Будет октябрь

Hexperos — Diadem of the Night Ночь холодна и плещется чернотой, набрасывая её на дома, ночь растекается по углам и тревожит сердце, припорашивая его сухой листвой. Гермиона прижимает руки к груди, удерживая ритм и наблюдая призрачное шествие. С каждым годом Беллатрикс требуется всё больше времени, чтобы добраться до неё, чтобы вспомнить путь. Потому теперь Гермиона разжигает костры, бросая в огонь яблоневые ветки, сухую траву и полынь, она не горит, но запах пылает наравне с огненными языками. Призраки бредут по дорогам, теряясь за поворотами. Воздух полнится волшебством, холодный и сладкий, Гермиона вдыхает полной грудью, но насытиться не может, не хватает самого важного. И нутро наполняет страх, что Беллатрикс не явится, не сможет отыскать её. Чтобы занять мысли, Гермиона с помощью магии ставит во дворе стол, под рябиновым деревцем, качающим тяжёлые грозди на своих ветвях. Они горят алым. Одна гроздь падает на стол, накрытый белой скатертью, и ягоды катятся по разным сторонам, но не падают на землю. Гермиона оставляет как есть. Выносит тарелки с угощениями, мёд и кувшин с грогом. Яблоки в карамели она ставит в середину стола, когда слышит тихий треск. Она замирает и на неё обрушивается поток ветра, захватывающего, пробирающего, на него отзывается всё её существо, словно и внутри ветер, в костях ветер, ворошит листья, ворошит память. Гермиона оборачивается и видит её, стоящую у невысокого забора, калитка отворена, над ней чёрное небо, обсыпанное звёздами, тёмные одежды развеваются от разбушевавшегося ветра. Блестящие чёрные глаза полны узнавания и того самого живого облегчения, какое бывает, когда развеиваются тягостные сомнения. — Я нашла тебя, — шепчет она, застывшая среди гиацинтов. Они смотрят друг на друга, и в этом мгновении собирается всё старое и дикое, осеннее и тоскливое, ажурное, как последние дыхание на рассвете. Гермиона идёт к ней мимо костров, мимо листвы и ветра, небо не имеет значения, и вокруг ничего нет, потому что она пришла, она узнала. Гермиона подходит к Беллатрикс, берёт за руку выше локтя и притягивает к себе, чтобы обнять крепко, почувствовать её всем телом, утыкается лицом в волосы, ловя остатки тепла и отголоски прежнего запаха. С каждым разом он всё слабее, как и тепло её кожи. Гермиона сжимает её крепче, вдыхая полной грудью и думая о том, как хочется защитить её. От ледяной пустоты, от безжалостных рук, вынимающих по осколку её сердца из груди. А потом она отстраняется, и Гермиона находит её руки, хрупкие и ледяные. Растирает пальцы, пытаясь вернуть им толику тепла, согреть. Держит перед собой, между ними, и смотрит Беллатрикс в глаза. Время то замирает, то пускается вперёд, разрываясь, стираясь в труху. Она слабеет, Гермиона видит, и сердце заходится от боли, от страха. От подбирающегося чувства обречённости. Падают листья и яблоки. — Идём, — говорит она твёрдо, ощущая, как в груди расползается внезапное чувство уверенности. Решение будто приходит само. Это должно случиться сегодня. Она готова. Она ведёт Беллатрикс за собой, оставляя накрытый стол и костры на разорение ветру. Пусть празднуют призраки, а живым предстоит целая жизнь длиною в ночь. А в доме пылает жар камина, озаряя всё оранжевым теплом, пахнет мокрой древесиной и пирогами. Но Беллатрикс отказывается есть. Её бледная кожа сияет в отблесках огня, сплавленного со светом луны. Хрупкость пронизывает её с головы до ног. Она слабеет и всё больше оставляет хозяину пустоты. — Я согрею тебя, слышишь? — в голосе Гермионы застывает мольба. Она ведёт Беллатрикс в спальню, где потолок усеян звёздами и планеты становятся в ряд. Она снимает с Беллатрикс платье и плавит кожу теплом. — Холод больше не тронет тебя, возлюбленная. Она шепчет, и шёпот переливается в пространстве. Глаза лихорадочно блестят, клятвы звучат — острее лезвий, и верится ей, и пышет надеждой. Гермиона целует уголок её губ, ласкает губами линию подбородка, оставляя вспышки тепла. Накрывает губы и Беллатрикс отвечает — помнит, каково это. — Я должна быть здесь, — выталкивает она через раскрытые губы Гермионы и точно ловит языком собственные слова. Постель под ними мягкая, наполненная сплавом тепла и памяти. Ночь тихо плещется, качая на своих тёмных волнах искрящееся, пульсирующее. Женщины, поглощённые взаимодействием, сливаются с полумраком, и кажется, что они и сами часть чёрного полотна. Дом расцветает множеством запахов, накидывает их, как шали, и тревожит бахрому. Гермиона захватывает чужие губы ртом, внимая вкусу и отторгая разум, ибо остаются лишь чувства, только острое и болезненное, сладкое и такое томное, что загустевает на губах, растирается в поцелуе. Губы Беллатрикс мягкие и горячие, будто в них сошлось последнее её тепло, смыкаются и разжимаются в попытке ощутить как можно больше, и тогда Гермиона касается их языком, плавно водит, очерчивая контур. А в груди бьётся неистово и хочется вынуть, успокоить, да только нет такой магии, что уняла бы этот трепет, искоренила бы дрожь, изломавшую тело. Беллатрикс следует за Гермионой инстинктивно, пробуя в попытке вспомнить, как ей нравится больше всего, и внутри всё замирает от не сравнимого ни с чем восторга. И плечи обнажаются под горячими ладонями, волосы спадают на лицо, дышится томно и часто, каждое прикосновение играет на кончиках пальцев подобно разрядам тока, он прошивает тело, струится под кожей и возвращается обратно. Беллатрикс тянет Гермиону на себя, не понимая, как люди выносят это чувство, будто всё взрывается внутри, распадается на мелкие частицы и вспыхивает, бесконечно вспыхивает. А всюду пахнет травами и сладостью запеченных под мёдом яблок, и вот плечи Гермионы истекают нежностью под обжигающим ртом. Беллатрикс пробует, живёт на ощупь, и всё вокруг становится вязким, раскалённым, переливается на коже. Беллатрикс целует выгнутую шею, сдавленно рычит, и вдруг плоть Гермионы вспыхивает от укуса, болезненного и одновременно саднящего какой-то особой сладостью. Беллатрикс затихает, продолжая сжимать ртом место, где шея переходит в плечо, и Гермиона обхватывает её затылок руками, прижимая ближе. Она знает, что так нужно им обеим. А потом Беллатрикс долго и нежно целует это самое место, воспалённую кожу, забирается пальцами под волосы, трогая впадинку на затылке, и что-то сбивчиво шепчет, Гермиона не понимает, но чувствует, и от этого сердце совсем сходит с ума. Где-то за дверью шепчутся призраки. Изнывают от желания войти в дом, получить хоть каплю недоступного им тепла, ощутить любовь. Беллатрикс тяжело дышит, её тело бьёт дрожью, и Гермиона больше ни о чём не просит. Они просто лежат, обхватив друг друга руками. Усталость расползается, как змеиный клубок, и томность бессилия накрывает их подобно куполу, куда не проникнуть. А Беллатрикс всё продолжает чувствовать: тепло кожи, слитой с её собственной, мягкость дыхания, тревожащего ямку внизу шеи. Запах волос, хранящих ягодные ноты вперемешку с зеленью. И пальцы, перебирающие её собственные. — Ты больше никуда не уйдёшь, — вдруг произносит Гермиона, голос её кажется вымученным, словно за эти несколько моментов она прожила целую жизнь. Это вызывает у Беллатрикс тревогу. — Ты знаешь, что я не могу, — отвечает она, опуская руку на спину Гермионы и поглаживая, откуда-то доносится запах мяты. — Тот, что с холодными руками, придёт за мной. Ему нельзя видеть тебя, — она вдруг принимается шептать, словно охваченная страхом или огнём, — он захочет тебя себе. Ему нельзя сюда. Гермиона накрывает её своим телом, будто бы давая обещания, что ничто не страшит её, ничто не отнимет Беллатрикс у неё, ни одно живое и неживое существо. И лежат они так долго, пока Гермиона рассказывает Беллатрикс историю о мальчике, ставшем зверем, чтобы спасти возлюбленную, и убившем её однажды, потому что звериное сердце оказалось неспособным помнить о любви. Беллатрикс плачет. — Хочу показать тебе, — тихо произносит Гермиона, когда ночь подходит к середине и изнывает у окна. Беллатрикс сидит на подоконнике, Гермиона стоит рядом, крепко держа её за руку. Где-то в тени яблоня щёлкает ветвями, забрасывая землю яблоками, те с хрустом катятся и теряются у корней дерева. Пахнет мокрой землёй, свежей краской и соком перезревших яблок. Ещё совсем немного жжёной сухой травой. Беллатрикс то смотрит на Гермиону в ожидании, то начинает оглядываться по сторонам, прислушиваясь, может, она должна понять сама, чего Гермиона ждёт или что ей нужно заметить. Небо ясное, сверкающее звёздами. Такая бархатная чернота, что хочется провести рукой. Беллатрикс вытягивает ладонь, но так и не касается небесной мякоти. — Чего мы ждём? — не выдерживает Беллатрикс, заглядывая Гермионе в лицо. Та только улыбается, молча отходя чуть дальше, и берёт волшебную палочку. Всё вокруг словно приходит в движение. И звёзды кажутся ярче, ближе и только когда они начинают виться над её головой, Беллатрикс понимает, что это не звёзды. — Светлячки, — говорит Гермиона, широко улыбаясь и рисуя в воздухе узоры, которые тут же обретают физическую форму в виде светящихся насекомых. Беллатрикс смотрит с восхищением на эти земные звёзды и думает, что нет ничего прекраснее, чем Гермиона, подсвеченная этим живым золотом. Разве можно это забыть? Они вьются вокруг Гермионы, заставляя сиять и её. — Говорят, что светлячки появились, когда девушка с луны, вышедшая вослед за любимым в дикий, сумрачный лес, сбилась с пути и молила мать проложить ей дорожку к тому, кто взял её сердце. И тогда луна сбросила горсть своих слёз, и те, впитавшись в землю, ожили и поднялись с земли, чтобы до скончания веков указывать путь к любимым. Гермиона снова взмахивает палочкой, и живые огоньки зажигаются повсюду: в цветах, среди деревьев, украшают сад, крышу дома, их так много, что всё это кажется сном, которые снятся каменным статуям, не ведающим о жизни. И время в этом месте оживает, клубится памятью, сверкает картинками в подсознании. И видят они одно и то же: тысячи протоптанных троп, сотни угасших звёзд, встречи и самые дикие прощания. Ладонь находит другую ладонь, сжимает и, кажется, что всё прожито было ними раз за разом. Вот дочь луны, идущая за светлячками к своему сердцу, вот мальчик, держащий на руках мёртвую возлюбленную.  — Так вот что такое любовь, — говорит Беллатрикс, подведённая тем же золотым сиянием, что и Гермиона. И поцелуй выходит сладким, как карамель, застывшая на яблоках. Беллатрикс засыпает перед утром. Пусть ей достанется хотя бы земного сна. Гермиона понимает, что время пришло и ждать больше нельзя. В следующий раз Беллатрикс может её не узнать. Пустота высосет её. Она готова, у неё есть всё, что нужно. И она попрощалась с друзьями. Снять маску при помощи древнего заклинания — ничего не стоит. Гермиона в этом хороша. Не смотреть на Беллатрикс при этом гораздо сложнее, но она справляется. Она выходит в сад, крепко держа маску в руках. Встаёт между кучами пепла, оставшимися от костров. Глубоко вдыхает и надевает на себя маску. Кожу обжигает ледяное прикосновение. Боль пронзает каждую клеточку её тела. В груди леденеет, стынет, словно плоть врастает в глыбу льда. Страх приходит мгновенно, но она не отступается. Только не теперь. Кто-то приближается, становится только холоднее. Гермиона едва способна пошевелиться. — Такая отважная, — шепчет низкий скрипучий голос, в котором звучит насмешка. Смерть предстаёт перед ней костлявая и дряхлая под старой, истлевшей магией. — Зачем звала, смертная девочка? — спрашивает она, переливаясь, словно пространство вокруг неё зыбкое, неплотное. Она вглядывается в лицо застывшей Гермионы и щурит глаза во впалых глазницах. — Аа, вижу, — шипит она, подходя ближе, — ведьму свою хочешь вызволить. Маску мёртвого надела. До тебя никто не додумался, что надевать вещи с мёртвого — кликать смерть. Она смеётся, и от неё расходится поток холодного воздуха, наполненного бальзамическим запахом увядания и пыли. Двигается смерть как паучиха, учуявшая жертву в паутине. — Да, — резко произносит Гермиона, следя за передвижениями старухи. — Что дашь взамен? — Память обо мне. Отпрянув от удивления, смерть приближается снова. Протягивает костлявую руку и касается лица Гермионы, прямо по линии, куда впилась маска. — Каждый, кто любит меня — забудет, кто я. Каждый, кто знал меня — забудет, кто я. Останемся только я и Беллатрикс. — Не было Гермионы Грейнджер, не было героини волшебной войны. Мальчик-который-меня-обманул был сам в своём пути. И тот, что любил тебя, никогда о тебе не знал, — мечтательно произносит смерть. — Ты хорошо подумала? Она стоит такой жертвы? — Да, — не колеблясь, отвечает Гермиона, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Ты будешь встречать их, но они никогда о тебе не вспомнят, — предостерегает Смерть. Гермиона быстро кивает, и смерть говорит снова, — я люблю красивые жертвы. Вы, смертные, до того порой трагичны и самоотверженны… Она молчит какое-то время, рассматривая Гермиону, а затем, срывает с неё маску, тут же закрывая рот ладонью, чтобы заглушить крик Гермионы. Долго смотрит ей в лицо, а затем говорит, и звук этот как шипение змеи: — Я отпускаю её. Всё меняется в один момент, Гермиона вдруг понимает, что стоит одна. В небе занимается рассвет, а былое видение рассеялось, словно сон. Она бросается в дом и едва не кричит, видя по-прежнему спящую Беллатрикс. Живую, настоящую. Она забирается к ней на постель и долго рассматривает лицо, запечатлевая каждую черту. Печаль кружится в сердце, потери свербят в груди, но Беллатрикс сейчас и здесь. А остальное она сможет пережить. Впереди ноябри, нескончаемые, беспрерывные. Впереди забвение всего мира и одна неугасающая память. — Я обещала, что ты останешься навсегда, — шепчет Гермиона, слыша плач уходящих призраков, в то время как её собственный излучает жизнь и тепло. Мир просыпается, не помня Гермионы Грейнджер.