густым оседает в желудке. они всё ещё вместе? они — иваизуми и ойкава, ойкава и иваизуми, — всё ещё они и всё ещё однажды съездят на море? кто мы друг другу сейчас пишет ойкава и тут же стирает. тренер объявляет о начале матча, и тоору быстрым шагом выходит из раздевалки. колено всё ещё ноет, но это столь же — жженное молчание, — привычно теперь. даже внимание не хочется обращать. /// сны — вырванные страницы из историй, которые не удастся никогда прожить. каждый раз, когда иваизуми ему снится, ойкава просыпается с чувством страшной потери. ему хочется закрыть глаза. провалиться в сон и понять: его токийское одиночество — вот истинный сон, а здесь, с иваизуми, который дарит ему лилии — потому что даже в смерти — тихонько умирать с пробуждением, — есть своя красота и свой символизм, — и это настоящая жизнь. но ойкава просыпается в своей комнате каждый раз, потому что адора мурчит. мягкими лапами по груди. она стала совсем взрослой, вдруг понимает ойкава однажды утром, и эта мысль ужасает его. — ты такая большая девочка, — шепчет он, почесывая за ушком, и адора прикрывает глаза. всё изменилось. и одновременно — ничего. /// когда шестнадцатого февраля от иваизуми раздаётся звонок, ойкава безуспешно пытается сделать на обед омлет. дайшо спит. куроо ещё в семь утра куда-то умчался. и с самого пробуждения отвратительный айсберг — громкая тревога набатом, — рос в животе. когда иваизуми звонит, наступает тотальное облегчение. когда ойкава отвечает — города рушатся. — она умерла, — выдыхает иваизуми, и ойкаву прошибает дрожью. он роняет венчик. взгляд вперивается между плитой и доской. она заляпана томатной пастой. дайшо так и не удосужился помыть. — что мне делать, тоору, — иваизуми так разбит, что ойкава рассыпается вслед ему. он не может собрать его горечь. он не может оживить его маму. когда они были детьми, иваизуми-сан отдавала ойкаве наклейки с пришельцами. однажды она показала, как правильно делать тесто для блинчиков. у неё — был — ласковый голос и нежный смех. — ива-чан, — шепчет ойкава, бросаясь с кухни прочь. — ива-чан, мне жаль. — я не знаю, как жить без неё, я не умею, — он, наверное плачет. ойкава не выдерживает и плачет с ним. за него. — я приеду вечером, — говорит он судорожно, прижимая телефон плечом, — хорошо? хаджиме, подожди меня, ладно? я приеду, блять, мне жаль, мне жаль, прости. иваизуми выдыхает что-то среднее между "хорошо" и "быстрее", и ойкава бросается сначала к шкафу с вещами, а потом к столу. — тоору? — дайшо зевает. вот оно вновь. жизнь идёт дальше. это отвратительно. — ты чего устроил? эй, слушай, сядь, — он моргает, нахмурившись, и сонливость медленно сползает с него. — у меня нет времени, — рычит ойкава. — я уезжаю. мне надо к хаджиме, его мама… он не договаривает. губам солоно. в горле — страшная пустыня. наждачкой по чувствам. — езжай на синкансэне, — дайшо сразу как-то подбирается. — я тебе сейчас дам денег, и— убрал, нахуй, это выражение лица, поедешь на синкансэне, в токио сто процентов пробка, я тебе сказал, соберись! — последние слова он рявкает, и ойкава действительно словно трезвеет. он может скорбеть потом. не сейчас. за семь минут ойкава собирается и вываливается из дома так, словно адские псы гонятся, чтобы забрать его жизнь. (если бы это вернуло иваизуми мать — ойкава бы отдал и жизнь, и смерть) /// когда-то мама рассказала ему тайну. каждый раз, когда люди думают и тоскуют о мёртвых, они не позволяют им уйти, удерживая на земле в беспокойстве и бесконечном нервном ожидании. ожидании чего? ожидании спокойствия, которое наступает после того, как каждый человек, который тебя любил, готов тебя отпустить. и готов жить дальше. /// следующие три дня сливаются в один длинный и бесконечный. они совсем не спят, но притворяются, что спят, потому что не хотят тревожить друг друга. после того, как они выходят из похоронного агенства, иваизуми присаживается на корточки и делает быстрые короткие вдохи. ойкава хотел бы забрать его боль, но даже разделить не может нормально. — я, блять, без неё никто, — шепчет иваизуми, и всё превращается в осколки. ойкава мог бы напомнить о сотнях случаях, о сотнях важных моментов, но — глухота горя страшнее всего. и никакие слова не коснутся его. похороны ойкава не запоминает толком. всё в сером — не то из-за неба, одетого в тучи, не то из-за траура, — и люди с одинаковой болью и тоской ходят рядом. словно всех их — незнакомцев, друзей, близких, — объединил человек, который больше даже не дышит. ойкава вглядывается в их лица. горе сравняло всех. тут есть ученики иваизуми-сан. есть её друзья. коллеги по работе. тут её сын. хаджиме блекло улыбается на соболезнования. позволяет какому-то дедушке провести его через тропы памяти, где иваизуми-сан в лёгком голубом сарафане помогала детям из приюта. ойкава кладёт свою ладонь ему между лопаток и чувствует, как галстук становится удавкой. — она любила тебя, — вздохнув, говорит пожилой мужчина. по тому, как напрягаются мышцы под ладонью, ойкава понимает: ещё мгновение, и он сломается. — извините, — вежливо поклонившись, извиняется ойкава, — мы отойдем. иваизуми смотрит на него пустым взглядом. на самом дне — неужели руками коснулись уже, — угольком благодарность. ойкава не улыбается в ответ, потому что это не нужно, но кивает едва-едва. иваизуми остаётся на всю кремацию. он смотрит, как тело исчезает в камере. звук от огня едва ли слышим — воображение дорисовывает все картинки. ойкава представляет иваизуми-сан в сарафане среди трав. она играет с сыном и плетёт ему венок из одуванчиков. они смеются. она сгорает. она сгорела. — она была жива неделю назад, — потрясение в голосе иваизуми так сильно, что хочется невольно отшатнуться. — тоору, она смеялась со мной над тупой шуткой ещё четыре дня назад. — я знаю, — говорит ойкава. его голос нетвердый — масло на солнце, — но это его максимум. — я скучаю по ней. очень. — я знаю. мне очень жаль, ива-чан. — нахуя мне вообще мир, где её нет? ойкава не знает, имеет ли право обнять его, поэтому вновь опускает ладонь ему на спину. гладит неспешно. — что я вообще должен теперь делать? — потеряно спрашивает иваизуми, и ойкава смотрит сначала не него, а потом на камеру. думает о чёрных косах, которые иваизуми-сан заплетала себе. у неё было множество заколок. хаджиме говорил, что с химиотерапией в них отпала всякая необходимость. — хаджиме, — зовёт он. — она назвала тебя хаджиме. — я, блять… — твоё имя всегда означало начало, — перебивает его ойкава, — и чёрт возьми. только у жизни есть начало, понимаешь? иваизуми смотрит на него сухими безэмоциональными глазами — миллионы оттенков боли прячутся за радужкой, — а потом вдруг сухо смеётся. похоже на лай больше. на хрипы. — твой токио сделал из тебя совсем философа, — говорит иваизуми, — "начало есть только у жизни", вот смех-то. но в его улыбке — нитки белые, неровные, все шрамы видно, — рождается что-то искреннее, робкое. — просто живи, — ойкава вдруг осознаёт, что это единственное, что можно сказать. — ничего другого… ни я, ни кто-то ещё не сможет тебе предложить. иваизуми склоняет голову, и только сейчас — пронзительное откровение, — становится понятно, как сильно у него отросли волосы. остаток похорон — ещё больший туман. палочки, бледное лицо иваизуми, захоронение. всё кажется сюрреалистичным. словно бы кошмар ожил — и им справляться с последствиями. вечером иваизуми стреляет у ойкавы сигарету и кашляет от дыма так, что слёзы выступают. а потом он внезапно спокойным и ясным голосом произносит: — давай расстанемся. и вот тогда заканчивается всякая боль. всякое счастье заканчивается с ней же. они уходят, держась за руки. ойкава роняет сигарету на пол и та прожигает ламинат. ослеплённый и оглушенный — приговор оглашенный гильотиной на шею, — он тупо смотрит на серый галстук, который иваизуми закинул себе на плечо. в нём звонко гремит пустота. злостно и беззубо улыбается. — что? — его голос садится, и ойкава моргает. замечает сигарету — она всё ещё тлеет, — и поспешно хватает её с пола. обжигает пальцы. бесчувствие к боли. — ива-чан, что?.. если тебе нужен перерыв, я понимаю, — поспешно произносит ойкава. но иваизуми не смотрит на него — голубым заливает небо — больше нет туч, — а на лице такая страшная усталость. она обнаруживается, даже если не вглядываться, но ойкава всматривается зачем-то. — мне не нужен перерыв, — говорит иваизуми после паузы. стряхивает пепел. — я люблю тебя, — признаётся он, — но я не уверен, люблю ли я память о тебе, или тебя. прошло три года. может, ты прав, и я должен жить, начало, все дела. ойкава кричит не бросай меня не надо не делай этого пожалуйста помогите нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет пожалуйста хаджиме ива-чан нет нет нет нет нет умоляю и слова застревают рыбной костью в глотке. — прошло почти шесть лет, — почти шепотом произносит ойкава, потому что горло сводит спазмом. — почему… — потому что я больше не знаю тебя, — эта честность поражает острым ножом. прямо в сердце. — у тебя болит колено, но ты не говорил об этом. ты успел перекраситься на втором курсе, а я узнал об этом из инстаграма. у тебя… был нервный срыв из-за учёбы в декабре, да? но ты не сказал об этом. ойкаву скручивает дикая злость — ты молчал о татуировке на запястье! ты не говорил, когда тебе было тяжело! ты не приехал когда обещал ты бросил меня ты бросил меня! — и он закусывает щёку. — я не… — ты не, — кивает иваизуми. всё ещё не смотрит в его сторону. — в этом и проблема. — не я один молчал, ты обещал приехать, но не сделал этого, — вырывается у ойкавы прежде, чем он успевает досчитать хотя бы до пяти. — блять, я не хочу тебя потерять. и вот тогда иваизуми смотрит на него. — ты не потеряешь, — мягко говорит он, — мы просто не справились. не ты один, я тоже. поэтому нам лучше расстаться. ойкава делает шаг назад. внезапно вся квартира — родные стены, фотографии детства отзвуком смеха в кожу, магниты из разных стран, — становится чужой. ойкава не узнаёт её. он блять не узнаёт иваизуми. — уезжай, — просит он, — пожалуйста, уезжай. может быть, летом я приеду. или позвоню позже. тебе пора домой. его мама мертва. мы расстались. его мама мертва. мы расстались он останется здесь один я останусь один нас больше нет его мама мертва боже блять господи ничего нет ойкаву начинает тошнить. у него страшно кружится голова — как когда они забрались на скалистый утёс и восхищённо смотрели на игривые волны моря, которое звало их, и он вцепился в руку хаджиме, чтобы не упасть, — и иваизуми тяжело вздыхает. — я могу остаться, — ойкава опирается рукой на стол, — пока тебе… — я буду в порядке, — отрезает иваизуми. — пора возвращаться домой, тоору. но ты мой дом, хочет сказать ойкава. правда в том, что это ничего не изменит. больше это не имеет значения. поэтому он говорит: — тогда увидимся, хаджиме. и уходит. /// он позволяет себе развалиться на части на заднем сидении автобуса, пока все пассажиры спят. фонари мелькают яркими вспышками. покажи мне, как вы смеялись на первом свидании и уронили сладкую вату на асфальт. покажи мне, как вы обнимались на вокзале, когда токио был страшной незнакомой тенью. покажи мне — ойкава закрывает глаза. остаётся усталость. — как всё закончилось. /// а потом жизнь продолжается. /// март запоминается только фиолетовыми волосами дайшо и тем, как куроо получил упаковкой краски по голове. ещё кофейней, где делают вкусный раф. у ойкавы там — наконец-то! — есть скидка. он смеётся над шутками баристы. вздыхает над ценами на пирожные. пару раз они с иваизуми списываются. отчуждённость — километры неживой любви. потом идёт апрель. куроо в шутку спрашивает, влюблен ли кто-нибудь из их одинокой троицы, — "не ты, ойкава, твоё разбитое сердце мы и так знаем", — и дайшо со смехом говорит, что да, может и влюблен. ойкава фотографирует сакуру. она растёт рядом с их домом. иногда к ней приходят семьи, качающие в колясках спящих детей. иногда — влюблённые. они — сахарно-розовое. сакура им идеально подходит. адора, кажется, отшивает соседского породистого кота, и куроо хохочет с этого пятнадцать минут. в мае ойкава — власть последних слов, — рассказывает дайшо и куроо о колене. те ожидаемо тащат его к врачу. бокуто вздыхает и говорит, что заметил это ещё в феврале, когда ойкава начал иногда прихрамывать. дайшо вновь грозится выселением. я был у врача сказал что у меня воспаление связок ещё к тому же ну кроме стандартной хуйни с коленом порадовал короче вот мем запретил нагрузки я надеюсь? хотя кого ты вообще слушать-то будешь ОЧЕНЬ ГРУБО сказал снизить но это последний год и на кону возможность попасть в состав национальной сборной вижу цель иду к цели да в июне ойкава всё-таки пропускает целую неделю, потому что колено болит страшно. жизнь идёт. и не останавливается. /// ойкава не едет в сендай. иваизуми не приезжает в токио. (хоть и обещал) /// — иногда я думаю, что надо мне было остаться в мияги, — говорит ойкава. дайшо, лежащий на покрывале, лениво мычит. не то согласие, не то просто игнорирование. небо лёгкое. похоже на палитру — ручная акварельная работа, — где цветов больше, чем человечество когда либо узнает. — прошло почти полгода, — куроо открывает бутылку с водой. — ты не смирился? а разве можно целиком смириться с утратой того, что было таким важным? ойкава катает эти слова как конфету, но в итоге просто качает головой. — это облако похоже на голову змеи, — задумчиво говорит дайшо. куроо щипает его за оголенную руку, и тот шипит. — я не вижу смысла в этом, — наконец отзывается сугуру. — ойкава. у него змеиные глаза. каждый раз, когда он смотрит — терпкий, пронизывающий взгляд, — ойкаве становится невыносимо. — какая твоя мечта? — спрашивает дайшо. — играть в национальной сборной, — говорит ойкава без раздумий. сейчас — кончики пальцев в миллиметре — резкий выдох, рывок, — и коснуться. всё близко. иногда ладони горят от эфемерной боли. по вечерам кожа иногда горит. ойкава не жалеет. он представляет иногда по ночам, как носит флаг японии в своих руках. как тренируется в клубе панасоник пантерс. как в мировой лиге они сначала войдут в топ-10. потом в топ-5. команда будет сильна, потому что с куроо и дайшо он способен играть даже с закрытыми глазами. даже с ушиджимой — чёрт возьми, у ойкавы захватывает дух. это всё ещё мечты, но четвёртый курс идёт полным ходом. скоро всё станет ясно. — вот именно, — говорит дайшо терпеливо. — твоя мечта — играть в национальной сборной. в премьер-лиге. куроо, жующий травинку, ворчит: — ну ты и горазд отступления делать. — а чё мне ещё, блять, остаётся? он элементарных вещей не понимает, а я заебался его вздохи слушать. ойкава закатывает глаза. невысказанное беспокойство — солнечный ливень, и от этого тепло. — я здесь. — заметил, — прохладно отзывается дайшо. вновь укладывается на спину. — ты бы смог жить, потеряв это всё? ойкава скрещивает ноги. смотрит, как у подножья холма резвятся дети. мамы с колясками. солнце рыжее, и зелёный словно напитывается тёмным. тепло. пахнет пылью и отцветающими полевыми цветами. — нет, — отзывается он. честность — всегда оружие. и сейчас клинок входил в его спину как в масло. это просто нужно было перетерпеть — принять. — вот и весь ответ, — говорит дайшо. — конец, господи прости. — ты сейчас попытался в каламбур с его именем? — приходит в восторг куроо. — о, нет, нашего сугуру похитили! дайшо со смехом отпихивает его от себя. ойкава с лёгкой улыбкой смотрит на них. время становится распахнутым окном, и через него не страшно проходить. /// оборачиваясь к прошлому — люди, сожаления, радости, — тихий яркий калейдоскоп, — можно упустить своё настоящее. а следом — и будущее. в прошлом не остаётся ничего, что можно было бы изменить. только смотреть на старые полароиды, на то, как они выцветают и теряют свои смыслы. но в будущем может быть что угодно. поэтому ойкава отворачивается — рёбра крошатся, и их осколки в сердце, — и делает вдох. он ложится спать и молится, чтобы сон все излечил, потому что иногда так бывает. даже если бог глух к нему, а его молитвы — сахар через решето. даже если в его сне иваизуми засмеётся, протянув руки, и на утро тоска будет обгладывать его кости. всё будет хорошо. даже если сейчас — и миллионы раз потом будет, — плохо. (за восемь секунд до того, как провалиться в сон, ойкава видит сообщение спокойной ночи, надеюсь ты выспишься и с непреклонностью влюбляется в эти восемь секунд восторженной тишины) /// в греческой мифологии смерть и сон — близнецы. часто люди путают их. они закрывают глаза, и их дыхание становится глубоким. в отражении своих снов они видят свою жизнь после смерти, которая, конечно же, случается с кем угодно, но не с ними. каждый раз, когда ойкава закрывает глаза, он думает о двух братьях, которые притворяются друг дружкой время от времени и обманывают людей. может быть, на самом деле никто и не умирает никогда, думает ойкава, откидывая одеяло. солнце похоже на белоснежную реку. она льётся каждый новый день. может быть, все люди просто засыпают здесь, умирая для любимых, а потом открывают глаза среди чужаков, кричащие и крошечные. ива-чан а мы бы нашли друг друга в другой жизни если бы родились в одно время и хотя бы в одном городе думаю да ойкава чешет адору за ушком. та зевает и сразу переползает на подушку, сворачиваясь клубочком. он распахивает шторы, позволяя солнцу напугать его слепотой, а после щурится, глядя на улицы. — я сжёг блины! — громко орёт с кухни куроо, и следом слышится ругань. — я, блять, не виноват, что у тебя кривая сковородка. ойкава фыркает и, накинув халат, движется на кухню. запах вишни и пряностей. сразу же потом — горелого. — сентябрь горит, — лениво произносит он и трёт лицо. — да, — мрачно подтверждает дайшо, — моя жопа тоже. сковородка у меня кривая. — почилль, — советует куроо. — у тебя опять блин сгорел, — замечает ойкава, и тот бледнеет. дайшо в шортах — все штаны закинул в стирку и ему явно непривычно, — и майке-алкоголичке, которой по виду много, очень много лет. может быть, она хранит память о тех днях, когда родители дайшо жили с ним, и их завтраки проходили в нейтрально-охладевшей атмосфере. тепла уже не было, но воспоминаний о нём хватало, чтобы всё всхлипывало морским и солёным. — он пытался испечь пирожки, — поясняет дайшо, когда ойкава приподнимает полотенце с тарелки и видит нечто обгоревшее. — и забыл, что у нас ебанутая духовка. — ты меня сам отвлёк, — моментально взвивается куроо, — если бы не ты… — если бы не я, — перебивает его дайшо, — мы бы сейчас на пепелище сидели, идиот. ойкава перестает слушать между "я тебя ненавижу" и "ты, бля, за сковородкой следи" и бочком пробирается к окну. оно уже открыто. с улицы тянет бензином. люди похожи на упавшие точки черной краски. он думает о своих снах, где проживает не свои жизни, и об иваизуми, который стал далёким, но сохранил свою яркость. они словно млечный путь и андромеда. в годах друг от друга, но всё равно хотят встретиться и столкнуться. никто уже не застанет этой встречи, но она случится. — сугуру, — окликивает ойкава, и дайшо оборачивается. — дай зажигалку, моя сдохла. — это была моя зажигалка, — ворчит тот, но из кармана шорт достаёт новую жёлтую. ойкава фыркает. /// жизнь течёт своим чередом. сентябрь и октябрь. они полыхают цветами. в ноябре — опять — простреливает болезненное понимание, что они расстались. никакого совместного мы. ничего, кроме редких разговоров. восемь месяцев спустя, ойкава понимает: то, что он принял их разрыв, не значит, что он не скучает по ним. то, что они больше не вместе, не значит, что он перестал любить иваизуми. (но, может, и хорошо, что они расстались) /// весь ноябрь и половина декабря проходят под бодрым лозунгом "мы дышим, а значит не сдохли, что печально". они проигрывают тренировочный матч с командой из окинавы, и ойкава едва сдерживается, чтобы не разрыдаться. ушиджима говорит, что проигрыш — это не конец, и его хочется стукнуть за это. может быть, потому что он говорит правду, которую тяжело принимать. — я стану бомжом, — монотонно сообщает ойкава, как только входная дверь открывается. куроо топает по коврику, чтобы уличный снег остался и превратился в воду, а потом громко шепчет: — ну так что, выселишь его? дайшо — уже в голос, — отвечает, что выселит скорее его, тетсуро, чем ойкаву. это почему-то веселит. — мы проиграли матч, потому что половина команды с температурой, — терпеливо говорит куроо. — уйми свой перфекционизм и помоги приготовить ужин. — или я очень плохой игрок, — радостно добавляет ойкава. дайшо мстительно наступает ему на ногу, и тоору тут же вскакивает с пола. — ещё одно слово о том, какое ты говно, — плавно произносит сугуру, — и я тебя убью. — ты хороший игрок, — говорит куроо, — серьёзно, один матч не конец света. — вы как добрый и злой полицейский, — бурчит ойкава, — и я вас ненавижу. — мы тебя тоже, — не остаётся в долгу дайшо и стягивает свитер. он колючий, но хотя бы тёплый. ойкава подарил его ещё на первом курсе на новый год, не особо зная, что он неприятно натирает шею. теперь — почти три года спустя, — он в курсе, потому что дайшо не устаёт ему об этом напоминать. сейчас лишь двадцать четвёртое декабря, но занятия уже кончились. — кстати, — небрежно роняет куроо, — иваизуми же сегодня приезжал в токио, ты не в курсе? говорил, что к тебе едет. ойкава бледнеет, хватая телефон. там действительно пять сообщений. я сегодня буду в токио часов до восьми хочешь встретиться? а, у тебя матч сегодня наверное, ты занят ничего страшного мир звенит так сильно, что кажется через мгновение съедет с орбиты. блять. блять. — я должен идти, — он бросает взгляд на время. семь тридцать две. до вокзала двадцать минут на машине, но в городе пробки — дайшо жаловался, что они сорок минут ехали две остановки, — и ойкава понимает, что побежит. нахуй всё. прощания, прощения, расстояния, молчание. он отдаст за бесценок себя, если ещё раз обнимет иваизуми. — что? — дайшо хмурится. — тоору, но… — потом, — огрызается ойкава и скрывается на полторы минуты в своей комнате. — я одолжу свитер? не умрёшь, всё, я напишу или позвоню, всё мне пора! ойкава тараторит так, словно если замолчит, наступит страшная тишина и смерть всего, что он любил. когда входная дверь хлопает, дайшо начинает хохотать. — ты такой мудак! — весело произносит он. куроо приваливается бедром к столу и лениво улыбается. — ну, моей вины нет, — говорит он, — и я не мудак. — невероятно, — практически ласково произносит дайшо, — твой ум. — говорил же, что я тебе однажды понравлюсь. а ты не верил. дайшо вновь смеётся и, закатав рукава, говорит: — картошку почистить, говорил он. /// ойкава перепрыгивает через три ступеньки и оступается уже на первом этаже. колено прошивает страшной болью, но на этот раз действительно — никакого времени нет. телефон пиликает, сообщая, что осталось пять процентов. ойкава набирает иваизуми несколько раз, пока бежит по улице, но трубку никто не берёт. дикая злость и страх — успеть бы успеть бы успеть бы боже пожалуйста, — гонят его всё быстрее и быстрее. если он не успеет, это неслучившееся — объятье, радость, разговор, — станет ещё одним прочерком. они ещё больше отдалятся. он не готов. даже если всё закончено, даже если это будет последний раз, когда они будут собой — иваизуми и ойкава, ойкава и иваизуми, — он готов принять этот бой. лёгкие страшно горят, и ойкава сворачивает в переулок, чтобы срезать. куроо показал этот срез просто так летом первого курса. тоору думал, что проведёт иваизуми через него однажды, рассказывая, как по весне женщины вывешивают одежду на балконах и смех детей отдаёт домом. он задыхается. — возьми трубку, — рычит ойкава, но в ответ лишь тишина. иваизуми не ездит на синкансене, потому что ему некуда торопиться, да и денег лишних не бывает. ойкава пробегает на красный — машины истерично надрываются, — и вновь срезает. город — янтарное мгновение. машины стоят, освещая оттенками жёлтого ему дорогу. пожалуйста. пожалуйста. он перестаёт чувствовать боль, а потом и всё, что угодно в принципе. пиздец какой же он идиот. он молился о возможности встречи — безнадёжно, тихо, — и когда иваизуми приехал, сам же упустил всё. эгоист. идиот. вокзал взрывается перед глазами слепящей вспышкой, и ойкава, кажется, готов вывернуться наизнанку. а потом — автобус "токио — сендай" проезжает мимо него. ойкава смотрит на его темно-алый бок. он заляпан грязью и снегом. иероглифы сливаются в одно страшное "не успел", пока он стоит и смотрит, как автобус — красный сменяется на зелёный, — выезжает на дорогу. слышит его гудение. всё отдаляется. на секунду ойкаве кажется, что в окне он видит непослушные волосы иваизуми, и вот тогда тогда боль хватает его, и он практически падает на асфальт, едва припорошенный снегом. ноги сводит судорогой. в груди пекло — ещё секунда, и его вывернет. ойкава смотрит на табло с временем. двадцать часов три минуты. три минуты. блять, три минуты. три минуты его отделяли от — всего. боль проникает во всё его тело и кружит голову. никакой трагедии не случилось, говорит ойкава себе, распахнутыми глазами глядя на проезжающие машины. никакой трагедии не случилось. никакой — он прячет лицо в ладонях и сухая бесслезная истерика — карамель жженная и море, что перекатывается под кожей, — настигает его. /// ойкава никогда не говорил об этом, но однажды он увидел чудесную картину, когда июньским днём шёл из школы. пожилая пара. он шёл, неся зонтик над головой своего возлюбленного, и тот шутливо говорил: — а помнишь, как в киото, чтобы меня очаровать, ты таскал надо мной зонтик? его голос звучал как скрип корабля, преодолевшего штормы и бури, чтобы прийти в свою гавань, залитую солнечным светом. — я тебя очаровал, — отозвались в ответ. — разве нет? — очаровал, — и его смех напоминал ошмётки звёздного света, который дано увидеть лишь однажды в жизни. — если бы не очаровал, я бы не шёл с тобой. они прошли мимо ойкавы, словно не замечая — а, может, и вправду не замечая, — но их любовь, историю которой никто, кроме них не знал, коснулась тоору и потрясла до глубины души. когда мы постареем, подумал он тогда, ошеломлённый и замерший, как от чуда, когда мы постареем, я буду носить зонтик над ива-чаном, чтобы он тоже улыбался. это была светлая и теплая мысль, и он не отпускал её. /// ойкава звонит в дверь, не зная, сколько времени провёл на улице. сколько времени сейчас. нога от колена и ниже онемела. тупая боль копошится в нём. в подъезде даже лампочки не горят. — ойкава? — куроо отходит чуть в сторону, но тот не двигается с места. ему кажется, что вместо ног — вата, а в животе страшная пустота. — я опоздал, — шепчет он. горло саднит от всего холодного воздуха, который он выпил на улице в надежде, что это принесёт ему минутное счастье. стоило ли оно вообще этого? ойкава делает шаг вперёд, и куроо ловит его, обнимая. тёплый охристый свет льётся из прихожей в подъезд, удлиняя тени — небрежная растушевка, — и ойкава жмурится. ему кажется, что он никогда больше не сможет даже заплакать. как он должен будет извиниться перед иваизуми за то, что не пришел? (он бросил ему в лицо — ты не сдержал обещания и не приехал. что ж. они квиты) — всё хорошо, — бормочет куроо, — господи, ты ледяной, ты что, осеннюю куртку надел? всё хорошо, тоору, всё, шшш, ну же, успокойся. ойкава только после этой фразы понимает, что его колотит. он опускает руки и входит в квартиру. тепло оплетает его со всех сторон. — я хочу кофе, — вяло говорит ойкава, снимая куртку. с неё падает снег. — и чипсов. — слушай… — не хочу, — перебивает он, — ничего не хочу, ясно? я, блять, никогда так не бегал и всё равно не успел, а не успел я, потому что идиот, который лежал и страдал из-за проигрыша, и… нахуй, серьёзно, не трогай меня. ойкава отворачивается от куроо — разочарование и обида ярко высвечены, — пока самоненависть любовно целует его в затылок. а потом он видит. это короткие две секунды между криком в собственной голове и мгновенным выбиванием пробок. боль, но на каком-то новом уровне — нежности — сбивает любые стены, оставляя лишь обнаженную сердцевину. — я тебя ненавижу, — говорит ойкава. его голос ломается. — я… он начинает смеяться, а потом плачет. эмоции превращаются в водопад — вдребезги капли, в осколки солнечное, — и потом его обнимают. весна наступает розовым цветением — мелодичное признаний — нежностью дороги вымощены, — и слышно, как море и солнце, украденное и смеющееся алым, тихо зовут к себе теплом. — всё хорошо, — шепчет иваизуми, — всё хорошо. ойкава сдавленно кивает. страшное облегчение — руки, плечи, волосы, мягкие и непослушные, голос, за которым он шёл через шторм и бурю, — наступает с этой фразой. — я боялся, что не успел, — ойкава поднимает голову, — ива-чан, я был уверен, что ты уехал. блять, я так навернулся с лестницы, когда бежал, ты бы видел… иваизуми смеётся. иваизуми смеётся, гладит его по волосам и спрашивает: — ты не против, если я останусь? куроо бормочет "да он только рад будет", и дайшо, протиснувшийся в прихожую, бьёт его по плечу, прежде чем утащить в общую комнату. — останешься? — глупо спрашивает ойкава. шмыгает носом. то, что ему больно стоять, он понимает спустя пару секунд и охает. — колено, блять, — шипит он, — гонки ему на пользу не пошли. — я хотел устроить сюрприз и приехать до конца новогодних каникул, — говорит иваизуми, проводя ойкаву в гостиную. — ты же хотел. кто бы мог подумать, что ты побежишь на вокзал. — куроо сказал, что ты приезжал, — убито признаёт ойкава, — я глянул на часы, а там почти восемь, трубку ты не берешь. ну и идиот, конечно. минутку. — стой, — он хватает иваизуми за запястье. — ну-ка, стоять. из комнаты дайшо слышится смех — дайшо, — и очень тяжкий вздох — куроо, — и ойкава немыслимо быстро собирает всё в одну картинку. — какой же ты мудак! — орёт он и давится словами, потому что горло всё ещё болит. куроо выглядывает из комнаты и нагло заявляет: — ну так, я не виноват, что ты не дослушал меня, дорогой. дайшо выходит — выписывает тетсуро из дверного проема, — и спокойно говорит: — ты набрался у меня худшего, я горжусь собой. куроо смотрит на него как на восьмое чудо света, перед тем как засмеяться. ойкава слабо улыбается. возмущение укладывается спать в нём, оставляя только желание поворчать. иваизуми смотрит на него — как смотрел всю жизнь, — как ойкава плакал из-за падения с велосипеда, разбивая колени — как колени он стал разбивать на тренировках, — как из забавного мальчика с пухлыми щеками тоору стал юношей с таким внутренним запалом, что можно обжечься — и нельзя не любить, — и всё заканчивается. — ива-чан, — зовёт ойкава, прислоняясь головой к его плечу. на иваизуми его, тоору, домашняя кофта. черные штаны, порванные внизу — адора уже обнюхивает его подозрительно, — и всё чувствуется правильным. — ива-чан, оставайся, — произносит он мягко. вспоминается: море и пена и браслеты, которые они не снимают как песок казался горячим, а небо — низким лето длилось они длились они длятся. — хорошо, — тихо отвечает иваизуми. ойкава закрывает глаза, слушая, как голоса волнами разбиваются о причал. ему становится тепло. рука иваизуми на его плече. вспоминается, как утром тренер сказал что-то о приглашении в премьер-лигу, а он выкинул это газетным обрывком в мусорку. — ...я не буду оттирать кухню, тетсуро, если ты там насрешь как обычно. — я тебя умоляю, чем тебе не угодил сегодняшний завтрак? — отсутствием чистой посуды? ойкава открывает глаза. иваизуми сидит по-прежнему рядом. они больше не вместе, но сейчас это не имеет значения. всё, что угодно можно отстроить заново — воды стачивают камни, а люди возводят из них дома, и так продолжается столетия. это — круговорот принятия и отторжения. — приготовишь со мной блинчики по рецепту твоей мамы, ива-чан? — спрашивает ойкава. иваизуми коротко смеётся и кивает. ночь накрывает улицы шерстяным одеялом. снег падает беззвучно, но если прислушаться, можно услышать, как любовь оставляет свои следы на нём, пока её, наконец-то, не принимают. и не забирают домой.