Уголовница

      — Таким образом, пункт 8 Постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве» гласит, что расчленение тела после убийства не является признаком особой жестокости, Смирнов, — с неким укором (да что там! с неприязнью в голосе) темноволосая, худощавая, в общем и целом ничем не примечательная женщина объясняла нерадивому студенту суть его тройки. — Вот если я подсыплю тебе в кофе, который ты постоянно попиваешь на паре, крысиный яд и, дождавшись нужного результата, разрежу тебя на кусочки и разбросаю их по трассе, тебе будет больно? — Если она не прекратит свои несанкционированные санкции, кто-нибудь точно разрубит ее на части и раскидает по трассе, — пробурчала с задней парты Милка Стаханцева — три года одногруппница, два — подруга и просто любительница троек на халяву, как следствие, лютая ненавистница преподавательской тирании. Коей в нашем чудном заведении, в общем-то, не водилось. Для наших высококвалифицированных преподов поставить кому-то четверку за красивые глаза было обычным делом, а для некоторых сердобольных тетенек с не в меру развитым материнским инстинктом было чем-то вроде подвига. Таким образом, детишки могли благополучно просиживать штаны не только на парах, но и во время сессии, совершенно не переживая за свою успеваемость и так и не полученные знания. Так было до тех пор, пока в нашу жизнь порывом ветра и голодной кучкой студентов в столовую не ворвалось всеми любимое уголовное право. И нет, сам по себе предмет являлся довольно интересным, не говоря о том, что многие поступали на юрфак исключительно ради него. Но уж точно не ради преподавательницы, словно удав на кролика сейчас взирающей на паренька, выискивающего что-то в коричневых квадратиках пола. Агафонова Маргарита. Андреевна. Уголовница. Ведьма. Одно ее имя вселяло страх и покрывало ее личность туманом загадки и ужаса. Чего стоит неестественная худоба с очень сильно и необычно выделяющимися скулами, образующими идеальный кошачий треугольник? А ведь кошки — верные помощницы этих сверхъестественных созданий. Самое страшное, что мне даже показалось это… гм красивым. Я даже немного впала в ступор. Или, точнее, меня загипнотизировали ее глаза — то ли синие, то ли серые, то ли все вместе, пронзительные и знающие о тебе, кажется, абсолютно все. Что уж говорить про эту коварную ухмылочку, с которой она смотрела прямо на меня… Твою… магию! — Не знаю, Маргарита Андреевна, — заикаясь промямлил Валерик, готовый провалиться от стыда или страха как минимум сквозь землю или хотя бы на второй этаж, где мирно попивали чаечек наши преподы кафедры теории и права. — Эх, а вот Уголовный Кодекс… Мешает нам это проверить, так сказать, опытным путем, — вздохнула она, подняв в воздух вполне веселенькую книжечку с Российским флагом, гордо развевающимся на синеньком фоне. — Скажи ему спасибо. Ну ладно, садись, — женщина уткнулась в свой журнал, вынося приговор Смирнову и между делом ища новую жертву своих репрессий. Неожиданно у меня возникла мысль сползти под парту, молясь всем богам и дьяволам, чтобы эта опасная и загадочная женщина спросила кого угодно, только не меня… Боженька, ну пожалуйста!!! Я больше не буду бросать бумажки мимо урны, ругаться матом и, быть может, даже пропускать лекции по религиоведению! Нееееееееет! Взгляд — пугающий, но озорной — был направлен прямо на меня, словно дуло пистолета. — Ивлева? — мне кажется или ее голос изменился, превратившись из грозно-рычащего в приторно-сиропный, змеиным ядом грозясь заползти мне под кожу и высосать жизнь и мозг, который не мог уместить в себе всех статей УК РФ? — А ты в курсе, что тебе неплохо было бы ответить? Так сказать, разбавить солянку из пропусков и допов новым ингредиентом? Кстати, поведай-ка нам тайну своего непосещения моих пар пятого числа? Смертельная болезнь или приезд бабушки из Владивостока? — скалится. Изо рта, кажись, вот-вот слюна потечет. Ну ведьма, не иначе! — Маргарита Андреевна, — блин, как же страшно. Мамочка, роди меня обратно! Или уговори три года назад подать документы на другой факультет. И какую версию мне озвучить? Первую? Вторую? Или самую что ни на есть реальную — что мой инстинкт самосохранения не пустил меня на расправу? Ну, была не была. Набрав побольше воздуха в грудь и заранее прикинув кому завещать свой планшет и коллекцию из десятирублевых позолочено-серебряных монет, я наконец ответила: — Болела. С желудком что-то, — еле слышно произнесла я, для верности положив руку на живот. Я всерьез надеюсь, что она поверит? — Ну хорошо, что не с головой, — неужели? — и она благополучно сохранила в себе объем информации об убийстве в состоянии аффекта? — синие или хрен знает какие глаза сузились в коварную щелочку — тоненькую леску на моей шее, будто бы готовя мое убийство. В состоянии аффекта. Или я умру сама. Черт, черт, черт. И что я должна ответить? Чистосердечное признание смягчает наказание. Только это блеф. В законе нет этого обстоятельства, как смягчающего наказание. И значит, мне звездец. И мучительная смерть от агафоновских рук, нет, взгляда, которым она сожжет меня, как огнем священной инквизиции, на котором ее каким-то непостижимым образом не сожгли в тысячапятьсот хрен знает каком году. Надо собраться с мыслями. Так-то я знаю. Хотя, если по правда говоря — не очень. Очень не очень. Звонок, тихонько прозвеневший с другого крыла института, свидетельствовал о том, что мне несказанно повезло. Впрочем, когда речь идет об Агафоновой — Фортуна отправилась бы в нокаут, далеко и надолго. — Ну что, Таня, можно сказать, тебе повезло. Продолжим допрос на следующем занятии. На следующее — готовим всю тему до конца. Ну, кажись, пронесло, — облегченно вздохнула подружка, тяжело и со скрипом, на манер трехсотлетней технички бабы Веры, вылезая из-за парты. — Мне показалось или Марго сегодня какая-то реально добрая? — Да уж, — нет, доброй она не была никогда — даже на День учителя. Даже когда мы дружно вручили ей шикарный букет за полторы тысячи. Но сегодня вправду особо не зверствововала. Неужели в Аду амнистия? Ну, то есть в Хогвартсе? — Наверное, сожрала кого-то из студентов и благополучно переваривает. Или только собирается? — воспоминание о хищном плотоядном взгляде заставило меня вздрогнуть, еще сильнее не желая отвечать на следующем занятии про убийство в состоянии аффекта, которое грозило обернуться моим собственным гастрономическим убийством. Твою магию! — Мне точно не жить… — сокрушенно произнесла я, от бессилия готовая свалиться на пол, еще хранящий блеск трудов незабвенной бабы Веры. — А по-моему, ты ей нравишься. Ты видела, как она на тебя смотрела? Так бы и сожрала глазами, ей-богу! — заливисто засмеялась Милка, едва не получив от меня локтем — чисто в состоянии аффекта. — Не говори ерунды! Может, она и хочет меня сожрать, да. Как и всех. Но чтоб я ей нравилась… Такого просто не может быть! Это за гранью нашей и всех реальностей во Вселенной! Я еще могу поверить, что ей нравится круглый отличник Пятков или не отличница, но круглая хохотушка Маша в силу своих аппетитных форм, но я!.. Во мне нет ничего такого особенного, за что можно было бы заметить и полюбить. Так что, нет. Она просто-напросто перегрелась — погодка для октября вполне себе теплая. Или перепила вчера. — Да ладно. Надо надеяться на лучшее. Мысли материальны. Авось, наша уголовница тебя полюбит, поймет и помилует на следующем занятии. А пока пошли в буфет. Дабы не быть такими же худющими, как она. — И злыми, — вздохнула я, плетясь следом. Да. Ее слова бы Богу в уши. Полюбит… умеют ли вообще такие любить? Не знаю. И, честно говоря, не хочу знать. Сдам ее экзамен — и дело с концом. Как говорится: от греха подальше. Но к следующей паре лучше подготовиться, и как можно лучше — а то ведь с живой не слезет. Нечаянный взгляд обратился к подружке, отчаянно пытающейся собрать из гремящего содержимого своей сумки заветные тридцать рублей. Ох, не дай Бог…