Одержимость

                    Я неделю не ходил в школу. Я стал кухаркой и прислугой. Удивительно, но Берги не сильно сопротивлялись. Евгений Борисович, мне кажется, даже не заметил, что мамы нет. Живя в Ходженте, я научился делать плов, шурпу, каймак и даже пирожки самбуса. А кофе сварить и пюре взбить — вообще ерунда. В первый же день я встал в шесть, вымыл кухню и приготовил Бергам завтрак, накрыв в столовой. Дядя Гриша, увидев мои потуги вымести крыльцо, забрал у меня метлу, пообещал домести. Обнял как отец и сказал: «Вот мне–то сына бог не дал! Держись!»       Вскоре в кухню прибежал Дан и заорал на меня, отбирая тряпку:       — Прекрати! Иди, одевайся, я отвезу тебя в школу!       — Не поеду, мне несложно, я поработаю, чтобы место мамы никто не занял.       — Чёрт! Упрямый сосунок!       Он тоже не пошёл в универ. Сидел по–турецки в креслах разных комнат и напряжённо наблюдал, как я прибирался. Потом возил к маме в больницу на своей «хонде».       И так всю неделю. Единственным разнообразием был визит Шизы. Мы базарили у ворот. Он беспокоился, что спектакль может быть сорван. Я пообещал, что буду. Ромка вдруг засмущался и, заикаясь, мне сказал:       — Мы тут с ребятами денег тебе собрали, чтобы ты от этих Бергов не зависел, ну, чтобы маме помог, вдруг что оплатить нужно. Возьми.       — Спасибо! Я так рад, что у меня есть друзья.       Ромка доволен. Я взял деньги.       Но в комнате меня поджидал Дан.       — Что ему нужно было? — зашипел псих.       — Просто поговорить.       — Врёшь! — он подскакивает и обшаривает мою одежду, вытаскивает деньги из кармана. — Зачем тебе деньги? Ты что, попрошайка? Я не дал бы тебе денег?       — Твоих денег мне не надо. Ваши деньги мы зарабатываем.       — Зачем же у чужих людей просить?       — Именно поэтому и не прошу у тебя!       — Блядь! Ты… ты… — он задыхался от злости, — молокосос и ушлёпок, ты будешь брать деньги только у меня!       Потом он порвал купюры, переданные Ромкой, и бросил мне в лицо.       ***       Когда маму выписали, у меня были последние новогодние счастливые каникулы в жизни. Во–первых, Берги укатили во французские Альпы. Во–вторых, маме в пустом доме становилось стремительно лучше. В–третьих, мы показали свой спектакль в школе и с большим успехом. В–четвёртых, на сам Новый год мы отправились в гости к дяде Грише. У него толстая–претолстая жена и две дочки–близняшки, младше меня. Было весело, обжорно и уютно, как будто дома. Почти каждый день мы шлялись с Шизой по всяким каткам. Ромка взял на себя обязательство меня научить кататься на коньках. Капец, я весь в синяках от этих падений! Даже на подбородке красуется фиолетовый бланш! Я почти забыл, что где–то есть псих.       ***       И вернулся он неожиданно. Я проснулся от того, что с меня сдёргивают одеяло!       — Мам! Ну, завтра ведь только в школу, — заныл я, не открывая глаза. — Ещё рано!       Чё–то мама молчит? Открыл глаза, блядь! Дан! Смотрит на меня изучающе, я вообще–то только в труселях! Он увидел, что я вылупил глаза, и практически заорал:       — Тебя кто–то бил?       — Н–н–не–е–ет… Тебя же не было… — заблеял я, пытаясь всё–таки накрыть своё тельце спасительным одеялом.       Он кидает одеяло за себя.       — А это что?       Дан лапает меня за коленки, бёдра, локти, подбородок, короче за синяки.       — Кто это сделал? — продолжает психоз Дан.       — Да никто! Я сам себя истязал! — уже так же психую я и пинаю его в живот. Йо–хо! Пусть меня даже убьют за это, но я достал ублюдка! Он стоит и ловит воздух! Нагнулся, падла! Больно? Больно!       Правда, моя радость длится недолго: Дан справился и буквально прыгнул на меня, вдавив собой в матрац, блядь! Зачем он так близко? Пахнет тут своей хвоей!       — Ты в следующий раз меня попроси! Я истязаю более эффективно! Откуда синяки, придурок?       — На катке заработал, слезь с меня! Учился кататься!       — Ты не умеешь на коньках кататься? — изумлённо поднял брови Дан, при этом подминая меня под себя, сгребая моё тельце в жалкую кучку.       — Слезь с меня.       — Давай я научу!       — Слезь с меня.       — Я всё–таки хоккеист.       — Я говорю, слезь с меня!       — Я не позволю тебе падать. Буду нежен.       — Слезь с меня! Я сейчас буду орать!       — Чем? — и заглатывает мой рот своими похотливыми горячими губами, засасывает так, что, по–моему, у меня голова от подушки оторвалась. — Чёрт, я так соскучился…       — А я — нет! Слезь с меня, урод.       — Ладно, не вопи, — и он действительно поднимается и, уже уходя, мне говорит: — Я вообще–то поздороваться приходил… Мы только приехали.       ***       У этой милой утренней сцены было продолжение. В виде нескольких мучительных походов на каток. За меня взялись! Конёчки мне завязывает, шапку натягивает, кружит вокруг испуганного таджика на льду, почти не ржёт над падениями. Одно дело — весело падать, цепляясь за Ромку, другое — бояться цепляться за Дана и поэтому не падать. Этот учитель–мучитель ещё и гордился мной:       — Ну, не настолько всё плохо. Осталось тройной тулуп разучить!       На третьей вылазке я уже задумывался, как бы так брякнуться, чтобы что–нибудь незначительное сломать и от ледовой пытки избавиться? Но ручища Дана всегда меня перехватывала за сантиметр до льда, так что все планы насмарку…       Спасла учёба! У меня появлялись поводы не ходить на каток, да и у Дана ВУЗ серьёзный, тут только блатом не обойдёшься.       В общем, благодаря Дану ледовые рекорды стали мне неинтересны, впечатления о зимних видах спорта напрочь испорчены. Он умел испортить всё, что приносило мне радость.       ***       Например, он испортил мне шестнадцатилетие. Если честно, то раньше я не отмечал дни рождения, только в детстве в Ходженте. Но то несчитово! Там были какие–то утренники с пловом для взрослых! А в этом году у нас с мамой образовалась заначка, и я пригласил троих друзей в «Запой» — караоке–бар. Бар правильный, до восемнадцати — спиртного ни–ни! Поэтому мы здесь именно для караоке, ну и так — перекусить. Столик номер семь. Выбираем песни, хохочем. Андрюху всё время тянет на шансон. Я, блин, таких песен и не слышал никогда, а он и без фонограммы запевает с места, про какие–то ходки и фраеров. Умора! Как он это душевно выводит! Но на сцене мы всё–таки шансон не пели, орали «Зверей» и «Дискотеку Аварию» — суперинтеллектуальный выбор! Зато весело! Зажигали примерно пару часов. Пока я с ужасом не увидел, как на сцену выходит Дан и с ним ещё какой–то парень…       Блин! А он не просто выходит, а объявляет, что песня — подарок на день рождения его «зайке»… которой сегодня шестнадцать лет… и у которой зелёные глаза… Я их (глаза) тут же закрыл, и захотелось провалиться к чёртовой матери! А эти двое ещё и запели песню, которую я уже вроде бы и слышал:       Я выбросил её из сердца.       Как камень застряла между висками, сука.       Терзает мне душу своими рывками,       Как выжившая после цунами суша.       Рою тоннели в своей пещере,       Похож на кощея, глаза опущены.       Жду, как в больнице, часов посещения,       Каждый день — копия предыдущего.       Ты кому-то достанешься,       Без меня ты останешься,       Время, конечно, рассудит,       Но кто ещё так любить тебя будет?       Ты, как кошка бездомная,       Лезешь в пропасть бездонную.       Ну, лови мои маяки!       Какая ж ты всё-таки...*       (* Мачете (Токио) — Между висками)       Парни сидели, рты открыв, они ведь не дураки. В курсе, по–моему, вся школа, что Дан меня преследует. Я даже взглянуть на них боялся. Истерить тоже глупо. Я встал и пошёл вон.       Меня шатало. На улице догоняет Шиза, надевает на меня куртку:       — Сень, да не парься ты так из-за долбоёба! Он ведь и добивается этого, чтобы втереться к тебе в душу! Он бесится, а ты наплюй!       — Ромка, я так от него устал, он вынес мне мозг за эти пять лет! Что я ему сделал? Сколько можно портить мне жизнь? Я обхожу его как только можно, стараюсь не пересекаться! Так нет, он… он травит меня, душит, ломает… — Я никогда не говорил об этом с Шизой, только так, намёками. Ромка тут же перестроился с ободряющего тона:       — Сеня, мне кажется, он одержим тобой, как наркоман… и это не лечится… он та–а–ак смотрит на тебя!       — Ромка, — совсем тихо, шёпотом говорю я другу, — он меня трахнуть хочет… мне страшно.       — А если его родичам сказать?       — Бесполезно… для них он «Да–а–анечка», а не «пси–и–их», как для меня.       — А брату позвонить.       — И чё, приедет?       — А в полицию?       — Это только после…       — Блин, Сенька! — друг обнимает меня, хлопает по спине.       Вдруг толчок в спину. Мы с Шизой летим вперёд. Опять он! Злющий, глаза ледяные, губа дёргается. Пинает Ромку, толкает его, наступает на него, шипит. Я срываюсь, висну на ублюдке, кричу ему:       — Не смей! Это мои друзья! Ты делаешь только хуже!       И Ромке:       — Уходи, Шиза! Я справлюсь!       Ромка не уходит, кричит:       — Я не могу уйти! Он больной! Он псих, тебе нельзя с ним оставаться.       Дан легко сбрасывает меня с себя и опять прёт на Ромку:       — Ах ты, сучонок! Это ты решаешь, с кем ему быть? Я отъебошу тебя, будешь кровью харкать… Да если ещё раз я увижу тебя рядом с Сенькой…       Нет, я не могу этого допустить! Прыгаю на Дана, захватываю его шею, прижимаюсь к щеке, обнимаю, крепко–крепко:       — Тс–с–с, Дан, — почти интимно шепчу ему, — я с тобой, я тут, я твой, Ромка ни при чём… тс–с–с…       Трусь щекой о его щёку, прижимаюсь всем телом к пахнущему водкой ублюдку, и он действительно обмяк, обвил мою спину руками и перевёл взгляд с Ромки на меня. В глазах растаяло — не лёд, а водичка.       — Ну… — я всем телом толкаю его назад. — Пойдём домой.       Я обнимаю его за талию и увожу от Шизы, успеваю оглянуться: друг ошарашен, но он всё правильно понял — я вижу это по его лицу и по его позе…       Около «Запоя» нас ждёт машина, рядом приятель Дана. Парень выбрит налысо, на носу круглые очечи и лицо смешливое, и даже вроде доброе, он радостно говорит:       — Значит, нагнал жертву! Ну, ты псих, Дан!       А потом мне:       — Привет, я Макс! А у тебя день рождения, значит! Ну, будь счастлив, что ли! Домой вас везти?       Я киваю. Дан садится со мной на заднее сидение и даже не лезет ко мне.       — Лихо ты меня, — тихо говорит он, когда мы уже проехали полпути. — А что же не поцеловал? Эффект был бы сильнее.       — Обойдёшься!       — Почему меня не пригласил на день рождения?       — Ты знаешь почему.       — Потому что напьюсь?       — Потому что ненавижу!       Дан закрывает глаза и откидывается назад. Курносый Макс присвистнул и выговорился наконец:       — Нифига себе, высокие у вас отношения!